Снег и дикая слива

      В заведении Мадам Цзинь «Нефритовый лотос» как всегда было оживлённо.       Гости госпожи дома соблазна и трёх искусств привычно развлекали себя сладким цветочным вином и созерцанием прекрасных танцев.        Изголодавшиеся по женской ласке и заботе господа, среди которых нередко можно было встретить военных или учёных мужей, с улыбками вкушали поданные изящными девушками яства и восхищённо наблюдали, как с верхних этажей по бесчисленным лестницам туда и обратно спускаются прекрасные бабочки — соблазнительницы в лёгких газовых нарядах.       В большом зале, или как его шутливо величали гости — «чайном павильоне», завлекающие шуршали шёлковые ленты, то и дело игриво хлопали веера, лёгкий звонкий смех раздавался то тут, то там.       На верхних этажах «Нефритового лотоса», время от времени, от стен, обшитых не дешёвой расписной тканью и обитых лаковым деревом, отскакивали сладкие стоны блаженного удовольствия.       В дальних комнатах, намеренно скрытых от глаз посетителей, звонким ручейком переливались радостные перекликивания совсем ещё юных и неопытных воспитанниц мадам Цзинь.       Только в покоях Сюнь Сюэмина, отделённых от общего дома слоем драпировок и стройным рядом ширм, не было слышно ни отзвука всеобщего веселья. Лишь палочка благовоний с треском догорала, нарушая незыблемую тишину.        Покинув однажды Холодный дворец, бывший наложник оказался заложником дома удовольствий. И пусть по началу услужливая хозяйка «Нефритового лотоса» встретила своё новое приобретение, точно сына, вернувшегося с войны героем, и одаривала вкусной едой, дорогими тканями и украшениями. С течением времени добрая и щедрая матушка Цзинь обернулась злобной и жадной до лянов мачехой.        И сезона не прошло, как переданный под опеку госпожи Сюнь Сюэмин был вырван из отдельных, хорошо сделанных под его вкус покоев, и переселен в скромную «соловьиную клеть».       И двух сезонов не минуло, как его личная свобода и честная работа, состоящая из развлечения гостей тремя основными видами искусств: музыкой, поэзией и живописью – была упразднена. А на её место пришла новая обязанность: обслуживать дорогих клиентов приватно.       Изредка госпожа Цзинь дозволяла Сюнь Сюэмину выступать в качестве музыканта, играющего на гуцине, в чайном павильоне. Впрочем, едва находился клиент, желающий лично разделить чай или вино с бывшим императорским любовником, на смену плачущему перед гостями гуциню тут же приходила бодрая эрху.       Поначалу люди, ищущие внимания Сюнь Сюэмина, находили радость в простом общении с ним. Они могли провести ночь за учёной беседой или неспешной игрой, но вскоре даже самые скромные и благовоспитанные гости покоев бывшего наложника, словно познав всю силу и власть их серебра, желали скорее разделить с ним ложе.       Точно не ясно: покорность судьбе или же покорность дающей хлеб руке впервые заставили всегда холодно отказывающего подобным мольбам Сюнь Сюэмина согласиться, однако с того самого момента, как однажды он безмолвно кивнул, постель его всегда была кем-то занята.        Первый опыт соития с незнакомцем был страшен, однако бывший наложник перенёс его с высоко поднятой головой и пустым сердцем.       По утру юные воспитанницы и опытные нюйгуй с привычным им озорством донимали Сюнь Сюэмина, пытаясь выяснить понравился ли тому его клиент, однако ответом им было бесстрастное, словно сокрытое карнавальной маской, лицо. Такое же лицо встречало девушек всякий раз, когда с восходом солнца клетку пленника весеннего дома покидал очередной довольный мужчина.       Наверное, потому вскоре озорницам стало скучно и они вовсе предпочли не подходить к нему.        Молодой и красивый Сюнь Сюэмин поначалу манил их к себе подобно ароматному бутону. Природное обаяние и чарующая наружность братца Сюнь заставили уверовать наивных девушек в его весёлый и лёгкий нрав. Однако то был обманчивый туман, за которым находился безучастный, далёкий от мира суетливых людей, точно сянь жэнь с горы Пэнлай, отшельник.       Отрешённый и немногословный императорский любовник быстро стал для них забытой сплетней, устаревшей заколкой.       Так и не раскрыв его натуры, не познакомившись с ним ближе, за глаза все обитатели «Нефритового лотоса» стали называть Сюнь Сюэмина «маленькой белокожей марионеткой» или «фарфоровым принцем».       Фарфоровый принц сидел на плетёной циновке подле маленького чайного столика и покорно ожидал очередного гостя. Нет, на этот раз двоих.       Единственным, что тревожило его недоступные никому мысли, было то, что комната была слишком мала, а чая едва ли хватало на вторую порцию.       Впрочем, услужливая госпожа Цзинь, что всегда крутится где-то неподалёку, наверняка сможет разрешить эту маленькую проблему. В таком случае, не стоило более держать в голове что-либо.       Сюнь Сюэмин терпеливо расправил складки своих обыденно белых одежд и бегло скользнул взглядом по маленькому бронзовому зеркалу.       Как и прежде в облике не находилось изъянов. Разве что ранее прямые и тяжёлые, словно водопады, волосы вновь пошли непослушной волной. Но с этим давно ничего нельзя было поделать. Как ни старались служанки, коим было вверено следить за обликом бывшего наложника, им не удавалось вернуть роскошному чёрному шёлку прежний вид.       Виной тому была повышенная влажность.

