Я думал, что ненавижу тебя

      Дымящиеся стаканы с чаем разносили по кухне успокаивающий аромат трав, и пар красивыми столбами стоял в воздухе. Уже был вечер, типичный для октября дождливый вечер. Сегодня Аой совершила редкую для нее выходку — испекла изумительную кастеллу. Хотя она этого ни за что не покажет, на душе у нее было спокойно. Пока все палаты пустуют, и нет умирающих и ворочающихся в муках на своих койках охотников, любая работа по дому кажется мелочью, сравнимой с прогулкой по саду. Чуткие уши Зеницу слышали биение сердца девушки, они слышали, как она тихо радуется простым бытовым делам, которые не омрачают смерти и бледные лица под слоями бинтов и простыней.       Демоненок не без удовольствия съел своей ломтик десерта, которым и его угостили, чтобы не было так обидно. А сам сидел и слушал чужие разговоры и чувства. Особенно интересно этим вечером наблюдать за Аой, потому что ее хорошее настроение и желание приготовить что-то сладкое как-то подозрительно пересекалось с прибывшим в поместье бабочки Коураем. — Это, — ярко-лимонный ноготь постучал по обложке книги. — Прочесть от корки до корки и выучить. — Выучить… Прямо наизусть? — Оглох что ли? Да, наизусть. Чтоб от зубов отскакивало.       Кайгаку с лицом, выражавшим нечто среднее между разочарованием и изумлением, разглядывал книгу. В глазах Аой он выглядел не лучше дикаря, впервые видевшего блага цивилизации, а в глазах Коурая — как редкостный тормоз. — То, что ты тупенький, ни для кого уже не секрет, но обнадежь меня — ты читать-то умеешь? — нарцисс замер, не донеся до рта ломтик десерта, и ехидно зыркнул на ученика, что иногда подавал большие надежды, а иногда казался совсем безнадежным. — Конечно, умею! — фыркнул юный охотник и шумно выдохнул через нос, спрятав глаза в страницах тонкой книги. Ее Коурай принес еще в начале ужина, все это заметили, но успешно делали вид, что это не имеет значения, пока он сам не акцентировал на ней внимание. — За кого ты меня принимаешь?       Живя на улице большую часть жизни, Кайгаку действительно рисковал остаться неучем, но был человек, спасший его от этой участи. И этот человек называл их с Зеницу наследниками. В доме у старого наставника он очень не любил уроки чтения, но Шихан считал их не менее важными, чем тренировки тела. Едва ли это умение крайне необходимо будущему охотнику, скорее это просто было актом заботы со стороны старика, у которого нет ни детей, ни внуков, но есть беспризорные сироты в числе учеников. — Тогда почему книга пугает тебя больше, чем суд столпов? Нахо, кувшиночка, налей-ка мне еще чаю, пожалуйста, — Коурай отвлекся на пустой стакан раньше, чем Кайгаку успел открыть рот, что несколько разозлило второго.       Холодная для всех и теплая для него одного ладонь друга мягко огладила его по спине. Зеницу сидел рядом, как солнце, светящее из-за грозовой тучи, и успокаивал одним своим присутствием. Не без удовольствия он опустошил свою тарелку, не оставив на ней даже крошек. Он не уставал помогать всем бабочкам этого дома со всем, чем мог, а они в свою очередь благодарили солнечного демоненка всем, чем могли. А своего Кайгаку он поддерживал вдвойне. — А что это за книга? — улыбнулся участливо демон, пахнущий сливками и ванилью из-за кастеллы. — Мне тоже нужно будет ее выучить? — Да, — Кайгаку еще сам не разобрался, но ответил мгновенно. Как бы порой ни раздражал Коурай своим поведением, Кайгаку доверял его знаниям. Не успел задира как-либо отреагировать, как его неугомонный напарник, умудрившийся за пару недель отточить пятый стиль дыхания грома до очень хорошего уровня, уже сунул свой нос в книгу. — «Система жестов истребителей демонов»? — прочитал он, но почему-то прозвучало это вопросительным тоном.       Кайгаку не стал отставать и тоже забегал взглядом по странице. Этот вечер не переставал удивлять. — Ее разработала многоуважаемая госпожа Кочо, и эта система неоднократно дорабатывалась, — меж колкостей объяснил Коурай, его пальцы, украшенные кольцами, постукивали по столу. — Ее знает и использует каждый охотник. Ну, до тех пор, пока у него все пальцы на месте. — А давно ее разработали? — хмуро произнес Кайгаку, а потом осекся, понимая, что длинный язык собеседника уже целится в уязвимые места его гордости. — Сомневаешься в том, знает ли о ней бывший громовой столп? Не сомневайся. — Я в курсе, что мы рано ушли от господина Куваджимы, понятно? — Ну что за заурядность, — присвистнул спесиво наследник столпа звука. Кайгаку слышал стук его злорадствующего сердца, который этот нахал и не пытался скрыть. Он даже выставлял свою музыку напоказ.       Зеницу забрал у друга книгу и читал аккуратные рукописные строки, сделанные ответственной рукой госпожи Кочо. Кайгаку придвинулся к нему ближе и сосредоточился.       «Создание и манипуляция элементами природы — кулак.       Дистанционная атака — развернутая ладонь.       Манипуляция пространством — развернутая ладонь, но загнутый большой палец.       Манипуляция телами охотников или гипноз — развернутая ладонь с широко расставленными пальцами.       Мутация — указательный палец вниз.       Мощная полная трансформация — указательный палец вверх.       Иллюзия или психологическая атака — отогнутые указательный и средний палец.       Отделение собственной плоти для создания и управления другой сущностью — отогнутый мизинец.       Осуществление контроля над ранее существовавшей структурой — отогнутые большой и указательный палец.       Слияние собственного тела с уже существующим объектом — отогнутый большой палец.       Использование ядов или заражения — отогнутый безымянный палец.       Создание животных и клонов — символ «кролик» из пальцев.       Невосприимчивость к обезглавливанию — скрещенные указательный и средний пальцы.» — А что означает невосприимчивость к обезглавливанию? — Кайгаку вопросительно уставился на Коурая. Зеницу высунул язык и поморщился, вжав голову в плечи. Слушать речи про отрубание головы ему не очень нравилось. С презрением Кайгаку уставился в темноту: — Это как… У той третьей низшей что ли? — Кайгаку вспомнил холод цепей и их оглушительный звон. Целый океан цепей, которые были не только оружием, но и защитой.       Коурай был единственным человеком, сидящим сейчас бодро за столом. Аой тоже держалась молодцом, но было слышно по ее медленной и сонной мелодии, что она сильно устала за день. — Ту?.. Ах, нет, — махнул рукой Коурай, точно не сразу вспомнил, кто конкретно имеется в виду. Однако Кайгаку услышал, как на короткий миг, едва заметно самовлюбленное сердце забилось в несколько ином ритме. — Эта дура как раз была очень восприимчива к обезглавливанию, с таким усердием защищая свою шею. Этот случай не касается такого ничтожества.       «Ничтожества… Хах,» — пронеслось мрачное в голове. Задира прекрасно помнил последствия того сражения, в том числе и для Коурая, шрам на щеке которого переставал о себе напоминать лишь в непроглядной темноте. — «Мне бы дойти до уровня такого ничтожества». — У каждого демона есть так называемое «ядро», и у большинства оно находится в шее. Поразишь ядро — и гаду конец, — начал объяснять Коурай, и пугающее осознание того, что есть настолько сильные противники, не дало уставшему Кайгаку зевнуть или отвлечься. Зеницу тоже слушал, раскрыв рот. — …Но особенно искусные монстры наловчились перемещать ядро, отделять от тела и прятать где-то, где его сложно обнаружить, — улыбнулся он так, будто этот факт является для истребителей чем-то положительным, и Кайгаку ощутил неприятные мурашки на спине. — Демонов высших рангов так просто не возьмешь. Такие и вырезают наших сотнями, — пожал плечами Коурай. Страшные слова звучали так обыденно.       «Про таких и говорила Тамаё… Наверняка, именно их кровь будет самой полезной для создания лекарства,» — Кайгаку медленно закрыл книгу и перевел задумчивый взгляд на напарника. Тот с нескрываемым шоком и ужасом глядел на любимого друга. Видимо, почувствовав, что после его объяснений в комнате воцарилась чуть ли не похоронная атмосфера, Коурай вновь привлек внимание мальчишек. — Кстати, в книге не хватает еще одного жеста. Когда госпожа Кочо вернется, я обязательно посоветую ей добавить его в список, — нарцисс расправил плечи с важным видом, гордым до безумия. Кайгаку аж глаза закатил. — Эта система ведь нужна, чтобы показывать знаки другим охотникам. Так вот, — он откашлялся и сделал небольшую паузу, подпитывая интригу. — Если охотник показывает вам это, то вы очень ему не нравитесь, — он оттопырил от кулака один палец с ярким ногтем и показал его ученикам. Это был средний палец.       «Придурок!» — пускай Кайгаку не успел даже придумать, что сделать с идиотом за такую колкость, он даже шелохнуться не успел — Аой Канзаки первой отвесила Коураю такую затрещину, что он воздухом поперхнулся и его собственная серьга хлестнула его по щеке. Зеницу разрыдался от хохота, но быстро зажал рот руками, чтобы не разбудить своим бешеным смехом Нахо, Суми и Киё. — Ты вообще умеешь вести себя подобающе?! — раскатисто воскликнула Аой и вознесла руку для нового удара, а Коурай и не возражал, судя по всему. — Просто невинное предложение. Нет так нет… — залепетал он, не в силах перестать улыбаться и совершенно не прилагая усилий для того, чтоб избежать ее атак. — А ну молчать! — девушка схватила его за щеку и потянула, из-за чего его моська приобрела нелепое и смешное выражение. — Урок окончен. Всем спать, а тебе — в первую очередь. Живо! — она выволокла его из-за стола, а он и рад был поддаться. — Ладно-ладно, — загоготал Коурай, послушно вставая. Даже поднявшись в полный рост, он сгорбился и наклонился ближе к Аой, чтоб той было удобнее держать его щеку в захвате. — Так и быть, оставь книгу себе на денек-другой и учи, — наказал он Кайгаку, но его серьезный тон звучал совсем уж комично и нелепо из-за того, что строгая женская рука не отпускала его физиономию. Зеницу задыхался от смеха, хрипя и хрюкая в свои ладони. Перед тем, как Аой вышвырнула бесстыжего «учителя» из кухни, тот бросил на прощание: — Всем доброй ночи!

