Нелюбовь

      На подъезде к дому Лары, Эскель столкнулся нос к носу с пошатывающейся и явно довольной Марго. — О-о-о! Жених приехал, твоя зазноба рвет и мечет, стадия гнев, ик, в самом разгаре! Ведьмак молча прошел в дом, едва увернувшись от летящей тарелки. — Да в рот я ебала вас и ваши карусели, да мне похуй, что и как, но мне, сука, не 13 лет, чтобы я не смогла о себе позаботиться! Привет, Эскель… А вы, блоди дхойне, аеп арсе девил! Слить меня решил, интилегент херов, академик семи хуев, исследователь?! Мужчина, сложив руки на груди, наблюдал, как Лара ругается на отца.       Девушка была в ярости и, казалось, вот-вот начнет метать молнии на манер Йеннифер. Во всяком случае, посуда уже бодро летала по кухне. «Был бы тут Ламберт, он бы наверняка оценил эти изящные трехэтажные конструкции на смеси всеобщего, нильфгаардского и старшей речи». — Ларалиель, мать твою! Немедленно успокойся! — прогорланил купец, нависнув над эльфкой. — На хуй иди, и мать мою, блядь, не трогай, дхойне! — Я твой отец и ты будешь меня слушаться! — Нет, я на тебя даже не похожа, и ты мне никто. — Ты пока что живешь в моем доме, на мои деньги и с моей фамилией, благами которой пользуешься. Так что закрой свой чудесный эльфийский ротик и успокойся. — Пошел ты в жопу, ублюдок! Я ебала твое сватовство и гостей твоих тоже, блядь, ебала, и фамилию твою сраную!       Купец, не выдержав, схватил дочь за горло, прижав к стене, замахнулся второй рукой.       Девушка успела только зажмуриться, а ведьмак, молниеносно подскочив, оттолкнул разгневанного родителя в сторону.       Эскель закрыл бьющуюся в истерике Лару, и наложив Аксий на ее отца, подхватил девушку на руки, быстро направившись в спальню.       Эльфка вся дрожала, часто и поверхностно дыша, ее лицо все пошло пятнами нездорового румянца, она явно была не в себе. Ведьмак аккуратно положил ее на кровать, сев рядом.       Лара, отвернувшись к стене, протяжно завыла. — Я ненавижу! Ненавижу вас всех! — Что ты употребляла? — тон Эскеля был холоден. С ужасающей скоростью она села, отодвинувшись подальше от ведьмака. Серые льдинки сверкнули злобой. — Почему ты еще здесь? Я так надеялась, что ты все-таки съебешься! Мне не нужна твоя жалость, твоя, сука, помощь тоже не нужна! Ты мне мешаешь, ведьмак. Зачем ты, вообще, появился? — Успокойся, попробуй мыслить здраво. Что бы ты делала, если б я ушел? Взгляд эльфки моментально прояснился… Стал насмешливо ледяным. — Я бы их просто убила, как и своего несостоявшегося жениха, и даже не смей мне что-либо возражать, я знаю, что ведьмаков учат не вмешиваться в дела людей. — Меня же ты не убила, а это избавило тебя разом от всех проблем. — Глупый, глупый наивный ватгерн. Я прекрасно знала, что не смогу тебя прикончить, даже если бы резанула утром по сонной артерии. Вы, сука, слишком живучие. У меня был шанс от тебя избавиться в самом начале, когда отец притащил тебя раненого, но тебе надо обращаться с ним повежливее, потому что это именно он «забыл» упомянуть, что я принадлежу тебе.       Что-то сломалось в нем в этот момент — последняя зыбкая надежда на то, что Лара не такая и у него есть шанс, канула в лету. Он поднял на девушку насмешливый взгляд и увидел Дейдру: точно такие же ледяные пустые глаза, точно такая же жестокая гримаса полуоскала. Сжав кулаки, ведьмак молча встал и вышел.       «Разбитое сердце болит куда больше сломанных ребер», так говорил Весемир Геральту, когда тот, в очередной раз страдал по Йеннифэр. А помнится, сам Эскель тогда думал, что его это никогда не коснется — он ведь умнее, он ведь не спит с чародейками… Наивный. Сейчас в его груди натурально жгло, что-то сломанное, воспаленное, окровавленное, проткнутое тысячами игл. Дышать было больно, руки дрожали, ватные ноги не слушались. Ведьмак до хруста сжал зубы.       