***

      «Нефритовый лотос», подобно настоящему цветку лотоса, в обособленном уединении возвышался на небольшом островке посреди огромного искусственного озера. С трёх сторон света: Востока, Запада и Юга – к занятой усадьбой суше тянулись широкие лунные мосты, связывающие сверкающий огнями подвесных фонарей дом удовольствий с шумными улицами столичного города.       Яркое и приковывающее внимание строение, казалось, нарушало все принципы Фэн-шуй. Однако на самом деле ни один элемент заведения не был случайным.       Даже окно покоев Сюнь Сюэмина, расположившихся в с северном крыле, выходило аккурат на прогреваемую солнцем и охлаждаемую луной водную гладь в соответствии с учением о пяти элементах.       Насыщенный сыростью воздух денно и нощно посещал молодого человека, смягчая его лёгкие, кожу и отчаяние.       Случайно пойманный однажды взглядом умиротворяющий вид тоже способствовал некоторому смирению Сюнь Сюэмина.       Из небольшой открытой галереи, что как раз проходила над отведённым ему для прогулок и отдыха с господами двором, открывался обзор не только на безмятежную воду, но и на небольшой деревянный причал на бамбуковых сваях.       Наспех сооружённый минувшей весной по приказу мадам Цзинь для развлечения гостей прогулкой на лодках, он сильно выбивался из пёстрого окружения. И таил в себе какую-то поэзию.       В особо тяжёлые дни, когда незримое уныние сковывало Сюнь Сюэмина, наплывая непонятной тоской, он брал свой драгоценный каллиграфический набор в тяжёлой шкатулке и тенью брёл в галерею. Там он усаживался за низкий столик, аккуратно откидывал рукава ханьфу и время равное одной выпитой чашке чая молча смотрел на пристань и жмущиеся друг к другу суденышки.       В голове молодого человека складывались строки, с кончика языка срывались тихие слова, руки поглаживали крышку заветной шкатулки, но не доставали кисть. Не растирали тушь. Не раскатывали шёлк.       Сюнь Сюэмин не стремился что-либо записать. Зачем. Вся сложенная им поэзия повисала в воздухе и бесследно таяла под мерное качание лодочек в искристой ряби озера.       То был просто ритуал. Обряд успокоения раненной души. Маленькая церемония так необходимая телу и разуму, но, увы, в последнее время недоступная из-за постоянной занятости.