***

      Спящий сад искрился и блистал из-за бешеных танцев молний весь октябрь от начала и до конца. Яркой волной свет превращал ночь в день, но плотно закрытые занавески поместья бабочки берегли сон всех его жителей. Всех, кроме двоих. Тех, кто и были источником сравнимого с яркой ярмаркой балагана, царящего в саду. Кайгаку стабильно выслушивал все поучения Коурая и наставления Тэнгена в течение дня и тренировался, а ночью брал роль наставника на себя.       У Зеницу было достаточно времени, чтобы переосмыслить свое отношение к ночным тренировкам. Капризничать и отлынивать он перестал довольно быстро. В какой-то мере из-за того, что сбегать с тренировок старого учителя, у которого помимо тебя целая толпа учеников, было намного проще, чем от одного невероятно настырного Кайгаку. Вместе они добились того, что каждую ночь движения демона становились все более отточенными, золотое хаори вздымалось всполохами золотых молний, переливались от тока волосы, наэлектризованные когтистые руки передавали всю свою волю искрящемуся клинку.       Кайгаку следил за ходом его тренировки, иногда поправляя его. Зеницу, чей прогресс был виден невооруженным глазом, стремительно обучался и подбирался к его уровню ближе и ближе. В такие моменты Кайгаку надолго замолкал. Когда-то, словно в прошлой жизни, двое мальчишек сидели на крыльце наставника и учились ухаживать за своими клинками — и так получилось, что первый уже нашел с холодной сталью общий язык, а второй только злился на свои неудачи, с завистью наблюдая за чужими умелыми руками. Казалось, что прошла целая жизнь перед тем, как он научился превращать злость на способного соперника в свой стимул. «Хах… И давно я стал радоваться твоим успехам, а не завидовать?» — с усталой ухмылкой Кайгаку наблюдал за стараниями своего сокровища. За тем, как он все лучше и лучше способен постоять за себя. — «Ну, я все-таки завидую, но так, по-доброму. Когда-нибудь я тоже смогу использовать первый стиль в реальности, а не только во сне…». — Наверное, я только сейчас созрел для тренировок, — неловко смеялся демоненок, пока они вдвоем сидели на террасе в преддверии рассвета. — А ведь когда-то, когда в саду дедули я попросил тебя помочь мне с пятым стилем… Меня покусали пчелы. Помнишь? — его смех сделался из неловкого очень веселым. — Еще бы. Все еще задаюсь вопросом, что ты забыл на том дереве? — смех оказался заразным, и Кайгаку поддался ему, несмотря на усталость. В тот день он не хотел этого показывать, но на самом деле дико переживал за плаксу, ведь его лицо так распухло, что они всерьез думали, что он может помереть. — Я же говорил, я хотел нарвать персиков! — Зеницу выдохнул смешок в прохладный воздух. — Эх, давно мы их не ели. Я скучаю по дедулиному саду.       Приближался восход солнца, но пока еще в саду дремала безопасная тьма, и демон не спешил прятаться в укрытие дома. За целую ночь тренировок он даже не вспотел, а Кайгаку, облокотившись спиной о стену, глядел на него сонно и преданно. Он напоминал голодного демона даже больше, чем Зеницу, из-за огромных черных кругов под глазами. Прямо сейчас он мог бы спать, но не спит — и все ради того, чтобы помогать другу совершенствоваться. Он следил за его прогрессом с бо́льшим удовольствием, чем если бы смотрел на самый приятный из снов.       Так странно, но из-за того, что Зеницу демон, никто и не подумал о том, что ему тоже нужны тренировки. Никто, кроме Кайгаку. — Даже стыдно перед дедулей, что… — Зеницу вновь замялся. — Из меня вышел толк только тогда, когда я стал демоном.       Кайгаку слушал его и крутил в руке свое ожерелье с магатамой. Стоило напарнику выдать такое, он ответил ему так бодро, будто и не устал вовсе. — Серьезно? От тебя всегда был толк, — хмыкнул он. — Когда ты был человеком, Шихан разглядел в тебе потенциал в то время, как остальные считали тебя слабаком. И я тоже, — парень отвел взгляд, будто это могло помочь сгладить углы от напоминания о старых конфликтах. — Помню-помню, какой гадюкой ты был, — хохотнул Зеницу, пощекотав заостренным коготком ногу задиры. Тот подергал ею, будто по ней проползло что-то чешуйчатое. — Я все такая же гадюка. Просто не по отношению к тебе… — пробормотал Кайгаку, сложив руки на груди.       Зеницу наклонил голову. Он поглядел на маленькие косички за ухом Кайгаку, которые вечером ему заплели крошки-платьюшки и которые тот еще не успел расплести. И не стал возражать, даже пускай был в корне с ним не согласен. «Ты уже давно не гадюка. Понимаю, ты не веришь в это. Мне тоже трудно верится,» — губы Зеницу тронула маленькая улыбка, тихая, непрошенная, но искренняя. Катана покоилась в ножнах у демона на коленях. Полгода назад ядовитая гадюка в черном хаори не позволила бы ему и пальцем тронуть ее меч, а сейчас Кайгаку доверяет ему свою жизнь. — И все же, ты тоже видел во мне… Что-то. Не факт, что потенциал, но почему-то ты не убил меня в ту ночь. А я ведь даже укусил тебя, — Зеницу придвинулся к товарищу поближе и сел так, чтоб их плечи соприкасались. — Так что не сравнивай себя со всеми, ты никогда не относился ко мне так же, как Рёта и его стервятники. — Не буду спорить, — вздохнул Кайгаку. От напоминания о стае хулиганов у него холодок побежал по коже. Из-за немого презрения к ним, которое сидело в нем до сих пор. Юноша отвлекся от нехороших мыслей и вернулся к Зеницу, согревавшему его своим присутствием. — У тебя уже отлично получается четвертый стиль. Завтра можем начать изучать шестой, — он протяжно зевнул, магатама замерла зажатой в его пальцах. — Я только «за», — зацвел от радости демоненок. Он быстро начал ценить тренировки еще и из-за того, что они стали новыми поводами проводить время вдвоем, каких у них давненько не было. Зеницу нащупал ладонь напарника и сжал ее. — Спасибо, что учишь меня, даже когда это трудно, — произнес негромко он, не сводя ярко горевших глаз с любимого друга. С сакуры моти его губ. Кайгаку тепло поцеловал его в щеку. Поцелуем гадюки, ядовитой для всех, кроме одного.

