Я думал, что ненавижу тебя

      Когда они сошлись в бою, ночь сделалась ослепительной и багровой из-за огня и крови. Среди языков пламени, беснующихся со всех сторон, колыхались языки пламени и на белом хаори врага. Сквозь бурю, обрушившуюся огненной лавиной, метался быстрый и смертоносный клинок с пламенно-красной цубой. Когда буря отступила, когда клубы дыма развеялись, он проигнорировал любую из собственных ран, ведь они были нанесены не в шею. И впечатал кулак, повидавший бесконечное множество битв, в черную форму охотника. Удар по солнечному сплетению, идеально точный, судя по брызнувшей изо рта противника крови и секунде, в какую его ослабшая ладонь разжала меч.       Однако внутренний компас работал без сбоев. Появившегося в бою еще одного противника он засек безошибочно. Босые ноги поспешили отпрыгнуть назад, на миг он даже потерял контроль над собственным телом — настолько сильный поднялся ветер, что с нечеловеческим гневом подталкивал его. Дотянуться до раненного столпа и закончить дело не вышло, как бы сильно ни хотелось. Вместе с бешеным шквалом ветра явился еще один клинок, он просвистел опасно близко.       Но еще большей угрозой нависал над головой предстоящий рассвет, заливавший небо, и демон стремительно бросился в тени леса. Он бежал, обозленный на себя самого, что успел сделать катастрофически мало, что из-за треклятого столпа больше никто не умер. Он бежал, лелея усмехающуюся надежду, что по крайней мере сам столп не переживет тяжелых ран. Он бежал, унося с собой вонзившийся еще во время боя меч. Меч с пламенно-красной цубой.       Охотник, сделанный из шрамов, не бросился ему вдогонку лишь потому, что его товарищ рухнул на землю без чувств, и накидка с огненным узором поменяла цвет с белого на алый.       Зеницу оторвал задумчивый взгляд от ряда окон, находящихся высоко и надежно закрытых занавесками. Под защитой дома бабочки он мог не бояться солнечного света и не сбегать в поисках темного угла так, как поступил демон, чье воспоминание он только что увидел. Вновь оно возникло перед глазами из ниоткуда, без какого-либо предупреждения, и пускай Зеницу не понимал, чьими глазами он следил за боем и чьи стремительные кулаки не уступали в скорости мечу… Зато в этот раз он увидел целых два знакомых лица.       Он уже давно перестал бояться этих видений. В какой-то мере он даже радовался, что все еще имел возможность подсматривать за происками всезнающего и всевидящего Кибуцуджи — ведь, как известно, воспоминания любого из демонов — это и его воспоминания тоже. «Хоть какая-то от них польза-то должна быть,» — Зеницу так задумался, что перестал моргать. Он сидел в своем углу и наблюдал, как Кайгаку и Канао обливают отваром и преследуют в салочках троих истребителей, проходящих через оздоровительные тренировки. А сам продолжал размышлять.       Единственное, чего он до сих пор не мог понять — это то, от чего зависит время, когда мозг решит показать ему очередное чудовищное воспоминание. — Тэнген талантище, что бы он там про себя ни говорил. Все гонюсь за ним, да никак не догоню, — когда в тренировочном зале остались только они с напарником, Кайгаку плюхнулся на пол возле него и выдохнул. — Как думаешь, какое испытание он для меня подготовит? А если я его провалю? — Не думаю, что провалишь, — Зеницу с задумчивой усмешкой засмотрелся на него, когда его любимый задира промокнул вспотевший лоб рукавом.       