***

      Взор бывшего наложника оторвался от бронзового зеркала и затравленно метнулся к шкатулке, стоящей подле.       Как долго он к ней не прикасался?       Мгновение – рука, словно зачарованная, потянулась к заветной крышке, но остановилась на полпути, едва оцарапав кончиками ногтей воздух. — Сюнь-шэн, – внезапно раздался бодрый женский голос вместе с шелестом бисерной шторы, – ваша покорная служанка готова принести извинения за то, что потревожила вас. Но мадам Цзинь велела сопроводить в покои господина почтенных гостей.       Семенящий топот маленьких ножек и спустя один вздох из-за створок ширмы с поклоном выскользнула стройная, словно ива, служанка.       Эту хрупкую и необычайно хорошенькую женщину, облачённую в скромное зелёное платье, можно было бы принять за одну из местных прелестниц, если бы не загорелая кожа и лишённое особого изящества и грации тело. — Раз гости уже здесь, то я с радостью их приму. Прошу, служанка Ма, пригласите господ в мою скромную обитель.       Женщина молча кивнула маленькой головкой и, с поставленной услужливой улыбкой, удалилась. Не успела занавеска сомкнуться за её спиной, как из-под стеклянных капель, пыля сапогами, вынырнули двое. — Мин-Мин, как же сложно увидеться с тобой, – горестно вздохнул рослый юноша с ласковым лицом и очень большими чёрными глазами. Помедлив, он с наивным воодушевлением, с каким дети делятся между собой впервые пережитым, добавил: — Пришлось заплатить этой жадной старухе Цзинь намного больше обещанного, но это ничего, Мин-Мин. Обещание, данное тебе, стоит тысячи золотых слитков! Мадам Цзинь сильно продешевила забрав с нас всего три золотые нитки.       Симпатичный, но какой-то нескладный, человек, с головой пухлощёкого ребёнка и телом закалённого в суровых тренировках солдата, в один шаг преодолел расстояние до прибывающего в замешательстве Сюнь Сюэмина.       Рухнув коленями на циновку рядом с Сюнь Сюэмином, он едва не снёс хрупкий чабань вместе с посудой. Бывший наложник чудом успел защитить глиняный чахай и шуйху от падения.       Ни сколько не заботясь о сохранности чайной утвари в целостности и покое, мятежный гость порывистым движением схватил руку, поддерживающую чайник, и потянул на себя. Увлекая податливый стан вперёд, незнакомец с жаром прижал его к широкой груди и крепко обнял за плечи. — Как я рад, как я рад! – выкрикивал он, пытаясь одновременно гладить и хлопать по спине захваченного в своеобразные путы человека.       Сюнь Сюэмин не сопротивлялся порыву чувств и панибратству незнакомца. Он ничего не говорил. Не обнимал в ответ. Только лишь деланно-нежно перебирал мягкие нити чужих, собранных в тугой хвост, волос. И пустым взглядом смотрел на второго гостя. — Лянь-ди...– нервно прочистил горло спутник "маленького солдата". Осознав всю неловкость и неправильность момента, он пристыженно опустил голову, подкрался к детине, крепко схватил за воротник и, с лёгкостью сдувания пушинки, отволок в сторону. — Чжи-сюн, что ты делаешь! – возмущенный голос, точно тяжёлый меч, с характерным свистом рубанул воздух. — Спасаю непутёвого мальца от позора, – спокойно вывел обладатель обсидиановых глаз и безупречно прямых бровей.       Одетый в расшитый клубящимися по рукавам облаками халат цвета спелой сливы, длина которого достигала ровно уровня лодыжек, мужчина, в отличии от своего нескладного спутника, отличался изысканными чертами и чрезвычайно белой кожей.       Стройная и непоколебимая осанка говорила о благородном происхождении и строгом воспитании. Однако живое одухотворённое лицо, лишённое напыщенности и снобизма, выдавало в нём простого, приятного и лёгкого в обращении человека. — О каком позоре говорит Чжи-сюн! – тёмные глаза расширились в непонимании происходящего, с губ сорвался абсолютно непроизвольный возглас: – А? Разве ж этот братец сделал что-то предосудительное! — Конечно, – хлесткий, но по-отечески заботливый, укор сорвался с губ, — Лянь-ди беспокоит человека совсем не знающего его. Ему бы стоило выказать хоть каплю почтения и представиться прежде, чем бросаться на шею. — Как это не знает? Что за вздор! Мин-Мин, скажи же этому человеку, что знаешь меня. Иначе этот братец будет чувствовать себя действительно неловко.       