***

      По саду и блестящим черепицам крыш плыли тени от облаков, и в этот ноябрьский день их было особенно много. Летняя жара давно прошла, поэтому маяться снаружи и подпирать собою двери намного приятнее, чем раньше. Коурай сидел на террасе один и разглядывал густые кудри облаков. Нечасто он пребывал в одиночестве, особенно в поместье бабочки, где было достаточно вариантов, кому можно составить компанию. Однако сейчас госпожа Шинобу отсутствовала, Аой Канзаки выпроводила его вон, чтоб не мешался, крошки-платьюшки были заняты, помогая ей, а милашка Канао отсыпалась после ночных тренировок. Как и двое мальчишек, один из которых смертельно боялся дневного света, а второй до скрежета зубов ненавидел проигрывать.       Как забавно, что в дневное время в большом доме теперь бывало потише, чем ночью. Как бы Кайгаку ни рвался к высотам, отсутствие сна сказывалось на нем не лучшим образом, и он начал иногда давать себе отдых днем. По подозрительному совпадению Канао тоже стала упражняться по ночам. Коурай не без ухмылки вспомнил, как застал троих юнцов ночью в саду — те до того были увлечены тренировочным боем, что до последнего не замечали зрителя. Иронично, но такими темпами у маленькой тихони действительно появятся друзья, как того и хотела госпожа Кочо. То же самое касалось и задиристого грубияна, что до недавней поры считал себя не то недостойным друзей, не то слишком крутым для того, чтоб их иметь.       Коурай приподнял руку, все еще погруженный в свои мысли, и ворон понял этот намек, сорвался с крыши и опустился на его плечо. Ощутив приятную тяжесть пернатого товарища, охотник сделал то, что часто делал, когда на миссиях помимо ворона поговорить было больше не с кем. — Думаешь, Кайгаку освоит первый стиль дыхания грома? — он почесал грудку верной птицы, выслушивавшей любые речи хозяина, которому всегда требовалось с кем-то поболтать. Коурай зевнул, жалея, что прибыл в поместье так рано, и ощущая, как лень и покой висят в воздухе. Теперь ночи нужно еще дождаться. Скука смертная.       Задумчивыми глазами истребитель изучал голые деревья в осеннем саду. Он не мог перестать думать о тех двоих, кого вместе с Тэнгеном они стали тренировать — о везунчике и о неудачнике. И последнее можно было даже назвать поводом для сочувствия. Зеницу действительно везло больше — он не имел проблем с друзьями, а в последнее время и тренировки шли как по маслу. Демон дрессировал свои молнии с помощью меча, какой носят все охотники на демонов, и с блестящим успехом осваивал то, что раньше ему не давалось. Хоть какая-то компенсация от судьбы за печальную участь обращения в чудовище.       На его фоне Кайгаку явно чувствовал себя неудачником. Никто не сравнивал его с демоническим напарником в попытке унизить, но он справлялся с этим сам. Коурай еще не был столпом, но понимал он достаточно — он слышал, как неуверенно и в то же время раздосадованно билось маленькое ненасытное сердце. Гордое и уязвленное. Ему всегда было всего мало, но теперь кажется, что он пытается взвалить на себя слишком много. Создается впечатление, что он не в силах удержать груз, который еще предстоит носить с собой — непосильно тяжелый первый стиль. — …Думаешь, не сможет? — сказал Коурай спустя паузу и почти возмущенно взглянул на ворона, будто его молчание было многозначительным. — Чего так пессимистично?       Ворон наклонил голову, и его яркий хозяин шумно выдохнул через нос. Он слышал многое — то, что обманывает глаза, но никогда не укроется от слуха. Кайгаку натянуто улыбался любому, кто интересовался его самочувствием, а сам раз за разом срывал мозоли на руках и ненавидел себя самого за невезение. Забавно, но когда Коурай впервые его увидел, отчего-то посчитал Кайгаку лентяем. На деле трудолюбию этого упрямого наглеца еще можно было поучиться. Гордость превращала его в прилежного ученика, лучшего ученика — но что делать, когда гордиться не за что? Кто он тогда? — Нет, все-таки он везучий, — произнес мягче Коурай. Его пальцы все еще бережно поглаживали перышки ворона, а тот радостно подставлялся навстречу прикосновениям. — Был бы неудачником, не дожил бы до сегодняшнего дня, — добавил парень, когда перед глазами пронеслось немало случаев, в какие Кайгаку могло не повезти и это было бы концом.       Коурай снова вздохнул, потому что эта мысль совсем его не успокоила. Пускай мальчишка пахал как мул — старался на тренировках с ним, на уроках с Тэнгеном, даже упражняясь с ученицей Шинобу… Будет ли этого достаточно, чтоб он выжил на отборе? Неужели он и правда так и не сможет осилить первый стиль своего же дыхания?       Ворон каркнул, отвечая что-то на своем птичьем языке, и Коурай отрешенно уставился перед собой, вслушиваясь в тишину серого сада. — Он крепкий орешек. Может, продержится и без первого стиля?.. — не до конца веря в то, о чем говорит, Коурай все же озвучил это. В надежде, что если сказать это вслух, то оно будет убедительнее. И в конце концов сбудется. — Ты что это, чокнутый, что ли? — прозвучало позади знакомое, и Коурай резко выпрямился в спине.       Он повернулся и рывком открыл дверь, за которой стоял именно тот, кто… Да нет, он совсем не ожидал его увидеть. Потому что не слышал. Наследник Тэнгена чуть шире открыл глаза. — Тебе некого донимать, и ты решил поговорить сам с собой? — хмыкнул Кайгаку таким тоном, будто ему ничего не стоило вот так подкрасться, но его лицо, трескавшееся от самодовольной улыбки, выдавало его настоящее настроение. — Я… Говорил с вороном. Вообще-то, — оцепенело уставился на него Коурай, а у самого сердце колотилось не то от изумления, не то от радости, не то даже от маленького недовольства. — Как я тебя не услышал? — Значит, ты глуховат на пару ушей, — ухмыльнулся мальчишка и чуть шире расправил плечи, заметив, как на короткий миг на скулах собеседника заходили желваки. Он вернул ему старый должок.       Кайгаку вышел к нему на террасу и закрыл дверь, а затем преспокойненько уселся рядом. Коурай хмыкнул, вглядываясь в него своими розовыми огнями как сквозь микроскоп, будто пытаясь компенсировать тот факт, что минуту назад он совсем его не замечал. Вдруг он прикрыл глаза и расслабил брови — снисходительно, но не совсем так, как он обычно делал. А так, как делает человек, который испытал дежавю. На его губах вдруг зацвела ухмылка. — Неплохо, спящая красавица, но не думай, что добрался до моего уровня, — он вновь вытянул ноги вперед и занял положение поудобнее. — Да ну, — от Кайгаку не укрылось то, как прозвище «крепкий орешек» мгновенно сменилось на подначивающее «спящая красавица», стоило Коураю понять, что его слышат. Он протянул руку к чужому ворону и осторожно коснулся перьев на его сложенных крыльях. Гладкие и забавно мягкие, а ведь раньше он ни разу не гладил ни одну птицу. — Ты правда меня не услышал или прикидываешься? Скажи честно, — вздохнул юный охотник и уперся руками в пол.       Несколько минут назад он засек болтовню Коурая с самим собой — ворон ведь никак ему не отвечал — и решил, что помимо тренировки слуха можно отработать и недавний урок Тэнгена. Потренировать скрытность. «Чтобы сломать законы этого мира и быть совершенно тихим, нужно научиться не нарушать целостность воздуха вокруг себя,» — Узуй учил его, но не таскал ученика за руку, а позволял выбрать дорогу и идти по ней самому. — «Демоны с чутким слухом могут различить даже малейшее шевеление воздуха — и ты себя выдашь,» — так он говорил.       Несколько дней Кайгаку отрабатывал эту уловку — сначала попробовал трюк на крошках-платьюшках, но это было слишком легко, поэтому он переключился на Зеницу с его очаровательными демоническими ушами. Крался к нему в ванную, но понял, что его застукали по радостному крику «Вонючка, хватит там втихоря ходить, иди купаться!». Крался к нему в спальню, но прекратил притворяться после первого же «Кайгаку, ты спать идешь?». На то, чтобы приловчиться и обмануть-таки слух напарника, у задиры ушло пять дней беспрерывных попыток. Когда он крался к Зеницу в ночной сад и не услышал, чтоб тот хоть бровью повел, он понял, что добился маленькой победы. И напал на друга с резким и нежным объятием, которое тот не предвидел.       И вот сейчас, когда Кайгаку решил, что можно нацелиться на рыбу покрупнее, Коурай прибыл в поместье бабочки. Настоящими демонами с чутким слухом, которых он сейчас знал, были Тэнген и его наследник, поэтому парень как можно бесшумнее продвигался по коридору и лелеял мысль: «Если смогу провести Коурая, это будет явным успехом». Он шел на голос яркого павлина и не терял концентрации с самого выхода из их с Зеницу комнаты. А что в итоге? Коурай выглядел удивленным, но не шутка ли это, каких с его стороны всегда нужно ждать?       Нарцисс с дьявольщинкой во взгляде посматривал на него, намеренно выдерживая долгую интригующую паузу, и в итоге произнес: — Честно? Но разве я хоть раз тебе врал? Я такой обманщик, по-твоему? — с крайне уязвленным видом Коурай драматично запрокинул голову назад. Кайгаку видел его улыбающееся лицо позади черных перьев. — Я тебе щас врежу, — ухмыльнулся Кайгаку.       Когда смеркается, в коридорах поместья становится загадочно темно для того, чьи золотые глаза светятся как два маленьких солнца. Свежий воздух и осенний ветер наводнили легкие и полы золотого хаори, которые надулись подобно парусу, стоило шагнуть на террасу. Зеницу услышал недвусмысленный шум c улицы уже из своей комнаты и бесшумно проложил себе дорогу сквозь коридоры поместья.       В глубине сада госпожи Кочо всегда было место, где земля утрамбована до каменной твердости ногами бесконечно тренирующихся охотников. Две тени высекали искры в сгущавшихся сумерках — одна, высокая и словно не знающая усталости, и вторая, в которой легко узнавался Кайгаку. «Каждый раз, когда у меня возникает мысль отдохнуть, у меня перед глазами встает твой труп,» — эти слова были самой настоящей отравой, способной портить жизнь сразу двоим. Зеницу с содроганием наблюдал за другом и чувствовал, как каждый лязг стали отзывается болью и в его собственной груди. «Я знаю, как это для тебя важно, но смотреть на то, как ты себя не щадишь… Хуже некуда».       Остановить это было невозможно. Зазвенели столкнувшиеся клинки, с неприятным скрежетом оцарапали друг друга лезвия. Темнота упорствующих глаз из последних сил выискивала пробелы в защите мечника, по силе близкого к столпу. Кайгаку замахнулся. Эту тренировку невозможно остановить до тех пор, пока он сам не захочет.       Коурай отбил удар парня одним коротким, почти ленивым движением. Отдача заставила любимого друга отшатнуться, от усталости он выглядел слабым и жалким, но продолжал ненавидеть, когда кто-то его жалел. Кайгаку сумел устоять на ногах с трудом и опустил лезвие к самой земле. И просто дышал — дышал бешено, на манер загнанного животного, с широко открытым ртом, будто воздуха ему не хватало. Его дыхание срывалось на хриплый свист. — С такой скоростью ты и за ребенком не угонишься, — заявил Коурай, движимый чем-то, сокрытым в его голове. Для человека, со стороны казавшегося расслабленным и несерьезным, он неожиданно требовал от Кайгаку слишком много. Взваливал столько тяжестей, которые скорее раздавят неподготовленное тело, чем сделают сильнее.       Зеницу напряженно втянул осенний воздух, пахнущий сырой землей, и заметил, как дрожат пальцы друга на рукояти. Тот поднял катану с таким усилием, будто она весила тонну, и она блеснула в свете зажженной на террасе лампы. Демона словно насквозь пронзило. «Минутку… Они что, тренируются на настоящих мечах?!» — его почти парализовало. — Давно вы решили, что деревянные мечи — уже пройденный этап? — воскликнул все же он, подав голос с террасы.       