Зайдя в свою спальню, он быстро собрался – знакомая шипованная куртка… Наколенники на тканевых штанах смотрелись нелепо, скользили. Наплевав на это, он туже затянул фиксирующие ремни. Вьючные сумки зашнурованы, в карманы спрятано, что нужно. Перевязь с мечами легла за спину. Его никто не остановил…       В доме стояла гробовая тишина. Пройдя через кухню, он уже не застал там купца. Зато рыжая с пегими пятнами кошка злобно прошипела на него из-за печки, сверкнув зелеными глазами. — Сама иди туда… К черту это предназначение. Василек меланхолично жевал сено, при виде хозяина конь заржал и стал неторопливо переминаться с ноги на ногу. Кто-то его расседлал, седло висело тут же рядом. Бросив сумки на пол, ведьмак принялся готовить коня.       Вороной стоял смирно, как-то странно с жалостью глядя на Эскеля. — Уходим, дружище, тут нам не рады. Василек осуждающе глянул на него. — Ну что я могу сделать? Видел же все… Зараза… Безответно, дружок, это безответно и поэтому валить надо, пока хуже не стало. Конь взбрыкнул, сбросив незафиксированное седло. — Курва... Что ж ты творишь! Сейчас поедем к Геральту, шмотье кое-какое попросим и дальше в путь, ну же, у него стойло хорошее, а мне с другом есть, о чем поговорить. Да не любит она меня, черт возьми, и никогда не полюбит! Василек заворчал, стуча копытом в пол. — Я забыла отдать тебе это… Эскель резко обернулся.       У ворот стояла Лара, держа в руках что-то кожаное. — Подойди ближе… — прохрипел мужчина. Эльфка сделала шаг вперед, бросая ему новенькие кожаные штаны. — Мы можем забыть о последних сутках и оставить в силе наш договор? — голос девушки дрожал. — Как давно ты тут? — ведьмак торопливо засовывал обновку в одну из сумок. Отвернувшись, чтобы она не видела его лица, он продолжил, – достаточно давно, чтобы понять, почему это невозможно? — Откровенничаешь с лошадью… Как будто я этим не грешу… Давай просто забудем все, пойдем и вместе скажем отцу, что так не выйдет, договоримся. Ты же умеешь, твои знаки нам помогут. Сделаем так, чтобы все забыли. Эта свадьба — такой бред. Он просто психанул, но можно ведь переубедить.       Эскель выпрямился, встав к ней спиной, отказываясь хоть как-то понимать происходящее, сердце глухо стучало в груди. — Тебе осталось две стадии… Следующая — депрессия, потом принятие. — Эскель, не пори горячку, мы можем все это прекратить, только вместе. Ведьмак резко развернулся: – Какие, к черту, МЫ, Лара! Я не могу тебе доверять ни на йоту, ты десять минут назад раскаивалась в том, что не прирезала меня, а теперь предлагаешь союз. Я не буду участвовать в этом дерьме, с меня хватит! Я отказываюсь от всякого права на тебя и твою семейку, и отныне не имею к вам никакого отношения. Хочешь — иди и убей своего отца, тетку до кучи, кошку не забудь. Я не вмешиваюсь в человеческие дела. — С удовольствием. В лучших традициях смертников потом вскрою себе вены, ты почувствуешь мою смерть? — Успокойся, никого убивать не надо, я просто сбегу. Пореви пару дней для приличия – мол, жених бросил, и живи, как хочешь. Ты всегда сможешь меня найти если понадоблюсь. Подбородок девушки задрожал, курносый носик сморщился, она медленно осела на пол, закрывая лицо руками. Спина вздрагивала от всхлипов.       Чертова луна, чертов свет полнолуния, чертова белая кожа, чертовы лопатки, тонкое платье! Он видел как ее тоненькие косточки вздрагивают при каждом вздохе, слышал как она пищит от рыданий. Его бедное разбитое и изувеченное сердце не выносило этой картины.       