Едва тиски рук исчезли, Сюнь Сюэмин с облегчением вздохнул. Со сдержанной улыбкой он поднялся на ноги и уронил: — Это человек боится расстроить братца, но он в самом деле не знает его. Быть может наши пути пересекались, но сейчас это лицо ему незнакомо. — Как так, как так? – лицо "маленького солдата" приняло несчастное выражение. — Почему я помню красивое личико Мин-Мина спустя многие весны и осени, а он позабыл моё, хотя обещал, что никогда не перестанет помнить. — Этому человеку жаль, возможно если братец напомнит своё имя, то он его узнает. — Неужели этот младший кузен так сильно изменился, что Мин-Мин не улавливает в нём ни единой родственной черты? — Младший кузен? – неподдельное удивление проступило сквозь маску спокойствия Сюнь Сюэмина.       Знакомая фамилия Лянь, невзначай озвученная спутником детины, уже успела насторожить его. Однако вопреки всему, он упорно старался игнорировать неудобную правду, притаившуюся где-то рядом, и списывал всё на очевидное недопонимание. — Приглядись-ка, Мин-Мин. Но приглядись получше! –"маленький солдат" вновь практически прижался к Сюнь Сюэмину, позволяя ему в мельчайших деталях осмотреть себя. — Начинаешь улавливать семейное сходство? — Хватит глупых забав! – не выдержал второй гость ребячества друга. – Просто назовись уже, воин Лянь. Или я сам нас представлю. — Этот братец очень расстроится, если Чжи-сюн вмешается в долгожданное семейное воссоединение! – совсем не желало сдаваться взрослое дитя. — Воссоединение, – только и смог тихо повторить Сюнь Сюэмин, вовсе потерявший нить их скромной беседы.       Выразив на лице неподдельный интерес и некоторую тревогу, великан в коротком, скорее предназначенном для верховой езды, а не для официальных визитов, ханьфу, вдруг стал тщательно, снизу доверху, ощупывать свой нос, весело приговаривая: — Этот нос точно натолкнет Мин-Мина на верные мысли!       Он что-то прикинул в голове, окинул спешным взглядом задумавшегося Сюнь Сюэмина, и с ещё большей радостью и воодушевлением добавил: – У второй тётушки, матери старшего кузена Сюнь, был точно такой же. Ну, или немного меньше, но всё же прямой и видный нос! Настоящая гордость клана Лянь. Даже когда с покойного прадедушки писали портрет, то восхищались именно этой выдающейся семейной чертой, а не той, что скрыта у всех мужчин рода Лянь под нижними одеж... — А-та-та! – мягкая, пахнущая книжной пылью и ладаном, ладонь человека с вышитыми рукавами, промелькнув молнией перед глазами Сюнь Сюэмина, быстро легла на пухлые губы "маленького солдата".       Брови детины сдвинулись сурово и насуплено. Но прикрытое чужой рукой практически наполовину маленькое лицо от того сделалось необычайно глупым и смешным. Если бы Сюнь Сюэмин, внутренне снедаемый личными трагедиями, когда-то не разучился смеяться, то он в сей миг точно бы хохотал как сумасшедший. — Прошу прощения за этого неразумного человека. Мы знакомы с ним не так давно, но я уже успел привыкнуть к его манере общения, а вам, Сюнь Сюэмин, возможно, только придётся научиться снисходительности. Не будьте категоричны в своём суждении о личности моего юного друга. Он в самом деле давно знаком с вами и рад видеть вас в добром здравии. Настолько рад, что забыл об элементарной вежливости и сдержанности. Верно, воин Лянь?       Рука наконец-то выпустила из плена чужие губы и, исчезнув в рукаве, спряталась за спиной. — Воин Лянь! – незамедлительно отреагировал "маленький солдат", переполненный обидой и раздражением. – А может я вовсе и не воин, а, скажем, торговец. И зовут меня не Лянь, а Линь. Этот бедолага мог бы представиться тысячей разных имён и не было бы никакой разницы. Что есть фамилия и имя, когда лицо этого братца настолько не запоминающееся и совершенно невыразительное! — Раз мой друг решил быть белым драконом в рыбьей чешуе, то, пожалуй, я представлюсь первым. Этого скромного учёного зовут Чжи Хуэй. — Чжи Хуэй? Ах, так вы тот самый гений из провинции, некогда занявший второе место на итоговом государственном экзамене! – в памяти Сюнь Сюэмина вдруг всплыла позабытая картина того, как четыре осени назад ныне покойный император Фэй Линг наградил почётными темно-синими халатами трёх учёных с наивысшими результатами.       Сюнь Сюэмин тогда не имел возможности пересечься с достойными умами лично, но точно помнил списки экзаменующихся, в числе которых был и его старший брат. Кроме того, он помнил грандиозный парад в честь трёх национальных гениев, устроенный Императорским Величеством после оглашения результатов.       Как же странно, что из трёх великих умов только один почтенный старец Вань Цзы, в итоге занявший последнее место, остался трудиться при дворе, а обладатели первого и второго результата, получив почести и награды, исчезли, оставив после себя только громкие работы и сплетни о молодых и талантливых небожителях, решивших испытать императорскую систему образования.