Кайгаку повернул к нему голову, словно лишь сейчас заметил. Когда он повернулся к свету, тени мгновенно выточили на его лице резкие черты, подчеркнув болезненную усталость. Лицо блестело от пота, но губы, сжатые в тонкую ниточку, не говорили ни слова протеста. Он был выжат до последней капли, не сомкнул глаз весь день и, судя по всему, не собирался делать этого и ночью. Зеницу шумно выдохнул, воздух вырвался из него, словно от удара в живот. Неужели Кайгаку и сам не замечает, как медленно истончается и тает в темноте? «Он не слышал, как я пришел? Кайгаку, ты ведь так натренировал слух, что можешь подслушивать через несколько комнат!» — Зеницу передернуло от возмущения, которое невозможно передать на лице. — Мы решили… Немного усложнить тренировку, — в перерыве между отчаянными попытками отдышаться просипел друг. Зеницу очень захотелось схватить его за плечи и трясти, требуя остановиться. — Все в порядке… Я уже готов к этому. — У тебя мешки под глазами больше, чем моя корзина! Ты устал, одно неверное движение — и ты останешься без руки, — хмыкнул Зеницу, тщательно подбирая слова и обходными путями выражая свое недовольство. — Хорошая мотивация не делать неверных движений, не так ли? — Коурай небрежно наклонил голову, создав для себя место в разговоре, в котором ему не слишком были рады. Он все еще не опускал меча и намекал ученику, что они могут продолжить.       Зеницу захлопнул рот раньше, чем из него вырвалось что-то, о чем он бы потом жалел. Он стоял там, на террасе, и спорил с ним в своей голове, будто чуткий слух собеседника мог слышать каждое слово: «Неужели ты не видишь, что он едва на ногах стоит?!». — Раньше я думал, что из вас двоих только Кайгаку тупенький, но и ты туда же? — Коурай говорил так, будто мог прочесть все, что закладывалось в мрачный взгляд заботливого по отношению к своему ненаглядному человеку демона. Нетрудно догадаться, на что намекает Зеницу, давно перенявший у задиристого спутника его упрямство. — Отбор готовит таких молокососов, как вы, к настоящим боям, и длится он семь дней подряд. Спать будет некогда. А знаешь, на что еще не будет времени? — фыркнул он и без такой привычной для него веселости уставился на Зеницу. — На нытье. — Какой смысл в отборе, если он до него не доживет? — прикрикнул на них дымящийся от гнева Зеницу, стоило этим двоим продолжить бой так, словно они его не слышали.       Кайгаку сделал шаг назад, настраиваясь на новый удар, он старался дышать так, как дышал во время бесконечных медитаций, во время тренировок с флягами, во время боев с Канао. Но это продолжалось уже несколько дней подряд, без перерыва, и дыхание грома стало чем-то, что скорее смыкается петлей вокруг шеи, нежели дает совершенствоваться. «Семь дней подряд,» — продолжало эхом отдаваться в голове. — «Спать будет некогда,» — и он не сдавался, боясь взглянуть на отражение в клинке и увидеть разочарование в собственных глазах. — Вот именно, — дыхание Коурая почти не сбивалось, пока он отражал удар за ударом. В то время, как его золотая серьга яростно колыхалась от любого движения — настолько они были резки. — Чего ты сто́ишь, как охотник, если даже до отбора дожить не можешь?       Казалось, Коурай отвечал исключительно на возмущения клыкастого зрителя, но огонь злости на себя самого разгорался и в Кайгаку. Где-то там, под шрамами и ребрами, там, где колотится уставшее сердце. Каждое слово нарцисса, брошенное с таким спокойствием в то время, пока Кайгаку отдавал все силы на нападение, ударяло по нужной точке. Как капли дождя, когда они с раздражающим звуком стучат по одному и тому же месту несколько раз в секунду.       Он хотел стать лучше. Стать тем, о чьем достоинстве все будут вспоминать с содроганием даже спустя сотни лет. Оставить такой след, который ничем не стереть из истории. Если ради этой цели придется жертвовать сном, это ничтожная жертва. — Все хорошо, Зеницу… Не умру же я… От простой тренировки, — Кайгаку попытался разрядить обстановку, и на его лице, уставшей серостью сливавшимся с готовящимся к спячке саду, отразились остатки решимости.       Коурай продолжал тренировку и будто бы не замечал, как быстро и беззвучно его ноги скользят по земле по сравнению с ногами Кайгаку. Или же он прекрасно это замечал и не останавливался, потому что его это категорически не устраивало? Однако задира вдруг перестал наносить удары. Он мотнул головой, пытаясь разогнать взявшиеся из ниоткуда помутнения перед глазами, и вместе с потом с его лица капнуло что-то еще. Ладони Зеницу, сложенные на груди, выпрямились, и демон сделал шаг навстречу к другу раньше, чем подумал об этом. Все потому, что с тех пор, как его голод стала утолять кровь только одного человека, он за секунды ее чувствовал.       Кайгаку коснулся собственного носа и почти удивленно заметил алые пятна на пальцах. На удивление у него не осталось сил. — Вот об этом я говорил, — Зеницу обратился к Коураю таким тоном, каким говорят уверенные, но не желающие оскорбить. Так говорят те, кто готов отстаивать свое без криков, но до последнего. Ноги сами принесли его к напарнику, и демон встал прямо между упражнявшимися охотниками, словно опасался, что побежавшая из носа Кайгаку кровь не помешает Коураю продолжить бой. — Теперь у нас есть время на «нытье»?       Тренировка встала на паузу, и сад будто вздохнул своими гигантскими ребрами. Искры от угаснувших молний висели в воздухе еще пару секунд, подобно унесенным ветром блесткам, а затем тени вновь возвратились на свои места. Яркие последствия дыхания грома уже не отражались в блеске драгоценностей Коурая, но он все глядел в пространство так, будто до сих пор их видел. — Никто не говорил, что будет просто, — только и сказал он, на удивление легко опустив возможности для шуток. Наследник столпа хотел самоуверенно улыбнуться, но кожа у него словно прилипла к скулам. Сейчас он не находил ни одного повода для улыбки.       Демон отвел от него хмурый взгляд и обратил все свое внимание к Кайгаку, готовясь придержать его, если вдруг тот решит рухнуть в обморок. Потому что тот выглядел так, будто он к этому близок. «Ну почему ты так презираешь себя за то, что по чьим-то меркам ты недостаточно хорош? Тебе просто нужно больше времени, за один день никакие изменения не происходят!» — Зеницу видел, что с другом делают слова более сильного товарища, и поджал губы. Потому что Кайгаку не хотел слышать слова того, для кого важно его самочувствие и кому не все равно на его боль. — «И даже сейчас ты ненавидишь, что я тебя жалею…». Зеницу любил его всего, все его версии — его сильного, направлявшего грозу клинком, его спокойного, засыпавшего, где придется, его грустного, подавлявшего десятки мрачных мыслей, его напуганного… Даже того Кайгаку, что самозабвенно убивался на тренировках в попытках стать крепче, но только разрушал себя. Зеницу любил его любого, поэтому переживал за всех Кайгаку, которых знал.       Он шумно вдохнул прохладный осенний воздух. Это его воле гроза почему-то с легкостью покорялась, в то время, как в ладонях друга она строптиво капризничала, словно живая. За один месяц демон освоил несколько стилей, так быстро, что, считай, по щелчку пальца, а на простых человеческих ладонях появлялось только больше мозолей. Гроза легче подчинилась демону, но не охотнику — настоящая несправедливость. — Ну разумеется! Легко не будет, — раздалось громкое и неожиданное в той части сада, где располагались входные ворота. — Но я бы поспорил с частью, в которой говорится, что от тренировки нельзя умереть.       Кайгаку вздрогнул в поразительной синхронности с Зеницу, потому что ни уставший слух первого, ни чуткие демонические уши второго не услышали появления гостя на территории дома бабочки. Высокий силуэт перестал сливаться с темнотой дремлющего сада. Когда он вышел к дому, в свете лампы каждое из его украшений ослепительно засияло. Теперь господина Тэнгена было бы сложно не заметить, попросту используя зрение, а не слух. — Добрый вечер, господин Тэнген! — поприветствовал столпа Зеницу и поклонился ему вслед за Кайгаку.       В полутьме, частично озаряемой теплым светом напольной лампы, розовые глаза Коурая глядели так, будто внезапное прибытие господина Тэнгена для него совершенно не было сюрпризом. Он склонил голову, и какое-то время никто не произносил ни слова. Тишина ощущалась так, будто поднимался старый вопрос с острыми углами, в котором учитель и его наследник никогда не могли найти компромисса, поэтому молчание казалось опасным, как болото — наступишь не туда и тебе конец. Зеницу не знал, стоит ли ему встревать, как он обычно это делал, или лучше пока переждать, но не отходил от друга ни на шаг. — Ну, чего все притихли? Вы так оживленно болтали, а стоило мне заявиться — тишина! — ухмыльнулся он заносчиво. — Осторожнее, а то я могу счесть, что у вас появились от меня секреты.       Глаза мужчины, глубокие и пронзительные, напоминали два тлеющих угля. Наверное, такие глаза, в каких можно раствориться целиком и не заметить даже, были у всех, кто рожден в клане ниндзя. — Ты, — Узуй особенно зациклился взглядом на Кайгаку и с толикой спеси произнес: — Нос вытри, не с демоном все-таки бился. — Я принесу для него платок и воды. Вы только не давайте им продолжить тренировку! — вызвался Зеницу и исчез в поместье с такой скоростью, словно для этого ему понадобилось задействовать первый стиль дыхания грома.       Тэнген проводил желтую макушку взглядом и вздохнул с не слишком облегченным видом. — Ну и видок у тебя, парень. Сомневаюсь, что в поместье бабочки плохо кормят, но иначе объяснить, почему ты так посредственно волочишь ноги, не могу. — Все в порядке, я просто слегка подустал, — постарался принять более непринужденный вид Кайгаку, но с кровью из носа выглядело это неубедительно.       Когда он заметил, что Коурай как-то подозрительно молчалив и — о, ужас — до сих пор не отпустил какую-нибудь шутку, Тэнген заговорил суровее прежнего. Если бы у Кайгаку были родители, этот тон непременно бы напомнил что-то по-отцовски строгое: — Тренировки тренировками, но ты хоть помнишь, как выглядит подушка? Сколько у нее углов? — Ну конечно, помню, — лицо мальчишки вытянулось, он все еще держал ладонь у носа, чтоб не запачкать кровью одежду. Если уж даже столп дает подобные комментарии, может, Зеницу все же прав? Но если Зеницу прав, если Тэнген прав, если эта тупая кровь из носа права, то радоваться тут совершенно нечему. — Я, вообще-то, сплю два раза в неделю, — солгал Кайгаку, и ложь была бы успешной, если бы он сказал это раньше, чем вернулся Зеницу. — Это неправда! — укоризненно выпалил демон, возвратившийся в сад со скоростью молнии. Он почти насильно вложил в ладонь напарника белый платок, а затем обратился к Узую не то с просьбой помочь, не то с жалобой во взгляде: — Я еле убедил его спать по пять часов каждый день. — Вообще-то, по четыре, — пробубнил Кайгаку, утирая нос.       «Так вот, куда ты из комнаты делся раньше, чем я глаза открыл?» — осознание пронзило голову демоненка, и он следом пронзил друга возмущенным взглядом. — Нет, по пять! Слышишь?! Мы так не договаривались! — с таким гневом, в котором никто ни разу не видел людоедов, Зеницу напал на него. Точнее, полез щипаться и кусаться, и сонный задира просто позволил ему выплеснуть на него свое недовольство.       