Ведьмак подошел к ней, такой маленькой такой беззащитной, такой разбитой. Он сел рядом, сняв куртку, чтобы не поранить ее шипами, прижал к себе. Тонкие пальчики вцепились в рубашку. Она всхлипывала у него на груди. — Эскель…. Жалобно, умоляюще. – Не уходи-и-и-и-и-и. «Какая же она маленькая, какая глупенькая, но, сука, такая милая». Широкая мозолистая ладонь легла на ее голову, цепляя грубой кожей волосы. Он сильнее прижал ее к себе, баюкая. — Тихо-тихо, маленькая, тихо, милая. Все хорошо, успокойся. — Прости меня, останься, пожалуйста… — тихо прошептала ему в грудь. — Эскель…       «Что у нее за чертова способность произносить мое имя так, что я готов на все?» Невыраженная за десятилетия нежность вдруг накрыла его, гипнотически лишая разума. Он прижал ее плотнее, уткнулся носом в ее волосы, бессчетное количество раз целуя макушку. О, дева! Какая мягкая у нее кожа… Широкая ладонь скользнула от острого плечика по предплечью, пока он не коснулся холодной ладони, согревая в своей руке. — Лара, — его голос охрип до неузнаваемости. Девушка подняла заплаканные глаза и замерла. — Выходи за меня, пожалуйста. «Святой Лебеда, какую чушь я порю!» — Зачем ты спрашиваешь, зная, что у меня нет выбора. — А если бы был? Я ведь действительно могу тебе его дать, мне важно лишь твое решение. Хочешь ли ты, чтобы я уехал или готова принять меня как мужа? Девушка нахмурила брови, пристально глядя ему в глаза. — Прости меня, Эскель, мне чужда сама эта идея. Возможно, я не имею никакого морального права так говорить, но я как не хочу отпускать тебя, так и не могу принять, как ты этого бы хотел. Я могу лишь играть роль на публике, я бы хотела, чтобы ты был моим другом, союзником. Но не более. Меня бросает в панику сама мысль о первой ночи, о том, как ты меня… Черт. И после, что я должна буду делать? Даваться тебе по первому требованию, как мне говорила Марго – лежи и думай о прекрасном, платя своим телом за те блага, что ты мне можешь обеспечить. Выход есть только в том, что я могу нанимать тебе женщин — местные шлюхи все мои клиентки и мне не составит труда обеспечить тебе обслуживание по высшему разряду. Меня пугает до чертиков мысль, что все то, что они говорили… Все это придется делать мне. — Тебя беспокоит, что я — ведьмак, что у меня что-то может быть не так? — Нет, у меня есть знакомая, что спала с ведьмаком, и она не говорила ничего дурного в этом плане, скорее, даже наоборот. Мне не нравится сама идея спать с мужчиной. Это странное сомнение, что ты так добр ко мне только потому, что хочешь получить мое тело. — Симпатия вовсе не означает, что я только и думаю, чтобы провести с тобой ночь и пойти дальше, — рассуждал Эскель. — Мне бы хотелось, чтобы все было взаимно и, честно, поэтому я и пальцем тебя не трону, пока ты сама этого не захочешь. Спрячь под подушкой иглу для инъекций или маленький нож. Невесту с утра одевают подружки, у нее не должно быть оружия. Когда мы останемся наедине, ты просто капнешь своей кровью на простынь, только сделай порез в незаметном месте. Дальше — можем хоть в карты играть. Девушка закусила губу. — Спасибо, это так благородно, но может быть еще одно обстоятельство, в котором понадобится сделать все по-честному. Это древняя традиция… В комнате должна присутствовать мать невесты, она как свидетель и учитель — старшая женщина. Если же матери нет, любая замужняя дама из родни может предложить свою кандидатуру. Утром приехала Мальва Воорхис – моя троюродная тетка, я боюсь того, что она может присутствовать в спальне. Тогда тебе придется применить знаки. — Чтобы она ушла? — Чтобы я ничего не чувствовала, эта женщина жутко мнительна и, посему, постоянно носит на себе двимерит. Ведьмак задумался. — Тогда понадобится маленький и очень острый скальпель, спрячь его в постели так, чтобы я мог в любой момент его незаметно достать, нужно будет раздеться накрыться одеялом. Изобразим Зерриканские страсти с бурным слюнообменом, и я аккуратно сделаю тебе порез на бедре, измазав себя и простынь кровью, а потом вылезу, демонстрируя, что дело сделано. Она же не будет с нами всю ночь сидеть, а ты можешь просто закрыть рану, например, плотно сведя ноги. — Ты гений. — Глаза девушки заблестели. — Но это надо отрепетировать, в плане импровизации я так себе.       