      Как же тесен мир...

— Мин-Мин, ну хватит притворяться, – вдруг захныкал юноша, о существовании которого Сюнь Сюэмин успел подзабыть. – Если ты скажешь, что и теперь не признаёшь меня, когда вспомнил какого-то учёного, то этот бесполезный братец бросится в реку. — Не нужно в реку! – поспешил остановить пылкого человека Сюнь Сюэмин. – Тогда признай и назови наконец-то своего младшего кузена по имени! Развей все страхи! — Этот скромный человек может ошибаться, но возможно ли, что этот братец является его двоюродным братом по матери – Лянь Юньсяо? — Долго же старший кузен вспоминал! А ведь этот братец дал ему столько подсказок и вовсе не таился! – радостно выдохнул опознанный родственник. — Крошечный и слабый А-Сяо вырос и возмужал, – осторожной радости Сюнь Сюэмина не было границ. — Немудрено, что этот старший кузен не сразу догадался.        Утратив однажды одну семью и полностью разорвав отношения с другой, он и не надеялся когда-либо встретить хоть кого-то носящего в венах общую, пусть и разбавленную, кровь.       Впрочем, лучше бы дальний родственник и его разумный спутник вовсе не появлялись на пороге его обители.       Живое возбуждение быстро сменилось печальным беспокойством. Разве ж это счастье принимать подобных людей за плату и в качестве развлекательницы из весеннего дома. Какой честный мужчина будет доволен тем, что приятные сердцу люди, нашли его в подобном заведении.

Какой стыд.

— Как бы этот скромный человек не был счастлив встретить почтенного учёного и дорогого младшего кузена, а всё же он не понимает, чем он привлёк их и чем обязан. — Мин-Мин, ты так холодно говоришь, словно смотришь на нас, как на привычных гостей весеннего дома. — А разве господа таковыми не являются. Вы заплатили госпоже Цзинь, чтобы провести со мной время, так почему... — Мин-Мин, мы заплатили ей, но не покупали тебя! Прошу, не нужно возводить стену меж нами. Да, сейчас я и Чжи-сюн для тебя не более, чем незнакомцы, но если мы присядем и поговорим, обсудим былое, вспомним наше с тобой детское обещание друг другу, то неловкость первой встречи уйдёт. Хотя, если задуматься, этот младший кузен не в первый раз встречает старшего кузена здесь. Если подумать, то до сего дня я трижды пытался поймать тень Сюнь Сюэмина. — Т-трижды, – в голосе бывшего наложника промелькнула предательская дрожь.       Пытаясь скрыть собственное смятение, он повысил тон, но смущение и беззащитность, казалось, стали ещё более ощутимы в его речи: — И как же 5-й дядя, отец юного А-Сяо, дозволил младшему сыну трижды переступить порог дома удовольствий?! Разве подобное не пятнает честь знаменитой семьи! Двоюродному братцу вовсе не стоило искать встречи с этим никчёмным родственником и лично приходить сюда. — Мин-Мин, позволь мне сказать!       Но Сюнь Сюэмин и не думал слушать. — А-Сяо следовало, подобно остальным членам клана Лянь, забыть о существовании людей клана Сюнь. Уж если отношения разорваны, то к чему всё это. — Мин-Мин, этот младший кузен просит прощения, что побеспокоил тебя, но он не мог перенести разлуки с дорогим человеком. Не мог вынести того, как несправедливо поступили с братцем Сюнь! Сначала отобрали у отца с матерью и отдали наследному принцу, а потом и вовсе продали! Этот младший кузен не понимает, почему семья Лянь не стала заступаться за честь Мин-Мина, но готов прямо сейчас исправить несправедливость! — А-Сяо слишком глубоко поселил в своём сердце старшего кузена. Это неправильно. К тому же, сделанного не воротишь. — Мин-Мин, этот братец понимает, но не может ничего поделать с желанием помочь. Кроме того, младший кузен пришёл к тебе, вопреки воли родителей, чтобы выполнить данное обещание. Ты помнишь, как в детстве сказал, что если я вырасту выше тебя на две головы, то ты обязательно навестишь меня ещё, как бы сложно то ни было. Но смотри, я выше тебя на три головы, а ты так и ни разу не пришёл. А я же пообещал тебе, что если вдруг не выйдет нам увидеться, то обязательно найду то препятствие, что мешает, и уберу его с пути. Я поклялся, что каждый день, прожитый в дали от кузена, я с лихвой восполню, обретя его. — А-Сяо с молодых ногтей был упорным и верным, жаль, что в ту пору это видел лишь я, — грустно ухмыльнулся Сюнь Сюэмин. — Возможно, если бы твои родные братья и сестры заметили эту настойчивость и силу воли, они бы были более снисходительны и добры к тебе. И тогда бы ты не привязался к этому бедному родственнику. — Мин-Мин... — Младший кузен видит меня уже в четвёртый раз. Разве этого недостаточно, чтобы считать уговор отчасти выполненным? Не хочется приносить беды клану Лянь, поэтому старший кузен просит больше не искать с ним встречи. — Но, Мин-Мин! – Лянь Юньсяо вскинул руку, чтобы удержать стремящегося куда-то упорхнуть Сюнь Сюэмина, но его остановила ладонь Чжи Хуэя.       Отрицательный кивок головой, служил сигналом ко временному отступлению.