Тэнген молча наблюдал за двумя шумными юнцами. Здесь же когда-то он наслаждался ночным спокойствием, когда пришел его черед дежурить у загадочного и безумно молчаливого демона. А сейчас этот демон прямо у него на глазах атаковал человека. С щекоткой и скандалом.       Коурай опустил катану и обреченно вздохнул, он был явно раздосадован тем, что его втягивали в спор, которым он совершенно не собирался себя обременять. Он утомленно помассировал переносицу средним пальцем. — Выносливости столпов хватает, чтобы не спать неделю, — произнес неторопливо он, обычно такой же дурашливый, но сейчас наблюдавший за дурашливостью двух мальчишек несколько отстраненно. Появление наставника не сказалось на его твердом настрое, и упертости в его тоне меньше не стало. — Спящих красавиц на отборе съедают первыми. Отучай себя спать, иначе никогда не будешь к нему готов. — Он никогда не будет к нему готов, — повторил за ним Тэнген и обратил к наследнику взгляд своих розовых огней. Только сейчас украшения на его голове звякнули, как если бы решили, что теперь быть абсолютно тихими необязательно. — Успешно угробит себя на адских тренировках, да и только, — сказал он с пренебрежением в голосе, но с излишне внимательными глазами.       Лицо Кайгаку дрогнуло в несогласии, а лицо Зеницу — в изумлении. Увидев намерение напарника что-то сказать, демон сжал его плечо чуть сильнее. Не потому, что просто не хотел давать ему вмешиваться в чужой разговор, а потому, что был согласен с Тэнгеном. Между ними молча пролетел брошенный Зеницу предупреждающий взгляд, и Кайгаку сдвинул брови. — Лучше пройти через ад на тренировках. Так будет проще, когда придет время столкнуться с ним снова, — Коурай сложил руки на груди. Он осознавал, что его сердце начинает биться быстрее и яростнее, силился это сдержать, но не смог противиться самому себе. — Сожалею, Тэнген, что не могу с вами согласиться. Но, по-вашему, нужно давать ему поблажки, потому что он еще мелкий слабак? Демонам будет на это плевать, — его голос вытачивал слова, все более острые и резкие. Никто не ждал, что разговор зайдет в такое русло, и едва ли сам Коурай это ожидал, но решил не останавливаться на полуслове. — Если сдувать с него пылинки, он не станет сильнее. А разве не для этого вы согласились тренировать его? — Я согласился тренировать его, а не загубить раньше демонов, — вслед за учеником Узуй вдруг перешел на столь твердый тон, что от него, казалось, воздух потрескался. — Какой толк от ученика, не дожившего до настоящего боя?       Они стояли друг против друга, разделенные пропастью опыта и разностью подходов. Зеницу был на седьмом небе от счастья, что пришел кто-то, кого послушают эти двое — один высокий как палка, а второй мелкий как заноза — и оба гордые, меры нет. Они услышат столпа и убедятся, что демон был прав с самого начала. Зеницу злорадно взглянул на Коурая, и тот поморщился, как если бы ему нанесли удар под дых. — Коурай, если взялся учить его чему-то вместе со мной, нельзя давать противоположные советы, — вторым ударом последовали слова любимого учителя, что был прав и не прав одновременно.       Зеницу наклонил голову, слушая диалог, в котором им с Кайгаку явно не было места — в разговор учителя и его лучшего ученика. Вкус дежавю почти осязаемо окутал язык. Где-то он уже это слышал. «В итоге он сделал то же самое, что делают все амбициозные ученики — взбунтовался против учителя…» — демону невольно вспомнились слова, услышанные им когда-то ночью на террасе перед домом бабочки. Только слышал он их тогда из корзины.       Тэнген неудовлетворенно покачал головой и повернулся к Кайгаку и Зеницу, ставших неловкими свидетелями их словесной дуэли. — Ты глупец, если считаешь, что отдых позорен, — Тэнген указал пальцем на неугомонный и потому кровоточащий нос Кайгаку, и тот слегка покраснел, услышав слово «глупец» в свой адрес. — Это правда, что на отборе будет некогда спать. На то он и экзамен, он проверяет вас, ребятня, на стойкость. Но в иных ситуациях охотник должен находить время на еду и сон. Усталость притупляет слух, а без слуха мы безоружны, — в его высокомерии иногда проглядывалась тень заботы, но Кайгаку обычно замечал ее в те моменты, когда она уже ускользала.       К их общему с Кайгаку изумлению, столп неторопливо прошел к террасе и медленно опустился на ее край, словно долго ждал момента, когда наконец-таки доберется до поместья бабочки. Коурай молчал, и сердце его не билось — оно било, наносило короткие и частые удары по ребрам. Он увидел сидящего на террасе мужчину и двух юнцов возле него, и почти потерял нить разговора. Кайгаку косо наблюдал за ним в изумлении, что нарциссу, кажется, впервые нечего сказать. — В свое время я прошел через тренировки, которые убивают. Отец учил меня тому, что чтобы перестать чувствовать боль, нужно привыкнуть к ней. Он верил, что боль уходит, а сила остается, и гонял меня, пока в глазах не начинало чернеть. Пока я не начинал забывать, за что я вообще сражаюсь, — вместе со вздохом Узуй выпустил в ночную прохладу безрадостное воспоминание о собственном прошлом. — С самого начала я не был сторонником такого метода, и никогда не буду, — два тлеющих угля под его веками с тоской и любовью глядели на парня, что недавно едва доставал ему до плеча, а теперь смотрит на него свысока. Когда-то и Коурай видел в нем бога. — Я тебя не так тренировал.       Коурай замер, словно получил удар тупой стороной клинка. Сердце, колотившееся с бешеным ритмом, наверное, на самом деле бы взорвалось, потому что несогласие бывает очень взрывоопасно. Оно разбежалось по венам вместе с кровью, оставались секунды до взрыва, но вдруг все исчезло. Недовольное сердце вспомнило, что когда-то видело бога в человеке, которому сейчас перечит. — Ты считаешь, мои «поблажки» сделали тебя слабым? — с деланным спокойствием произнес Узуй. — Я давал вам отдыхать вовсе не из жалости.       Кайгаку, наконец, разжал рукоять меча и вытер о штаны влажную трясущуюся ладонь. В этой дрожи Коурай увидел не слабость, а зловещее подтверждение слов учителя. — Вы правы, — заговорило вынужденное и какое-то ненастоящее согласие голосом Коурая. Он во многом был похож на своего учителя, но только не сейчас. — Кто я такой, чтоб спорить? Я могу ошибаться, я ведь не столп, — он развел руками с напускной невозмутимостью, беспощадно припоминая и учителю, и себе самому то, как нелестно о нем отзывались на суде. Несмотря на то, что именно Тэнген вступился за него, когда больше никто этого не сделал. Парень искусственно улыбнулся, сердце его билось сердито и грустно. — Желаю вам спокойной ночи.       Пока никто не успел ничего сказать, он поклонился и ушел с вызывающе прямой спиной. Тэнген проводил его взглядом, полным невысказанных мыслей, которые ученик все равно бы не послушал. Мужчина выиграл в этом споре, но победа была безрадостной. Он опечаленно наблюдал за тенями двора, различая в них своего ученика не по его тихим шагам, а по нему самому — потому что парень обратился в сплошной бархатный ком гнева в темноте. Учитель знал, что ученик поступит так, как ему велено, но все равно останется при своем мнении.       «И что это было? Черт подери… Когда это тренировка успела перейти в какие-то разговоры по душам?» — задира тяжелым взглядом проводил Коурая, понимая, что Тэнген и Коурай оба правы по-своему, и если бы не кровь из носа, он бы даже не знал, чью сторону принять. В тишине сегодняшней ночи каждый задавался вопросом, чья правда в конечном счете окажется милосерднее. — Он очень зол, — заметил вслух Зеницу, не веря слышавшим слишком многое ушам. — У него что-то случилось? Сегодня он сам не свой.       «Видать, я и правда слишком устал, раз сразу не услышал,» — Кайгаку с опозданием заметил, что тишина возле поместья бабочки стала излишне зловещей. Язык Коурая острее клинка, его невозможно переспорить, но сейчас он просто… Сбежал от разговора? Совсем это не в его характере. «Полагаю, это тема старая и больная,» — задумался он, понимая, что еще ни разу не видел, чтоб эти двое сталкивались лбами в конфликте. Парень поднес стакан к пересохшим губам. Зеницу пристально следил за тем, как дрожит рука его друга и стакан вместе с ней. Платок, которым он заткнул нос, почти что мешал ему пить. — Кое-кто слишком переживает за успехи Кайгаку на отборе, — пояснил Узуй, и Кайгаку чуть не пролил воду мимо рта. — …И не хочет, чтоб об этом догадались, — мягкая усмешка на миг украсила губы столпа. — Да ладно вам. Реально думаете, что он поэтому такой злой? — хмыкнул задира, который не хотел, чтоб кто-то догадался о его смятении. — Пф-ф, он не настолько меня любит. — Сложно учить кого-то и не привязаться к нему. Поэтому столпы так не любят брать учеников, — Тэнген устало размял шею, из-за чего нити драгоценностей на его повязке зазвенели красивой трелью.       «Еще бы. Если за последние два года отбор стал приговором для всех, кто туда пошел… Страшно подумать, сколько народу там полегло за все время,» — Кайгаку вынул белый платок из носа и поморщился. На ткани осталось крупное красное пятно, как большая расплющенная ягода. Зеницу бережно погладил его по спине, делая это бессознательно и надеясь, что друг уже не рухнет в обморок. По крайней мере, сегодня.       Тэнген замолчал как-то подозрительно надолго, розовые глаза смотрели так, будто он похоронил кого-то важного совсем недавно. Или, может быть, уже давно, но такие раны ведь быстро не заживают. Порой целой жизни мало на то, чтоб они затянулись. Когда Кайгаку подумал над тем, что эти раны как-то могут быть связаны с красноречивым гневом Коурая, столп прервал тишину: — Ты напоминаешь Коураю кого-то. Безошибочно могу сказать, кого, — хмыкнул без улыбки он. Внезапная напряженность во взгляде никак не соответствовала его небрежному тону. — …И правда. Ему бы сейчас тоже было пятнадцать. — Кому? — Кайгаку немного насторожился от того, что он похож на призрака чьего-то прошлого. Потому что за свою короткую жизнь он успел оставить достаточно следов в чужих биографиях, и следы эти были губительными. — История долгая и не блещет весельем. Я могу вам ее рассказать, но… Тогда тебе придется убрать меч в ножны и усадить уже, наконец-то, где-нибудь свой зад, — неожиданное замечание немного осадило Кайгаку, и тот лишь сейчас осознал, что ни на миг не присел с момента, как Зеницу вмешался в его тренировку с нарциссом. И клинка не убирал, будто руки сами просились продолжить бой, невзирая на усталость и потоп из носа. — Вот-вот! — Зеницу ухватился за слова столпа, который разделял его мнение, и уставился на Кайгаку так, будто если его зад не найдет местечко для отдыха, то до него доберутся демонические зубы.       «Ладно, плакса, но только ради тебя,» — с блуждающей на губах улыбкой решил Кайгаку, думая о том, что и узнать побольше о Коурае будет неплохо, чтоб было, что ответить на его подколы. Он вернул катану в ножны, и лишь тогда Зеницу позволил себе опуститься на край террасы в паре шагов от столпа, но сам задира расположился прямо на земле напротив них. Чтоб видеть лица. Он все еще слышал, что Коурай в саду, злой как черт, и приготовился слушать человека, который мог рассказать об этом парне то, чего он сам о себе никогда не расскажет. — Если сесть и просто поговорить, окажется, что у каждого есть слезливая история, да? — начал с усмешкой Узуй, но у этой усмешки было горькое послевкусие.       