Эльфка высвободила свою руку из его ладони и села поудобнее, перекинув ноги так, что они лежали на бедрах ведьмака.       Мужчина резко втянул воздух, тонкая ткань брюк никак не мешала ему чувствовать как та, видимо непроизвольно и от волнения сучила ногами, совершенно не замечая, где конкретно, она его касается. Сотни мурашек пробежали по телу, сладкой дрожью напряжения концентрируясь внизу живота. — Ты предлагаешь сейчас пойти в спальню и попытаться научить меня попадать тебе в вену вслепую? Так себе идея, особенно учитывая, что от неудачных попыток на твоем теле останутся следы, и их заметят. — Иголкой бесполезно. Попасть в вену на ноге сложно даже при условии полной видимости, ты меня, конечно, прости и не подумай ничего лишнего, но целуешься ты так, что в эту «страсть» поверит только слепой и умственно отсталый человек, который никогда в жизни не был с девушкой, а изображать придется натурально, причем так, чтобы ни у кого не возникло желания заглянуть под одеяло. — Хреновый из меня актер, — промычал ведьмак… Девушка в пылу беседы совершенно не заметила, что ее ноги терлись о его вздыбленное достоинство через весьма сомнительную по плотности преграду ткани.       Она была рядом. Она была так близко, он мог видеть даже крошечные веснушки на ее щеках. Ее запах буквально кружил голову. В горле очень быстро пересохло, сладкое чувство напряжения нарастало в члене, ставшем чувствительным до максимума. — Так, посмотри на меня. — Лара аккуратно положила ладошки на его щеки. — Голову чуть вбок, да нет же, блин, не так сильно. — Девушка чуть поправила его положение. — Не таращь глаза. Боги… Эскель. Ты смотришь на меня так, будто у меня на лбу написан смысл жизни, а во рту зубы в три ряда. Закрой глаза, я не кусаюсь, честно. Руки девушки легли на его плечи и чуть потрясли. — Опомнись, у тебя вид такой, будто мешком по голове съездили, сосредоточься, расслабься. — Да я, в принципе, это… В норме.       Мужчина врал, он был готов на все, лишь бы она продолжала эти нервные движения своих ног. Все тело невольно напряглось в преддверии разрядки. Он не тронет ее, сдержит обещание, но получит свой маленький кусочек удовлетворения. Руки ведьмака как бы невзначай притянули ее ноги ближе к животу, чтобы ярче чувствовать. — Так ладно, хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам… Закрой глаза и расслабься, мать твою, ты что, кол проглотил? Тон Лары не терпел возражений. Холодная рука легла ему на затылок, ощутимо прихватив за волосы, она заставила его чуть наклонить голову, притягивая ближе. Мягкие податливые губы коснулись его рта, чуть мазнув.       Острые коготки царапнули шею, он поддался… Крепкие руки взяли ее в кольцо, прижимая еще ближе, напряжение становилось почти невыносимо. Он чуть прикусил ее нижнюю губу, нагло требуя разомкнуть зубы. Она поддалась, от волнения еще быстрее елозя ногами. Их языки соприкоснулись… Святая дева... Неужели он действительно сейчас кончит от поцелуев?       Глубже еще глубже, он напрочь сбил дыхание, чувствуя неумолимое приближение кульминации и, боги… Ее рот… Суккубы так не целуются, или просто это потому, что он так хотел именно ее. Язык девушки без стеснения ворвался в его рот то лаская, то требовательно нажимая.       