На последнем из своих уроков Тэнген поручил ему тренировать так называемую тактику боя — слушать бой как песню, считать ноты и выискивать бреши, когда противник уязвимее всего. Столп даже пообещал устроить ученику «экзамен перед экзаменом», мол, отпускать Кайгаку на отбор он не собирается, если он не справится с «проверкой от своего великолепного наставника». Кайгаку эта мысль изводила днем и ночью, и он старался отрабатывать тактику боя на оздоровительных тренировках с незнакомцами. Он участвовал в них в первую очередь ради себя самого, и все это понимали — Кайгаку был бы не Кайгаку, если бы не использовал любую возможность посоперничать с разными людьми, с противниками, использовавшими разные дыхания, с охотниками разного толка и опыта. Но до тех пор, пока это никому не вредило, а наоборот шло лишь на пользу, ни Шинобу Кочо, ни Аой Канзаки не возражали против такой помощи от задиры.       А среди охотников пополз слушок, что в поместье бабочки сейчас проживает «тот самый мечник, которого вместе с демоном приняли в штаб». Оставалось только надеяться, что об этом не прознает Кибуцуджи и не пошлет сюда какого-нибудь сильного, размахивающего стальными кулаками демона, чтоб разобраться… «Если даже столп чуть не погиб, сражаясь с ним, мы с Кайгаку уж точно ему на один зуб. Что станется с Аой и девочками?..» — мысли Зеницу против воли завели его в такие мрачные фантазии, что он стал белее обычного. После таких размышлений хочется найти людей, за которых так переживаешь, и крепко обнять их, чтоб успокоиться. Пускай для Аой и крошек-платьюшек это было бы странным беспричинным проявлением заботы от демона-корзины. — Кайгаку, — выдохнул парень, собираясь с тревожными мыслями в кучу. Так как он ничего не скрывал от друга, он произнес: — Я опять видение увидел. — Да? Что там было в этот раз? — Кайгаку повернулся к нему со своими темными настороженными глазами и разгоряченными после тренировки щеками. — По-моему, я видел бой, в котором господин Ренгоку чуть не погиб.       Видения, появляющиеся у Зеницу из ниоткуда, до сих пор не принесли никому вреда. Мешали только, потому что расстраивали, ведь в них то и дело кто-то умирал или мучился, и труднее всего было смотреть на эти сцены глазами мучителя. «Я уже видел это столько раз, но кроме Кайгаку никому не рассказывал,» — с сожалением парень подумал о том, что было бы здорово снова встретиться с госпожой Тамаё и спросить ее о них, но пока они такой возможности не имели. — «Госпожа Кочо потеряла сестру, я это видел, и мы знаем, что это правда, ведь она сама поделилась этим с Кайгаку. Чем бы они ни были, эти видения правда… Ведь так?».       Ответ на этот вопрос не заставил себя ждать дольше двух дней. В один из вечеров мальчишки направились туда, где не было места ни войне, ни тренировкам, где в мягком свете ламп клубился густой молочный пар. Кайгаку, не церемонясь, скинул хаори и штаны, но не ожерелье — его он не снимал никогда — и с наслаждением погрузился в горячую воду по самую шею, запрокинув голову на деревянный бортик. Зеницу устроился рядом, чувствуя, как тепло приятно разливается по не совсем живому телу. С момента, как осень принесла с собой холода, прощупывающие до костей сквозняки и шарфы, без которых нельзя выйти за порог, они начали проводить в просторной ванной дома бабочки каждый вечер. Аой всегда добавляла в ванную травы, названия которых Кайгаку все не удавалось запомнить, но ему нравилось, как они пахнут и плавают вокруг, пока он отмокает. Канзаки пожалуй, сумела сделать то, что так и не удалось Шихану — приучить дикаря к чистоте.       В тот же самый вечер в поместье прибыл человек в точно такой же белой накидке с языками пламени, какая была на нем в видении. С точно такой же пламенно-красной цубой, которую вместе с мечом унес в своей шее спасавшийся от солнца демон. С господином Ренгоку Зеницу в последний раз встречался на суде, не при самых приятных обстоятельствах, а Кайгаку видел его и того раньше. Столп поприветствовал их с бодростью, не свойственной для такого часа, и вошел в воду без плеска. В несколько неловкой тишине мальчики с блестящими от влаги лицами наблюдали, как он занимает свободный уголок в ванной по ту сторону от них. Влажный воздух, тяжелый и ароматный, оседал на разгоряченной коже, смягчая ее после долгого холодного дня, который он провел под осенним солнцем.       