Он полагал, что у него будет время собраться с мыслями, пока Кайгаку обменивается задорными взглядами с Зеницу и думает, где сесть. Но теперь, когда две пары глаз смотрели на него в молчании, оказалось, что они действительно хотят ее послушать — однако обещанная история затерялась где-то на языке. Тэнген вовсе не прочь пролить немного света на прошлое своего наследника, но, судя по всему, воспоминания о былых временах не принесли ему радости. Понять, почему Коурай не хочет об этом говорить, намного легче, чем спорить с ним о методах тренировок. — Я взялся учить Коурая четыре года назад. Но тогда у меня было два ученика, — Тэнгена накрыло новой волной тоски, и он не видел смысла в том, чтоб глушить песню, которую завело сердце. Иногда нужно просто позволить себе поделиться печалью. — В то время я был уже так велик, что обо мне многие слышали. Поэтому я не слишком удивился, когда двое мальчишек из одного знакомого клана попросились ко мне в ученики, — надменный комментарий, звучащий с нотками скорби, уже не казался таким высокомерным. — У обоих был великолепный слух, и они искали кого-то, кто поможет им развить это уникальное умение. Они ходили за мной по пятам, брали измором. Учеников я обычно не беру, но эти двое были как бельмо на глазу, мелкие сошки, сиявшие слишком ярко, чтоб я не обратил на них внимания. Коурай и Ко́ута, его младший брат.       Зеницу поджал ноги под себя, слушал рассказ одного учителя, а сам вспоминал другого. И не отрываясь наблюдал за Кайгаку. Темные круги под глазами придавали другу еще большую серьезность. «Судя по тому, что Коуту мы никогда не видели… Подозреваю, что Коурай имеет полное право злиться,» — мысли гудели в его голове вместе с гулом чужого гнева. Задира уже не был уверен в том, что рассказ о Коурае даст ему идеи на ответные подколы. — Мне не пришлось учить их самым основам, ведь они уже знали, как владеть оружием. Ниндзя, все-таки, рождаются с кунаями в руках, — с гордо поднятой головой заговорил Тэнген, и тем не менее, на его лице улыбки не было. — Я согласился учить их дыханию звука при условии, что они станут охотниками на демонов. За год они доказали, что готовы пройти финальный отбор, и я велел им сначала повидаться с родными.       Тэнген прикрыл глаза. Он слишком хорошо знал, что такие маленькие радости могут оказаться в жизни будущих охотников последними. Кайгаку и Зеницу вновь подумали о том, что за прошлые два года этот экзамен убил больше юнцов, чем пополнил ими ряды истребителей, и молчали, скованные дурным предчувствием. — …И именно в ту ночь какое-то чудовище, возомнившее себя богом, сочло, что будет забавно обратить их отца в демона раньше, чем он успеет зажечь благовония глицинии, — Тэнген устремил устрашающий взгляд в глубины сада, будто там, вместе с Коураем, скрывается нечестное и жестокое зло. Зло, тяжелое от веса цепей. Зло, пугающее девичьей улыбкой.       Кайгаку замер. Земля, на которой он сидел, показалась ему как никогда холодной. Благовония не смогли уберечь еще один дом. Теперь уже глаза Кайгаку смотрели так, будто он похоронил кого-то важного совсем недавно. Аромат глицинии, которого так страшатся демоны… Бледный как луна, юноша слушал еще одну историю, в которой одна единственная курильница могла переменить ход вещей.       Ему резко стало понятно, почему Коурай имеет полное право злиться. Откуда в его глазах столько холода временами. Его голос остается колким и веселым, а из-под ресниц так и веет метелью. Сколько ни глуши песню, которую ведет сердце, она все равно никуда не денется. Такие раны быстро не заживают. — Так, накануне отбора мои способные ученики потеряли почти всю семью. А я потерял одного из них, — учитель не открывал глаз. Словно бы перед ним стоял образ второго мальчика, который он подольше не хотел отпускать. В его песне изменилось звучание, она наполнилась уже не скорбью, а виной. — Коурай сказал, они растерялись. Прежде они не видели ни одного демона, и я считаю это своим упущением. Они изучали дыхание звука и не знали, на что горазды монстры, которых им предстоит убивать. Знали только, куда целиться. — Но демоном ведь… Был их родной отец, — надломившимся голосом пробормотал Зеницу, атакованный мурашками и не способный держать от них оборону. — Думаете, они бы так не растерялись, если бы видели демонов и раньше? Тяжело просто взять и… — он запнулся и отвел глаза в сторону сразу же, как только поймал на себе долгий взгляд Кайгаку. — …Убить кого-то из своей семьи.       Кайгаку промолчал и перестал в немой задумчивости изучать друга глазами, но опоздал — ненужное в эту минуту воспоминание уже поселилось в головах. Ночь в персиковом саду. Ночь, в которую он тренировался потому, что слабые люди вызывали у него отвращение. Ночь, в которую он запрезирал слабаков еще больше, когда гроза принесла домой нечто голодное и опасное. Опасное вдвойне из-за того, что у него было родное лицо.       Та ночь могла закончиться по-другому. — Возможно, ты прав, — Узуй сам слышал, как сел его голос. — Коурай сказал, они с Коутой звали его. Растерялись настолько, что думали, будто он послушает и узнает их. Ошибка, которая в конечном итоге стоила Коуте жизни, — Тэнген продолжал вслушиваться в непростое затишье сада, и ему показалось, что сконцентрировавшейся там злости стало еще больше. — Он погиб от рук своего первого демона. А Коурай убил его. Демона, который разрешил своим сыновьям стать моими учениками.       «Каких сил ему стоило вступиться за нас на суде… Как у него вообще получилось разглядеть позади кровожадной твари человеческое лицо Зеницу?» — Кайгаку мял пальцами ставший ненужным носовой платок и молча глядел на неподвижные руки столпа. Учителя, который поддержал показания своего ученика в суде — потому что знал, что с таким прошлым Коурай ни за что бы не поручился за людоеда, который того не заслуживает. — Потом Коурай ушел на отбор, — Узуй прикрыл глаза, и красный узор, нанесенный на его веко, стал более выразительным. — Когда я вспоминаю это, то поражаюсь самому себе — как я отпустил его туда сразу после такой трагедии? Хотя, может, эта ненависть и помогла ему вернуться живым? После того ужаса, который он увидел, демонам больше нечем было его удивить. — Зато у Зеницу получилось его удивить, — Кайгаку сменил тему. Он понял, что потревожил старую рану столпа одним маленьким вопросом «Кому?», заданным мгновением раньше.       Юный охотник уже узнал, какую цену Коурай заплатил за то, чтоб стать сегодняшней версией себя — и цена оказалась неожиданно высокой. И ему не слишком хотелось продолжать об этом говорить, иначе в голове начинает появляться все больше вопросов. Какую цену заплатил каждый из столпов? Кто из них выбрал такую жизнь добровольно, а не после того, как потерял все? Человеческое любопытство порой пугает. Когда узнаешь что-то шокирующее или травмирующее, нужно отвлечься от этого, чтоб не сойти с ума, но рассудку так и хочется зарыться в ужасы поглубже, узнать самые кровавые детали — и лишь тогда он, изрезанный новыми травмами, успокоится.       Тэнген выдохнул и взглянул на мальчишку сквозь узкие щелочки век. — Это точно… Даже мне понадобились время и усилия, чтоб разобраться, на кой ему сдался какой-то демон-корзина, — он беззлобно хмыкнул и перевел блеск розовых драгоценных камней, что заменяли ему глаза, на второго мальчишку.       Зеницу сдержал смешок, лишь улыбнулся, и сквозь его доброжелательную улыбку показались острые зубы. То, что всем, кто подступается к поместью бабочки, так и хочется награждать его каким-нибудь прозвищем, его ничуть не задевало. — …А ведь я растил его несколько лет, — Тэнген покачал головой, и на его губах зажглась улыбка, слабая, как огонек свечи под сильными порывами ветра. Наконец-то, его сердце запело иную песню. — …Когда Коурай вступил в ряды истребителей, я взял его под свое крыло, чтоб он совсем не расклеился, как какая-нибудь посредственность. Видели бы вы его тогда, он был близок к тому, чтоб стать грубым и зловещим подобием Шинадзугавы… Я подарил ему повязку с камнями, а дальше он сам увлекся серьгами, браслетами и кольцами. Наверняка, равнялся на своего ослепительного учителя!       Кайгаку усмехнулся, потому что не знал, что сказать. Так странно было осознавать, что из них троих один только Узуй вживую видел прежнего Коурая, которого он так красочно описывает. Несмотря ни на что, представить прежнего Коурая без его оптимистичного настроя и украшений — «цацок», как их называл Кайгаку — было сложно. — …Я с ним согласен, даже если вам мерещится обратное. Пока что он не верит, что ты способен пройти отбор. Вот и волнуется, — столп наклонил голову набок, и нити драгоценностей заструились по его плечам.       Улыбка скатилась с лица Кайгаку, ведь они возвратились к старой теме, которая была больной уже не для одного Коурая. Он опять вытер лицо рукавом, потому что остывшее без тренировки тело начинало мерзнуть из-за пота. Или из-за сковывавшего холодом недовольства на самого себя. — Поэтому мы и тренировались, пока вы нас не прервали, — сказал он, хмуро глядя в сторону и не признавая, что тренировку в самом деле прервало его носовое кровотечение. — Я уже говорил, что слабым сопляком я точно не буду. Я хотел спать поменьше, если это поможет. До отбора все меньше времени, а я до сих пор не знаю, смогу ли…       В горле резко пересохло, ощущение, словно песка наглотался, и Кайгаку, не поднимая глаз, допил из стакана последние глотки воды. Столп молчал и наблюдал за изменениями в его лице, слышал, как стремительно растворилась его уверенность. — Не стоит считать дни до отбора, в твои обязанности это не входит, — хмыкнул он, скрывая в голосе ту же игру интереса и наблюдательности, что присуща и его наследнику. Его поза оставалась непринужденной, словно он вовсе не придавал значения происходящему, но его глаза и уши сканировали каждое изменение в собеседнике. Он намеренно не стал развивать тему, а сам играл в невинную игру — желал узнать побольше, но делал вид, что ему все равно, услышит он финал мысли или нет. — Да, но я не могу об этом не думать, — юный охотник все же решился договорить и развел руками, на которых остался десяток шрамов, сокрытых под рукавами черного хаори. — Справлюсь ли я на отборе, если… Если так и не смогу освоить первый стиль дыхания грома?       «Ну вот, я сказал это вслух…» — холодок пробежал по его коже. — «Конечно, наставник говорил, что не все охотники могут освоить его и не все столпы грома в совершенстве им владели. Но я-то хочу стать столпом, который умеет все,» — парень медленно выдохнул весь воздух из груди, вообще весь, так, что едва в обморок не упал. Ничто так не выматывает, как неоправдывающиеся надежды.       Тэнген смотрел на них обоих. На мальчишку, который умудрился выбить младшему Шинадзугаве зуб, и на демона, который не побоялся спорить со старшим Шинадзугавой на суде. Оба несомненно были незаурядными сорванцами, заслуживавшими того, чтоб он взял их в ученики. Но иногда они оба начинали мямлить и опускать глаза, как какая-то унылая серость. В такие моменты Тэнген был готов на все, что угодно, лишь бы выбить из них это нелепое стеснение. — И ты думаешь, что тактика «спать поменьше» поможет? — А что еще мне делать? Я должен прикладывать больше усилий, раз у меня нет такого таланта, как у вас или Коурая, — бросил парень, в конце концов, и сцепил руки вместе, будто хотел зажать и спрятать между ними свое беспокойство. — Таланта? — его прервал короткий сухой смешок, словно треск ломающейся ветки. Бойкий сямисэн, заменявший Тэнгену голос, рассмеялся: — Разве я похож на того, у кого есть талант? Вы, молокососы, еще совсем не знаете мир, раз видите меня в таком свете! — на лице Узуя появилась усмешка, типичная для человека, смотрящего на мир сквозь толстое стекло горького опыта. — В этой стране живет куча удивительных людей. Есть те, кто успешно убивал демонов раньше, чем узнал о существовании клинков ничирин. Вот, где кроется талант, — он откинулся назад, и в его позе отразилась нарочитая небрежность, такая, которой часто скрывают тревогу. — А как же люди, которые стали столпами всего лишь через два месяца после того, как взяли в руки меч? И это я-то избранный? — когда Тэнген вновь поглядел на Кайгаку, его взгляд был подобен обоюдоострому клинку. — Как думаешь, сколько жизней я не смог спасти?       