Ведьмаку понадобилась вся выдержка, чтобы не сжать зубы и не застонать, когда волна бурной разрядки накрыла его. Отстранившись, он тяжело задышал, чувствуя как ткань белья становиться неприятно липкой и влажной. Сглотнув и чуть сфокусировав зрение, он взглянул на девушку. — Слабовато… — Мрачно констатировала та, — нажима много, у меня возникло ощущение, что ты пытаешься вылизать мою печень. Ну-ка, высунь язык… Боги милостивые … Какой длинный, ты можешь коснуться кончиком своего носа… Вау… Это у тебя от мутаций или врожденное? Пресвятая дева... Марго будет стебать меня до конца жизни, если узнает. — Извини? Что в этом такого? В ответ девушка высунула свой розовый остренький язычок. – Если че, мой считается длинным, я им даже слегка горжусь, а для лесбиянки язык — это как для мужиков член, ну если ты понял, о чем я. — Оу, никогда б не думал, что обладаю таким сомнительным талантом. — Но-но, тебе походу нужен инструктаж моей благоверной, по поводу того, где божий дар, а где сарделька. — В любом случае, на этом этапе не пытайся засунуть его целиком, прикол в том, чтобы это выглядело страстно, а не конкурс – у кого длиннее. Так, давай еще раз, ток сам бери инициативу в начале.       «Боги надо мной видимо издеваются — подумал мужчина, примкнув к ее призывно распахнутым губам. — Я, взрослый ведьмак, сейчас сижу на полу в конюшне и учусь целовать свою невесту, обкончавшись в собственные штаны, уровень юмора всевышнего – Ламберт, ну или пьяный Геральт». Лара отстранилась. И мрачно вытерла губы. — Никуда не годится, ты ваще когда-нибудь целовался?       Ведьмак крепко задумался, перебирая в голове всех кметок и шлюх, которых когда-либо трахал. Шлюхи принципиально не целовались, кметки избегали смотреть ему в глаза, а после появления шрамов вообще игнорировали. В голове всплывал образ пьяной в доску Трисс Меригольд, которая пыталась соблазнить его после «поминок» Геральта. Пресвятые угодники! В ту ночь они оба нажрались так, что уснули, даже толком не раздевшись. Комментировать его навык поцелуев чародейка была не в состоянии. Суккубша же брала напором и сама все делала так, что он помнил только вкус вина и крови во рту. — Че-е-е-ерт, Лара… — мужчина уткнулся носом в ее плечо. — Не-ет, я никогда не целовался толком. — Отлично, блин, еще скажи, что ты девственник, поржем оба. Белое платье как символ невинности тож напялишь? Девушка отстранилась. Она села, уткнувшись подбородком в колени и глядя в никуда. — Это самый эпичный, блин, провал в моей жизни! Как можно сыграть то, чего вообще никогда не испытывал? В эту сцену поверит только идиот и нам с тобой придется лечь не вдвоем, а втроем с инструктором, блин, и валерианкой.       Эскель молчал, глядя на нее, он ни хотел ни спорить, ни как-либо участвовать в этом фарсе. Он просто устал. Эмоции стихли, оставив внутри лишь пустоту горького разочарования. Эльфка нервно теребила ворот платья. — Скажи мне, если тебя попросят рассказать, каковы рапаны на вкус, что ты скажешь? Ведьмак вынырнул из меланхолии. — Что такое рапаны? — Моллюски, — грустно вздохнула девушка, — и никто не сможет описать вкус того, чего не пробовал; то же самое с любым опытом. Как можно изобразить страсть, если ты никогда не сосался даже. Нам должны поверить, Эскель, именно поверить, да я могу изобразить, но… Они меня знают, они поймут, что это фальшь, тут основанная роль — твоя. Должно выйти что-то вроде – она ломается, но он точно напорист, а в тебе той страсти как у талмуда по философии древнего мира. У всех должна быть уверенность, что ты точно будешь красавчиком, и знаешь, что делать.       