Господин Ренгоку наслаждался заслуженным отдыхом, распластав руки по деревянным бортикам и выгнув раздвоенные брови, в этом похожие на светлые брови Зеницу. Он дремал в ванной с тем спокойствием, какое редко бывает у тех, кто уже встречался со смертью лицом к лицу. Словно он никогда не лежал на больничной койке, забинтованный с ног до головы, потерявший в бою не только глаз, но и меч. «Даже повязки не снял…» — Зеницу провел мокрой ладонью по лицу, словно стирал пот, но его здесь не могло быть — только пар. И скосил глаза, надеясь, что его не поймают за нетактичным взглядом.       Пар клубился над водой тягуче и лениво, как тесто для моти, но эта молочная дымка не помешала разглядеть его. Пугающий шрам, кожа вокруг которого заметно натянутая и бледная. Розовые рубцы, почти повторявшие очертания костяшек чужих кулаков. Такое не сравнится со шрамами на руках Кайгаку после пережитого им боя. Некоторые раны не для того, чтобы их кому-то показывать, но такое не спрятать ни за какой повязкой. Зеницу почувствовал, как внутри него что-то беззвучно щелкнуло, вставая на место. Реальность, наконец, догнала видение и наложилась на него, как ненадолго сместившаяся копия.       «Демон и правда оставил такую рану… Голыми руками?» — юноша поморщился и плотно зажмурился, пар оседал на его лице крупными каплями и стекал по щекам, как слезы. — «Но тогда во время боя с третьей низшей мне тоже привиделось что-то… Как Музан обратил в демона человека в белой одежде. Это ведь была не просто одежда, да? А форма для боевых искусств…» — Зеницу молчал, и капли испарины, срываясь с его подбородка, падали в воду. — «Музан сказал ему, что хочет собрать двенадцать сильных демонов. Может быть, это и был тот, с кем бился господин Ренгоку?» — догадки с пугающей точностью сходились с фактами.       Когда столп пламени вдруг начал медленно уходить под воду с головой, Зеницу даже вздрогнул от неожиданности, и плававшие вокруг него засушенные лепестки вздрогнули вместе с ним. Топорщащиеся светлые волосы столпа всплыли на поверхность, а потом потяжелели от влаги и утонули вслед за ним. «Это был кто-то из высших лун, наверняка…» — беспокойно дышал демоненок. Он встретился встревоженным взглядом с Кайгаку, напряженное лицо которого напоминало вырезанную из дерева маску. Зеницу, глядя на него, невольно сжал кулаки, и вода вокруг них покрылась легкой рябью. Мало того, что видение подтвердилось во всех деталях — к нему добавилось понимание, какой именно демон мог приложить к этому шраму руку.       Кёджуро откинул голову назад, на аккуратно сложенное полотенце. Его кадык торчал остро и беззащитно, а ресницы влажно блестели. — Вы совсем не веселы и даже не расслаблены. Что-то не так? — спросил он, потому что от его единственного глаза не укрылось то, какой тяжелой сделалась тишина в ванной. Его голос звучал звонко и миролюбиво, будто у солдата, говорящего с главнокомандующим и готового подчиниться любому приказу. В нем все еще жило пламя, которое не смогли погасить ни годы, ни шрамы.       Зеницу отвел взгляд, стараясь меньше думать о том, что даже самые сильные и опытные из охотников тоже смертны. Вода вокруг них чуть колыхнулась. Это Кайгаку, который до этого сидел неподвижно, как камень, погрузился в нее до самых глаз, но и под его веками сидело что-то гнетущее.