Он почти с вызовом уставился на ученика. Этот вопрос повис в воздухе не для того, чтобы быть отвеченным. Кайгаку не мог оторвать от него глаз, теряясь в смешанных чувствах. Такого Тэнгена Узуя, великого столпа дыхания звука, известного блестящими достижениями в искусстве ниндзя, он видел впервые. Сейчас он был бесконечно сильным и необъяснимо слабым одновременно, но… Странное дело, это нельзя было назвать недостатком. — Переживаешь, что не сможешь освоить первый стиль? Вот что я тебе скажу, парень, — Узуй глядел в эти серьезные глаза и понимал, что такие упрямые сорванцы, как Кайгаку, не остановятся, пока их чем-нибудь не пришибет. Он уже таких встречал. И тоже называл учениками. — Демонам плевать на наши техники и их названия, не плевать им только на меч, близко подобравшийся к их глоткам. Для этого нужно мастерство, и каждый из нас оттачивает его по-своему, — надменный голос ворвался в ищущее покоя сердце, эгоистично занимая в нем все пространство. — Я самолично создал дыхание звука, потому что дыхание грома не полностью мне подходило, — когда он сказал это без какого-либо намека на стыд, застенчивость Кайгаку треснула. — Десятки охотников создали десятки стилей, потому что не видели смысла втискивать себя в чужие рамки.       «Дышать можно по-разному,» — голос госпожи Кочо напомнил Кайгаку о себе так явственно, словно она говорила об этом вчера. Тэнген поймал взгляд парня и не отпускал: — Подстрой меч под себя. Заставь его петь твою собственную песню, — столп наклонился ближе к подавленному юноше, и две цепи, связывавшие рукояти его огромных клинков, со звоном наклонились вслед за ним, будто тоже зашептали свои секреты. — Если я взял тебя, желторотого юнца, к себе в ученики, ты точно справишься.       «Оружие должно быть продолжением руки,» — голос старого учителя прозвучал в мыслях так, словно Куваджима стоял прямо за его спиной. Старик, у которого была свора учеников, двоих из которых он назвал наследниками раньше, чем они прошли отбор. Кайгаку запустил пятерню себе в волосы и вздохнул. Гордость превращала его в прилежного ученика, лучшего ученика — но что делать, когда гордиться не за что? Кто он тогда? — Но все эти «рамки», им меня учил Шихан. Неужели для того, чтоб овладеть первым стилем, мне нужно от них отступиться? — его слова были неуклюжим повторением мыслей, гораздо более ясных. Кайгаку прикусил язык, чувствуя себя неблагодарным за то, что после таких ярких слов он нашел, что им возразить. — Глупец, я не говорил тебе забывать уроки Шихана, — улыбнулся непростой улыбкой Узуй. — Он дал тебе знания, используй их не для того, чтоб стать, как он — а для того, чтоб стать лучше него, — его слова не были ласковыми. Они были жесткими, прямыми, как пощечина. Он не утешал, а бросал вызов. — Коурай не смог совладать двумя мечами в бою, но это не мешает мне называть его наследником. Если бы он стал моей бледной тенью, это было бы позором для меня. Мне нужен не послушный ученик, а истребитель, которого демоны будут бояться больше, чем своего господина.       Кайгаку усмехнулся сам себе и отчего-то подумал о Коурае с его блестящими украшениями и цветными ногтями не как об увлеченном собственной внешностью нарциссом, а как об ученике, который слишком хотел быть похожим на любимого учителя. «Иногда кажется, что эти двое похожи, как две капли, а иногда их объединяют только золотые цацки и розовые глаза…». — Думаешь, Коурай талантлив? — продолжил опровергать слова парня Тэнген, закинув ногу на ногу. — В этом ты тоже заблуждаешься. Целых два года у него ушло на то, чтоб дойти до статуса цугуко. Грамотные тренировки сделают блестящего воина даже из самого бесталанного. Каждый человек — это песня, а красивые и запоминающиеся песни не сочиняются быстро.       Мысль о том, что Тэнген мог бы стать великолепным музыкантом, если б не был вынужден посвящать свою жизнь войне с чудовищами, угасла довольно быстро, когда Кайгаку снова задумался о Коурае — песне, которая создавалась долгим и кропотливым трудом. Он глядел в осенний сад госпожи Кочо, словно следы от бесшумных ног Коурая можно было различить на земле. — Кому много дано, от того многого ждут. Поэтому сейчас ты поднимаешь свой зад с земли и идешь набираться сил, а завтра… — ухмыльнулся восседавший на террасе наставник. — С раннего утра продолжишь тренироваться. Старайся, как следует, и чтоб больше никакой крови из носа, понял меня? — Есть! — Кайгаку показал ему зубы, ухмыльнувшись в ответ.       Он поднялся на ноги, проигнорировав то, как они заныли, вспомнившие об усталости, и стряхнул со штанов пыль. — Я вернусь через минуту, — сообщил он коротко и, чтоб Зеницу точно не переживал о продолжении «банкета» в саду, вручил напарнику свою катану. Кивнув Тэнгену, задира развернулся и скрылся в глубине сада.       Когда черное хаори затерялось в темноте и силуэт Кайгаку перестал быть различим, огромный столп звука и маленький демон-корзина остались на террасе совсем одни. Сначала один юнец с непростым характером, а затем и второй покинули их, уходя в одном направлении, и губы Зеницу тронула слабая улыбка. «Кайгаку, как же плохо у тебя выходит скрывать беспокойство,» — он вновь почувствовал себя правым и находил крайне забавным то, что те, кто вечно цапались и рычали друг на друга, немного оттаяли друг к другу. Может, этого Тэнген и добивался, рассказав о том Коурае, с какой стороны на него никто не смотрел? — Так-так, он и правда пошел поболтать с моим блестящим наследником? Для этого нужна должная смелость, — мужчина выдал нечто среднее между насмешкой и одобрением. Они оба слышали, что Коурай все еще сердится, но только Зеницу знал о Кайгаку то, что чужой злости он не боится. — Кстати, — его взгляд, ранее бушующий от воспоминаний, растаял окончательно, и заговорил столп с демоном с привычным задором. — Ваш наставник уже забросал меня письмами. После того раза, как я написал ему, он все пытается узнать, где вы и что с вами. Неужели вы еще не отправили ему ни строчки?       «Дедуля… Ты все еще так переживаешь за нас?» — озадаченно наклонил голову Зеницу, и тень от ресниц печалью легла на его щеки. Когтистые руки смяли столько недописанных писем, о которых даже Кайгаку не подозревал, что демоненок уже со счета сбился. — «Вот я идиот. Конечно, он переживает! Только я не знаю, что ему написать…». — Нет… У нас нет своих воронов, — начал он с нежеланием углубляться в эту тему. — Вот заурядность, нашел проблему. Можете отправить через моего, — заявил с готовностью Тэнген, не веря своим ушам — неужто желтоклювый даже оправдания достойнее придумать не может? — Н-нет! — торопливо прервал его Зеницу и порозовел от громкости собственного голоса, слишком врезавшейся в уши в ночной тишине. — …Вы же ничего ему не рассказали? — с осторожностью поинтересовался он, сжимая в руках меч напарника, спрятанный в чехол. С этим же самым клинком Кайгаку неустанно упражнялся в саду дедули. Такие клинки дедуля когда-то вручил каждому из своих учеников. — Нет, хотя иногда есть такое желание. Его ворона я вижу чуть ли не чаще, чем своего собственного, — улыбнулся Тэнген, испытывающе разглядывая парня в желтом хаори, таком же, как у бывшего столпа грома. — Прошу, ничего ему не говорите. Ну, то есть не пишите… Про нас, про… Меня, — тихо, почти шепотом, пробормотал маленький грустный демон.       Вдруг он услышал шорох и заметил в ладони с яркими ногтями целый ворох бумаг. Зеницу увидел почерк старого учителя и поежился, потому что ему даже показалось, что эти письма пахнут домом, фирменным дедулиным чаем, персиками. Тэнген положил с десяток писем на колени замершего в оцепенении юноши и встал с террасы, вновь разминая затекшие мышцы. — Я спать, а ты посиди подумай, — зевнул он, звякнули слабо цепи на его клинках. В голосе вновь зазвучала нарочитая небрежность, за которой скрывалось что-то еще. — Не мучай старика, напиши ответ. А то потом хуже будет — и не говори, что я не предупреждал.       И через мгновение на террасе — маленьком островке теплого света от лампы — остался Зеницу совсем один.       Стоило Кайгаку отойти от террасы достаточно далеко, как темнота сомкнулась вокруг него черным океаном, наполненным осенними запахами, тихим шелестом ветра и кустов. И безрадостной музыкой чужого сердца. «Коурай скрывает свою неуверенность в завтрашнем дне за бесконечно длинным языком,» — сказала как-то раз Аой Канзаки. В то утро она развешивала постиранные вещи, а Кайгаку отдыхал после пробежки прямо неподалеку, и они завели разговор о «болтуне с цацками». Девушка заметила достаточно неприязни в отношении Кайгаку к давно знакомому ей дылде и, вероятно, решила как-то повлиять на эту ситуацию. «Ты, конечно, сам решай, но я... Терплю его, потому что он стал таким из-за старых травм. Это лучше, чем если бы он ходил мрачным и сердитым все время,» — она пожала плечами, а потом увидела на себе недоуменные черные глаза, вечно злые и недовольные на все подряд, и добавила: — «Без обид». До Кайгаку не сразу дошла ирония, но он позволил себе посмеяться, и в то утро он показался ей не таким уж и дикарем.       Через пару минут явился нарцисс собственной персоной, и Кайгаку задался двумя вопросами — как он так вовремя умеет появляться? И почему он так похож на муху, а Аой — на мед? Тогда он решил, что пора бы продолжить тренировку, и заодно оставил их наедине.       Этой ночью он продвигался по темному саду и отыскал Коурая по его не прекращавшейся уже какое-то время злости. Нарцисс сидел у маленького прудика на территории поместья. Весной здесь цветет глициния, и ее ветви роскошными кистями свисают к воде, отражаются в ней и напоминают застывший во времени водопад. Осенью глициния может лишь тянуться к пруду голыми ветками. Коурай сидел один, неподвижный, как статуя Будды. Лунный свет, похожий на тонкий слой снега, покрывал землю, застывшую в покое поверхность воды, пиджак с символом «Истребить», вышитым на спине. — Эй, — Кайгаку остановился в нескольких шагах от него и задумался над тем, как начать разговор. Оставалось надеяться, что катана собеседника не вонзится ему в лоб при первом же слове. — Тут Тэнген рассказал про тебя, и… — И что? Ты почувствовал, что нужно прийти утереть мне сопли? — парень повернул к нему голову. У него в семье было принято улыбаться — улыбаться даже врагу назло. Но сейчас его улыбка была похожа на сжатый кулак.       Кайгаку понял, что разговор следовало начать как-угодно, но только не так, но не испугался. «Да-да, господин очень-важный-и-крутой-нарцисс сейчас в не в настроении,» — фыркнул он, глядя на стиснутые челюсти и ходящие по скулам желваки на бледном лице. — «Я, конечно, не мастер вести переговоры, еще и с каким-нибудь злыднем, но… Разве я так похож на того, кто обнимет, утешит и вытрет слезки?» — подумал Кайгаку, сомневаясь и в том, что Коурай похож на плаксу или нытика. — Раз так, то свободен. Мне твоя жалость до фонаря, — произнес Коурай непреклонно и заносчиво. Он глушил песню, которую вело сердце. Он не позволял себе делиться печалью. Он опять прятался за бесконечно длинным языком.       Кайгаку покривил губы в подобии улыбки и хмыкнул.