Ведьмак скользнул взглядом по ее голым, покрытым мелкими царапинами и синяками худеньким ножкам. «Куда же тебе такие игры, во что они тебя втянули, зачем и куда лезу я?» Сейчас в полумраке ее волосы отливали серебром, отчего она была похожа на дриаду, на маленькую дриаду, что еще только училась держать лук в руках. Эта присущая всем эльфам нечеловеческая молодость – ну нельзя так выглядеть в девятнадцать, ей же на вид не больше четырнадцати, а то и двенадцати. — Скажи честно, Лара, сколько тебе? Пожалуйста, говори правду. Девушка вздрогнула, обернувшись. — К чему этот вопрос? Все знают, что мне девятнадцать. Эскель придвинулся ближе, убрав за ее острое ушко прядь волос, он невесомо огладил костяшками контур ее лица. — Ты выглядишь младше, серьезно... Намного младше своих лет. Лара вздернула подбородок: — Я взрослая, завтра ты все увидишь, у меня есть грудь и все такое. Мне в любом случае придется раздеться. — Это лишнее, я надеюсь, это не понадобится. Девушка спрятала лицо в ладони и замерла… Ее голос задрожал. — Неприятно, когда тебя считают ребенком. Я взрослая, да что там, повидала столько дерьма, что уже считаю себя старой; я потеряла мать, а отец пытался нажиться на моем теле, подложив под человека побогаче. На моих глазах умирали люди, на моих руках столько крови… Я никому не верю, ведьмак, я чертовски устала от этих dh’oine, но лучше нет, я повсюду чужая. А сейчас, сейчас меня просто выбросили как сломанную куклу: мой отец наигрался с этой игрушкой и, поняв, что выросло что-то не то, просто отдает, вот так, первому встречному, похер как, похер кому, только бы уехать поскорее. У него же там, наверное, дети, а не полукровки под Черным Солнцем. — Не говори о себе так, посмотри на меня. — Голос Эскеля звучал глухо. Лара развернулась к нему лицом.       Темные пряди отросших волос скрывали пол лица ведьмака, только глаза… Эти нечеловеческие, желтые светящиеся глаза выделялись в полумраке. По спине эльфки пошли мурашки, как от холода, она невольно съежилась, ей стало неуютно. Волосы встали дыбом, когда мужчина аккуратно взял ее ладонь в свою, поднося к лицу… Пальцы легли на грубый рубец на лице. — Ты упомянула, что разговаривала со своей лошадью, она слушалась тебя? — вкрадчиво произнес Эскель, держа ее руку на своем лице. Брови девушки сошлись на переносице. — ТЫ с ума сошел? Нет, конечно, я не умею общаться с животными, я же говорила, что во мне магии как в кастрюле. Мужчина чуть отвел руку в сторону и на его ладони возникло небольшое пламя, что моментально осветило увечье его правой стороны лица. — Я не мог это сделать при Дейдре, той, что оставила этот шрам, той, что предназначалась мне и родилась под Черным Солнцем, никакая магия не действовала при ней и на нее, но она могла управлять животными и да, она была бессердечна. Ты просто не можешь быть такой, ты — лекарь, ты вытаскивала людей из горящего дома, рискуя жизнью, ты спасала, а не калечила. Не грызи себя, что проклята, просто ты вынуждена защищаться от этого мира, а люди… Люди глупы и любят придумывать страшные сказки. Как ты думаешь, много ли младенцев я похитил для того, чтобы сварить из их крови эликсиры или покусать и заразить ведьмачеством? — Он потерся щекой об ее ладонь так, чтобы ее прохладные пальцы касались его губ. Что-то странное мелькнуло в глазах Лары, какая-то искра узнавания, восхищения, доверия. — Эскель! — она смаковала его имя. Просто «Л» – самый кончик языка касается неба, в окончании его имени она мягкая и язык плотнее прижимается к небу.       Мужчина нечитаемым взглядом уставился на нее. Он чувствовал себя крайне опустошенным, измотанным до смерти. И зачем он сейчас говорил все это, раскрыл душу, попытался что-то пояснить? Серые льдинки ее глаз не потеплели ни на йоту. Прохладные пальцы все так же лежали на изуродованной коже, но теперь они обжигали. — Эскель, нам нужно научиться доверять друг другу, прости меня, пожалуйста. Пальцы огладили щеку, гипнотические мурашки скользнули по шее вниз, упав куда-то в сердце. Она прижалась к нему, крепко обняв, зарылась носом в его волосы, тихо заскулила, плача.