***

      Весеннее солнце слепило глаза и играло в юношеских волосах, таких же светлых и веселых, как само солнце. Ноги с неутомимостью, присущей только мальчишкам, вышагивали по дороге. По ней шли и усталыми, и бодрыми, и спешащими, чтоб поделиться счастливыми новостями, и совершенно разбитыми от горя, чтоб найти утешение. Ведь эта дорога вела домой.       Коурай вслушивался в пение птиц, уже давно ассоциировавшееся у него с родным домом, в шевеление травы, которое он готов был слушать часами напролет в ветреные дни, в радостно бившееся сердце идущего рядом брата. Коута чуть ли не в припрыжку направлялся домой, но пытался не слишком подавать виду, как ему поскорее хочется там оказаться. — Только посмотрите на него… Так старательно делает вид, что не соскучился по мамочке, — Коурай не упустил возможность подколоть родного коротышку, каким он и сам был жалкие пару лет назад. Но ведь пару лет назад Коута был и того меньше, поэтому Коурай считал себя в праве называть его коротышкой до тех пор, пока брат не обгонит его в росте. Или хотя бы не догонит. — Эй, договаривались же не подслушивать друг друга, — по лицу Коуты пошли красные пятна стыда, и он покосился на старшего брата с возмущением. Его сердце тоже забилось с возмущением, но таким задорным. — Ты нарушил слово, дылда.       Коурай с усмешкой развел руками. Прекрасно он помнил их уговор — уговор тех, чей совершенный слух мог улавливать невероятные вещи, даже настроение человека понять по биению сердца или дыханию. Они пообещали не использовать это друг против друга, как только научились слышать такие секреты человеческих душ. Благодаря урокам господина Тэнгена, разумеется. Но вместе с такой силой пришли и соблазны — как можно не подслушивать, что там на уме у твоего мелкого брата? Коурай решил, что иногда можно и нарушить уговор, тем более, хуже от этого Коуте точно не сделается. — Я не дылда, просто у меня очень длинные сильные ноги, — с важным видом заявил юноша. — О да? Тогда посмотрим, как твои длинные лапшичные ноги меня обгонят! — на последнем слове Коута резко сорвался с места и помчался вперед по дороге. — Так и быть, я передам от тебя привет маме! — он бежал столь тихо, что шелест листвы на деревьях был и того громче. Только прятаться сейчас было не от кого, поэтому его звонкий голос без стеснения разносился по округе. — Ну-ну. Смотри не споткнись с полными карманами бомб, а то помрешь раньше, чем явишься домой! — Коурай придержал меч на поясе и ринулся догонять его.       Коута использовал свой небольшой рост по максимуму, может, он и не был таким же быстрым, как Коурай с его «длинными сильными ногами», но он был ловким и шустрым. На тренировках наставника мальчик умудрялся ловко проскочить между препятствиями в последний момент и не потерять ни волоска со своей головы, а из-за маленького роста его сложно было заметить. Тэнген ловил его за шкирку, когда в последний момент замечал, как он пытается подкрасться к нему со спины и напугать, и шутливо называл его чертёнком. Это был самый что ни на есть настоящий мальчишка — сгусток быстроты и мускулов, запахов сырой земли, травы, отпечатавшейся на одежде, и цветочных лепестков, смятых в кулаке. Коута был из тех детей, которые всегда бегали и падали, вскакивали и снова бежали. С самого детства, как только поняли, что на ногах можно ходить.       Коурай обогнал младшенького уже на подходе к дому, но Коута был слишком рад видеть родных, так что забыл обидеться. Ворон учителя уже слетал к дому на окраине деревни и сообщил большой семье, что мальчики придут сегодня, поэтому на пороге их ждали. Коута успел «передать привет» маме только потому, что Коурай отвлекся на выбежавших ему навстречу коротышек. Эми и Ами прыгнули на него почти одновременно, хотя первая едва не споткнулась на полпути, но все равно не отстала. Когда мама была беременна ими, по размеру ее живота все догадались, что будет двойня, а когда родились две девочки, Коута изнылся, ведь он хотел младшего брата, а еще лучше — двоих. К великому облегчению его души, с этими двоими тоже нельзя было соскучиться. Ами часами напролет могла строить домики из веток в саду, а Эми преследовала каждую лягушку, которую видела. Им нельзя было надевать красивые платья, потому что они пачкали их меньше, чем за час. Да и делать аккуратные прически тоже, потому что они возвращались из сада двумя растрепышами с листьями вместо заколок в волосах.       