— Чего пришла? Я здесь

сижу не потому, что мне

нужна компания. Уходи.

В тот день, когда он меньше всего

хотел, чтоб его кто-то видел,

его все равно не бросили

одного.

— Я сказал, уходи.

Что непонятно?

Девчонка продолжала глазеть,

пока бабочки отражались в ее

непроницаемых глазах.

И даже тогда она не ушла.

— Что, собираешься позвать

меня обратно? Или расскажешь

всем, что я тут? Для этого нужно

уметь разговаривать, не так ли?

После всего, что он ей наговорил,

она не передумала и вручила ему

носовой платок и небольшое угощение.

И покинула его, но совсем не потому,

что он прогонял.

Она дала ему побыть одному,

но только после того,

как немного успокоила.

      Кайгаку и не подозревал, насколько прав Зеницу, считая, что они с Коураем во многом схожи. — Ага, — он не дал нарциссу прятаться за своим длинным языком и прервал его.       Розовые глаза приоткрылись от легкого недоумения, и Коурай умолк, вероятно, отвлекшись от мрачных мыслей и задавшись вопросом — что значит это «ага»? — Тогда пропустим эту часть, — махнул рукой Кайгаку, словно отмахивался от неудачного начала разговора. — Я просто хотел сказать, что ценю, что ты со мной возишься. Тренируешь, когда Тэнгена нет, да и когда он есть тоже… Спасибо, что ли, — он развел руками, понимая, что как-то сильно много машет руками за время своего короткого монолога. Но это помогало собрать слова в кучу — неуклюжие слова неуклюжего мальчишки, который не привык кого-то благодарить. Кайгаку не мог себе представить, как благодарит кого-то из стервятников в саду наставника за совместную тренировку, но… Как ни странно, сказать спасибо Коураю оказалось на удивление нетрудно. — Неужели ты тоже научился шутить, Кайгаку? Как здорово, — усмехнулся Коурай, опять отвернув голову к пруду. Его ответ звучал как удар наотмашь. — Я вообще-то серьезно. С шутками у меня так себе, — выгнул брови задира, отвечая ему таким же ударом.       Коурай и так знал, что он серьезно. В отражении на воде он увидел, как его собственная улыбка перестала быть угрожающей. — Кто ж тебя разберет, — саркастически отозвались его улыбающиеся по привычке губы. — …Не за что, что ли.       В отражении на воде он увидел, что сидит он тут теперь не в гордом одиночестве. Кайгаку присел рядом, чувствуя, что теперь нарцисс не слишком будет возражать против его компании. Отчасти он не знал, зачем вообще пришел, все-таки не в его характере это — искать расстроенного человека в саду и пытаться его поддержать. Но кто-то в прошлом так же нашел Кайгаку, схоронившегося в кустах, размазывавшего сопли по лицу и пытавшегося плакать потише. И дал нелюдимому сироте понять, насколько простой знак внимания, показывающий, что кому-то на тебя не плевать, может облегчить душу.       Какое-то время они сидели молча, и пронзительный гнев Коурая становился все тише и тише. Будто на свежую рану, ноющую своими пульсациями, бережно и успокаивающе накладывали бинты. Слой за слоем. Для этого не всегда нужны слова. У каждого, кто оказался на дне, есть, что рассказать о той жизни, которая должна была им достаться на самом деле. Но Коурай ничего не рассказывал. Наверное, потому что он не чувствовал себя на дне. — …Спросить можно? — М?       Коурай краем глаза взглянул на прервавшего молчание сорванца, а сам старался не думать о том, кому еще было бы пятнадцать сегодня, если б он не умер. — Научишь меня своему крученому удару? Надоело, что любой придурок может зажать мой клинок, — выдохнул в ночной воздух парень с темными глазами. Когда он злился, они будто бы чернели еще больше, когда грустил, казалось, что они бледнеют и теряют глубину, чаще он был просто хмурым и настороженным, и в такие моменты его глаза выглядели диковатыми и капризными. Сейчас эти темные глаза просто были спокойны и даже поблескивали, когда луна заглядывала в лицо мальчишки белым свечением.       Коурай глядел на него как на нового человека, с каким он еще не знаком. И не знал, что чувствует. Но злиться, грустить, отчаиваться, скорбеть — все то, что буйствовало в нем минутами ранее — перестал. Не то чтобы в этом была заслуга черноглазого задиры, который сегодня и не задира будто. Но, наверное, все-таки доля его участия в этом есть. — Решил украсть понравившийся приемчик? — хмыкнул Коурай. Кайгаку непреднамеренно — или же преднамеренно — потешил его эго, признав, что Коураю есть, чему его научить. — Не уверен, что это называется «украсть». Я же спросил разрешения, — парень усмехнулся, и в темноте блеснули его белые зубы. — Неважно. Сейчас ты поднимаешь свой зад с земли и идешь набираться сил, — Коурай поднял указательный палец вверх, его улыбающиеся с прежним задором губы имитировали важный голос Тэнгена. — А завтра с раннего утра… Я тебя, так и быть, научу, — он с напускным снисхождением склонил голову. — Я сам его придумал, основываясь на блестящей технике учителя, но этот удар лучше подходит для охотника с одним мечом. Если у него достаточно быстрые руки, конечно, — Коурай, к которому вернулась прежняя болтливость, заговорил о своем фирменном приеме, и Кайгаку заслушался, почти пожалев, что уже пообещал и Тэнгену, и Зеницу пойти спать. — Так… Ладно, меня что-то понесло. Потуши этот блеск в глазах, а то уснуть не сможешь. — Да ну, только-только об интересном заговорили, — наигранно скривил губы Кайгаку.       Еще немного они посидели вместе, ни о чем не разговаривая, только рассматривая, как готовящаяся к зимней спячке глициния играет с водной гладью. Кайгаку убедился в том, что Коурай передумал уничтожать человечество, и поднялся на ноги. — Спать идешь? Не собираешься же ты ночевать у пруда? — взглянул он на нарцисса, и тот колко ответил: — Спать в саду — твой закидон, не мой. Шагай давай, я позже приду. — Как знаешь. Доброй ночи, — Кайгаку хотел было похлопать его по плечу, а потом остановил руку на полпути с мыслью, что это жест, который принят у друзей. Пока он размышлял над тем, кто для него Коурай, нарцисс вдруг позвал его по имени. Задира был близок к тому, чтоб уйти, но помедлил.       Коурай сидел, ссутулившись, но лишь потому, что смотрелся в отражение на поверхности пруда. Кайгаку уже не сидел рядом, но ему все казалось, что он видит на воде два силуэта. — На отборе… — его улыбка отчего-то побледнела, будто на слабый огонек подул ветер и вот-вот его погасит. Коурай выдохнул через нос, сомневаясь, стоит ли портить закончившийся на хорошей ноте вечер такими мрачными думами, но все-таки решил, что это важно. Иначе уснуть не сможет он сам: — На отборе я видел, как дети защищали тела своих друзей от демонов, чтоб хотя бы было, что похоронить потом. Такого я не пожелаю даже врагу.       Собеседник не отвечал, но чуткий слух Коурая уловил, что его слова возымели нужный эффект. — Готовься усердно и не питай иллюзий, — немного тише произнес он, больше не видя в отражении знакомых лиц, и выпрямил спину. — Если ты уверен, что прошел через ад, то там тебе придется пройти через него снова.       Кайгаку молча кивнул и с суровыми задумчивыми глазами двинулся к островку света у дома бабочки. Коурай поглядел на него через плечо и попросил духов, чтоб будущему охотнику хватило времени и сил подготовиться ко всем ужасам, ожидающим его на финальном отборе.       В темноте комнаты большими белыми пятнами выделялись две кровати. Как только Кайгаку выздоровел и перестал ночевать в палате, Аой распорядилась, чтобы в комнатку, отведенную для демона, поставили еще одну кровать. Конечно, переносить ее туда пришлось демону и его новому соседу, но надобности в дополнительном спальном месте на самом деле было мало. Потому что Кайгаку то и дело ложился спать к Зеницу под бок. Лишь иногда, для разнообразия, они ночевали на второй кровати, завернувшись в одно одеяло.       Задира стянул хаори и в предвкушении отдыха взобрался на постель с ногами, когда напарник вдруг зажег домашний фонарь. — Эй, чего это? — шикнул тихо Кайгаку, приставив ладонь щитом к отвыкшим от света глазам. В темноте создавалась иллюзия, что комната больше, чем она есть, а теперь свет явно очерчивал ее границы. Кайгаку, все еще щурясь, озадаченно взглянул на друга, и увидел в его ладони с десяток бумаг. — Дедуля… Присылал Тэнгену письма, — растроганно и отчасти грустно проронил Зеницу, держа послания так бережно, будто сжимал ладонь старого учителя.       Кайгаку, ощущая непонятный ему самому ком в горле, слез с кровати и присел возле друга поближе к лампе, к новому островку света, теперь поселившемуся в их комнате. Тени, два черных силуэта на стене, были в три раза больше тех, от кого они падали. Парень протянул ладонь к письмам и заглянул в лицо напарнику, без слов задавая вопрос, можно ли ему на них взглянуть. Зеницу качнул головой — в уголках его губ затаилась печальная улыбка — и передал ему все письма до последнего. У Шихана было два любимых ученика, и Кайгаку тоже заслуживал того, чтоб их увидеть. Но радостнее было то, что он, пусть и не хотел надевать желтое хаори, по крайней мере желал прочесть весточку из дома.       Не говоря ни слова, мальчишеские мозолистые ладони перебирали письмо за письмом, глаза поедали текст за текстом. Шихан писал Тэнгену о своих делах, сам интересовался его здоровьем, здоровьем его жен и обстановке на нескончаемой войне с демонами. Но в прочие разговоры всегда был вплетен один момент, обычно он шел в конце каждого послания. «…О, и если появятся новости о моих учениках, прошу вас написать мне». «Тэнген, я осознаю мою надоедливость, но вы все еще не рассказали мне о деталях состоявшегося суда». «Если вам случится встретить моих мальчишек снова, прошу, передайте им, что я тревожусь и жду от них хоть одно словцо».       Кайгаку обложился бумагами, как дракон сокровищами, и читал — читал каждую из них. Красной нитью через любое письмо проглядывались два имени, два птенца, без предупреждения покинувшие гнездо раньше, чем научились летать. «Кайгаку», «Зеницу», «Кайгаку», «Зеницу», «Кайгаку и Зеницу» — они попадались взгляду так быстро, будто были написаны красными чернилами.       «Двое моих наследников исчезли в одну ночь, не оставив ни записки, ни следов крови — никаких мыслей о том, что могло произойти. А теперь от них ни слуху, ни духу».       Погружаясь в одно из последних писем, юноша словно вживую оказался в саду, возле излюбленного им дерева. Трава была такой приятной на ощупь, что каждый раз хотелось скинуть сандалии и прогуливаться босиком. Весной, когда деревья цветут, они покрываются забавными розовыми цветками, а летом, когда персики поспевают, в саду даже есть, чем подкрепиться между тренировками.       «Тэнген, у вас не случалось ситуаций, подобных моей? Как бы поступили вы на моем месте?».       Иногда Шихан и сам сидел в саду. Кайгаку хорошо знал, как порой хочется побыть в одиночестве, а потому не донимал старика, пожелавшего послушать пение птиц в ветвях и отдохнуть от споров и нытья учеников. Иногда он бродил по саду и пополнял птичьи кормушки, после чего стайки воробьев прыгали за ним по пятам, точно любознательные дети.       «Я уже так стар, что не солидно обращаться к младшему товарищу за советами такого рода. Однако я больше не знаю, в ком или в чем найти утешение».       Но иногда старый учитель сам приходил к тому дереву, где Кайгаку проводил свои тренировки и досуг. Садился рядом, разламывал персик, убирал из него косточку и протягивал ученику сладкую половинку. Кругом, бывало, лежали десятки персиков, хватило бы на двоих с избытком, но Куваджима, отчего-то, делился даже одним. Они не всегда разговаривали, когда так сидели вместе, порой учитель не говорил ни слова. Будто чувствовал, что что-то не так с этим птенцом — либо молчаливым, либо задиристым — и пытался разгадать его без расспросов.       «Понимаю, все мои ученики рано или поздно покинут меня. Сделать с этим ничего нельзя. В гавани кораблю спокойнее, но не для того он строился».       Несмотря на возраст и отсутствующую правую ногу, наставник умело справлялся с тем, чтоб учить юнцов или даже догонять решившего смыться с тренировки Зеницу. Порой он использовал свою трость, чтоб показать, как правильно следует наносить удары клинком. А порой просто стучал ею по заду не справлявшегося с поставленной задачей ученика. С наследниками он был так же строг, как со стервятниками. Со стервятниками он был так же заботлив, как с наследниками. Он учил всех одинаково, потому что верил в каждого из них.       «Не без тоски я думаю о том, что не все из этих юнцов доживут до моих лет. Поэтому я всегда рад воронам, приносящим их письма».       Кайгаку опустил руки, сжимавшие последнюю из весточек. Он думал, что позволил себе привязаться лишь к человеку, но не к дому. Но сейчас ему снова безумно захотелось оказаться в месте, которое называют «дом». Увидеть родной сад, персиковые деревья, большой дом, одноногого старика. Услышать от него совет — тот совет, в котором они нуждались в самом начале их с Зеницу пути — показать ему свои шрамы, дать знать, что Зеницу начал осваивать остальные стили, рассказать ему обо всем, через что они прошли и через что пока собираются пройти. — Не верится, что Тэнген ничего ему не рассказывал, — выдохнул, в конце концов, Кайгаку. — Да… Я попросил его, но не думал, что он послушает, — Зеницу потер щеку, ощущая, как пощипывает в глазах, и борясь с вернувшимся к нему старым прозвищем. — Я хотел написать дедуле ответ, но так и не решился…       «Не все из нас доживут до ваших лет, Шихан. Но и вы не вечны,» — задумался Кайгаку, собирая письма в одну стопку и стараясь не помять. — «Поиски лекарства для Зеницу займут кучу времени, сможете ли вы столько прождать? Когда он снова станет человеком и мы вернемся домой… Может быть, вас там уже не будет». — У тебя есть чистый лист? — осведомился он, и Зеницу уставился на него так, будто услышал намек не письмо написать, а поджечь поместье бабочки. Кайгаку передал в его неуверенные когтистые руки послания от Шихана и приободряюще сказал: — Неужели ты боишься написать ему ответ? Зеницу, ты не боялся драться с демоном двенадцати лун, — как бы между прочим напомнил он, и солнечный демон отмахнулся: — Вообще-то, ее я тоже боялся. Но все равно это другое! Это же дедуля, который не знает, кем я теперь стал, — его глаза уже не блестели, но невыплаканные слезы кривили его рот. — Представь, что будет, когда он получит долгожданное письмо, а там это! — А ты не пиши, кем ты стал. Пока что, — пожал плечами Кайгаку, решая проблемы по мере их поступления. — Напиши что-то другое. Учитель будет рад любому слову, написанному твоим корявым почерком. — Эй, нормальный у меня почерк! — Зеницу все-таки улыбнулся, и эта улыбка была трещиной, пропустившей внутрь грустной головы немного радости. — Тогда неси бумагу и чернила. Раз ты не знаешь, что написать, будем думать вместе, — вальяжнее расселся на своем месте задира. Зеницу задержал взгляд на его губах. Губах гадюки, ядовитой уже далеко не для всех.       Они сидели под светом лампы пару часов, склонившись над листом. Зеницу попросил бумагу и чернила у госпожи Кочо еще в первые свои попытки написать письмо наставнику — так они у него и остались. Сначала парни вслух договаривались о том, что следует написать, а после демон выводил это на бумаге под пристальным взглядом напарника. На вопросы, почему они сбежали, не попрощавшись, они кое-как придумали объяснение, не затрагивавшее демоническую природу Зеницу. Кайгаку предложил написать, что они решили закончить учебу и начать уже охотиться на демонов, потому и ушли. Зеницу сказал, что это глупо, за что чуть не получил щелбан, но следом он предложил пополнить рассказ деталями — если врать, так по полной.       Так и родилась достаточно правдоподобная история о том, что в тот вечер они вдвоем тренировались в саду и, конечно же, ругались между собой, когда на них вдруг напал демон. Они прикончили его и решили, что владеют дыханием грома так хорошо, что продолжать обучение уже не видят смысла. «Мы нашли две формы в шкафу и решили, что они только и ждут нас, ведь они подходили нам по размеру. Прошу вас простить нас за то, что взяли их без спроса» — старательно записывал Зеницу и вздохнул, сам не свой из-за лжи. Но из них двоих именно он был причиной, по которой они ушли. И именно он не хотел раскрывать учителю все правду. Поставив точку в прошлом предложении, он написал еще одно. — «И за то, что не попрощались».       Кайгаку одобрительно кивнул, не глядя ему в глаза. Пусть в процессе они поспорили целых два раза, но в том, что перед учителем нужно извиниться, сошлись мгновенно. Итоговое письмо получилось весьма неплохим. В конце Зеницу протянул кисть не ожидавшему такой чести другу, но Кайгаку, упертый как баран по своей натуре, отказался.       На следующее утро перед тренировкой Кайгаку вручит Тэнгену небольшой лист и попросит отправить его господину Куваджиме. Перед тем, как отдать послание своему яркому ворону, столп звука взглянет на содержимое письма краем глаза. Весь текст написан одним почерком, немного корявым, на его взгляд, но в конце отличается, будто писал другой человек.       «Я очень скучаю, дедуля! Кайгаку тоже, но он просил этого не писать»                                     «Благодарю вас за уроки. Они помогают мне по сей день. А Зеницу такой же дурак, как раньше»