Проверяя себя на прочность, Коурай подхватил и попытался поднять сразу обеих. Удивительное дело, но до тренировок с Тэнгеном ему это не удавалось, а сейчас девочки, которые и так росли не по дням, а по часам, показались ему не настолько тяжелыми. — Поднял двоих! — захохотала Ами ликующе. — Мам, пап, смотрите! — Эми замахала руками, не в силах справиться с эмоциями, и Коураю показалось, что она стала чуть тяжелее, но он стоически удержал равновесие. — Конечно, поднял! За кого вы меня принимаете, мелюзга? За слабака? — ухмыльнулся самодовольно он.       Стоило опустить мелких занозок на землю, они закружили вокруг Коуты, который когда-то научил их ловить ящериц так, чтоб те не успевали отбрасывать хвосты. Казалось, это было так давно. Коурай с теплом обнял маму, и дремавшая на ее руках малышка Ямари проснулась, растирая заспанные темные глазенки маленькими ладонями. — Мы вас ждали, но, как видите, дождались не все, — посмеялась мама, передавая сонную девочку на руки Коураю.       Теплая ото сна и пахнущая точь-в-точь как мама, Ямари поначалу недоверчиво уставилась на него, а потом проснулась окончательно и узнала. Она родилась на год позже двойняшек-дьяволят и была на редкость спокойной, поэтому родители заключили пари — мама сказала, что через год Ямари наверняка превратится в такую же шумную занозку, которая будет тащить домой всяких гусениц и лягушек. А папа сказал, что она вряд ли поменяется в характере и будет самой ласковой из его дочерей. — Привет, кроха, — промурчал ей Коурай голосом, каким обычно говорят при виде милых котят или прелестных детишек с несмышлеными глазами. — Вот мы и дома…       Солнце плескалось в маминых светлых волосах, отражалось в глазах отца, сверкало в детском смехе. Оно жило с ними в этом доме. Ветер играл с выстиранной одеждой, развешенной на веревках. Персиковое кимоно с цветочным узором, который мама вышивала сама, покачивалось и шелестело. Это был такой уютный домашний звук, что невольно вспомнились мамины песни перед сном, пышная кастелла как вкусное дополнение к обеду, чарующий звон колокольчика, который они вешали летом у окна, разговоры с папой на террасе и прятки с Коутой в кустах и на деревьях.       Коурай вдохнул полной грудью и улыбнулся шире, когда двухлетняя сестренка попросилась к нему на плечи. Тем временем Коута без особых усилий взял на руки Эми, а Ами потребовала поднять и ее тоже, не то не понимая, что брату-коротышке это будет не под силу, не то всем сердцем веря, что у него это выйдет. — Вижу, уроки господина Тэнгена не прошли попусту, — суровое лицо отца осветилось доброжелательной улыбкой, и в его розовых глазах поселились искорки веселости. В тех глазах, которые оба сына и двойняшки-занозки, недолго думая, переняли у него, когда рождались. Коурай слышал, с какой гордостью билось сердце в папиной груди, и почувствовал облегчение.       За год тренировок учитель отпускал их к семье всего три раза — третий состоялся сегодня — и Коурай нередко задумывался над тем, не жалеет ли отец, что позволил им так надолго покинуть дом? За то время, пока их не было, сестренки уже так подросли, да и помощников по дому им наверняка не хватало.       Отец спустился с террасы и распростер свои большие руки для объятий. Чужие люди нередко обманывались его улыбкой и узкими усмехающимися глазами, но товарищи из клана знали, что он серьезный человек, на которого можно положиться. Из поколения в поколение его отец и отец его отца — и все, кто жили до них в солнечном доме на окраине деревни — улыбались даже тогда, когда поводов для этого не было. К этой традиции — и к этим порой фальшивым, скрывающим грусть или злобу улыбкам — все давно привыкли. Пускай улыбки иногда были ненастоящими и не самыми искренними, но у этого грозного здоровяка были дочки-занозки. Когда он садился возле них на полу и помогал строить башенки из камней и красивых листиков, Эми и Ами видели от него только самые настоящие улыбки. — Добро пожаловать домой, бойцы, — гордость сочилась из его голоса, как густой сок. Коурай обнял отца, надеясь, что когда-нибудь вырастет достаточно большим, чтоб суметь полностью обхватить его руками. И ощутил, как Коута тоже рывком прижался к папе, заодно как бы ненароком приобняв и старшего брата. — А где Кагеши? — чтоб никто не догадался, как он соскучился по дому, Коута довольно быстро выпрыгнул из объятий, выскользнул как угорь. Он состроил такое лицо, какое он делал, когда прислушивался, и огляделся: — Где этот тихоня? Кагеши, ты что, не рад нас видеть?       Кагеши стоял чуть поодаль, у приоткрытой входной двери и, заслышав свое имя, вздрогнул. Несмотря на мамины песни или разговоры с папой на террасе, он все также чувствовал себя не своим. Несмотря на прятки с братьями или игры в башенки с сестрами, он часто выглядел потерянным и отстраненным. — Неправда, я очень рад вас видеть, — произнес он и улыбнулся такой типичной для него маленькой улыбкой, словно ее могли украсть, если он улыбнется чуть шире или, боже упаси, позволит себе посмеяться.       Коута запрыгнул к нему на террасу и подставил ему кулак. Когда они с Коураем были помладше, они украли это приветствие у знакомых детей из их клана, и всегда стукались кулаками вместо того, чтобы сказать «привет» или поклониться. Это казалось таким крутым, что поначалу братья здоровались так по нескольку раз на дню, делая вид, что до этого не виделись в кухне или в саду у дома.       Когда родились Ами и Эми, они немедленно были посвящены в этот ритуал — но все еще были слишком малы и эмоциональны, предпочитая прыжки и объятия при встрече. А когда родители приютили Кагеши, Коута стремительно разъяснил ему, что к чему, и молчаливому мальчику, что был всего на год младше Коуты, такое приветствие понравилось даже больше, чем скучное словесное.       Кагеши мягко стукнул своим кулаком о кулак брата. Прошло уже три года, как он жил в их солнечном доме, но у Коурая все сохранялось ощущение, что он едва знает этого парня — все потому, что у Кагеши была одна только черта ниндзя, и та самая раздражающая. Скрытность. Только благодаря ей он сумел оставаться чистым листом столько времени. Как самый старший ребенок в семье, Коурай понимал, что следует быть терпеливее и терпимее, поэтому делал все, что от него требовалось — пытался дружить с приёмышем и не обделять его вниманием. Но Кагеши был слишком странным. Отзывался не с первого раза, вместо игр любил посидеть в доме один, спал очень некрепко и просыпался от каждого шороха, иногда разговаривал сам с собой. За целых три года почти ничего не изменилось.       Отец глубоко чтил традиции и техники ниндзя, как делал его отец и отец его отца. Папа рассказывал, что кланы в нынешнее время стали маленькими и слабыми, многое из старых обычаев забылось, и он изо всех сил цеплялся за то, что осталось. Он обучал и Кагеши, как своего родного сына, но все это с трудом укладывалось у приёмыша в голове. У них в семье было принято улыбаться врагу назло, а приёмыш толком не улыбался даже друзьям.       Когда Коурай научился распознавать чье-то настроение на слух, он почти обрадованно подумал о том, что теперь-то он раскроет секрет приёмыша. Но даже чуткий слух ему не помог. Когда отец привел его впервые, Кагеши плакал несколько дней и ни с кем не разговаривал почти месяц. Все, что они знали, так это то, что его семью убили, а он чудом уцелел, потому что спрятался. Его родители не были частью клана ниндзя, и кто мог желать их смерти, оставалось загадкой даже для отца. Во всяком случае, своих догадок по этому поводу он никогда не озвучивал.       Пожалев сироту, мама с папой приняли его, как своего, но Кагеши словно бы не хотел становиться своим. Коурая это раздражало — может быть, он ревновал, потому что Кагеши притягивал много внимания родителей, а может, просто недолюбливал тихонь и скромников — но он долгое время не хотел мириться с тем, что какой-то нелюдимый чужак, которого в темноте можно принять за жуткое привидение, теперь будет жить у них. Невзирая на возмущения дылды, Коута таскал диковатого приёмыша везде за собой, звал в любую игру, делился с ним своими детскими тайнами, даже самыми секретными, но так и не выведал у него ничего о том, как погибла его семья. Если уж у Коуты не получилось разговорить молчуна, то больше ни у кого в солнечном доме это не выйдет. — Кхм, так и не скажешь, что ты рад, кхм… — между делом кашлянул в кулак Коурай, все еще удерживая младшую сестренку на плечах. Кагеши стал единственным родным человеком, при встрече с которым он не поддался порыву обняться, но все же он соизволил стукнуться с ним кулачками. — Мам, он прикидывается, что у него кашель, чтоб не идти на отбор, — ухмыльнулся Коута, стрельнув в старшего брата ехидным взглядом. Он подмигнул приёмышу, и Коураю показалось, что мелюзга начала против него бунт, но не растерялся. — Я хоть прикидываться умею, а вот у тебя притворяться, что ни по кому не соскучился, выходит так себе, — отозвался он. Как самый старший ребенок в семье, он делал все, что от него требовалось — цапался с мелюзгой первым, чтоб они сплотились против него и не цапались между собой. — Я тебя пну же сейчас, — Коута повернулся к дылде, но увидел болтающиеся на его плечах крохотные ножки. Ямари с понятной ей одной задумчивостью и смешной серьезностью глядела на мир с высоты птичьего полета — то есть с высоты старшего брата. И Коута решил его не пинать, пока что. — …Ладно, живи пока. Скажи спасибо Ямари. — Вы еще друг с другом не наболтались? — мама схватила Коуту за щеку и бережно потрепала, пока мальчишки, которых она когда-то учила ходить, не начали использовать ноги не по назначению. — Не хочется прерывать ваш важный спор, но, может, прерветесь на обед? — О, ну раз ты настаиваешь, мам, — с напускной снисходительностью протянул Коурай. И ее ладонь переключилась с щеки младшего сына на мордашку старшего.       Стоило маме убедиться, что все — особенно маленькие и чересчур привередливые — поели, как на столе оказалась пышная кастелла, покрытая золотистой корочкой и до того воздушная, что таяла на языке. Коурай вспомнил, как когда-то папа с задоринкой и любовью в глазах доверил ему секрет. Он рассказал, что мама раньше плохо готовила. Особенно кастеллу. А он все равно ел, не оставляя на тарелке ни крошки, и хвалил. Коурай, конечно же, не поверил, потому что мама готовила вкусно, сколько он себя помнил.       А вот в то, что мама очень метко метала кунаи до того, как стала мамой, он вполне верил. Рука опытной куноичи очень метко бросала сандалии в чертёнка-Коуту, когда тот подкрадывался к ней со спины и пугал. А тот смеялся так, как обычно он и смеялся — несдержанно и громко.       Остаток дня мальчики провели в солнечном доме, не без восхищения рассказывая о наставнике, его тренировках, его огромных блестящих мечах и громком голосе, о том, как он быстр и бесшумен, о том, что у него целых три жены. Кагеши вновь сидел в стороне и таращился в стену тоскливо, будто мучимый тошнотой. Коурай наблюдал за ним краем глаза, как вдруг он впервые услышал от него что-то иное, пускай приёмыш не говорил ни слова и даже не двигался. Вдруг он услышал в нем чувство, похожее на… Отчаяние? Отчаяние настолько сильное, что его можно было почувствовать кожей. Странное и настолько неуместное, что тошнота почти подступила уже к горлу Коурая.       Кагеши не был сыном ниндзя, но за три года в приемной семье он-таки чему-то у них научился. Вставать со своего места и тихо куда-то исчезать он умел, но не в этот раз. Коурай слишком пристально за ним наблюдал, поэтому тоже встал и исчез вслед за ним. — Кагеши, — он поймал его за руку в коридоре, и мальчик дернулся не то от факта преследования, не то от сказанного вслух его собственного имени. — Что с тобой такое? — Ничего… Я… Ты напугал меня, — рассеянно пробормотал Кагеши и уставился на него. Синие. Его глаза темно-синие, может, поэтому он чувствовал себя совсем чужим в этой семье? — То, что тебя пугает все подряд, ни для кого уже не секрет. Куда намылился? Еще и молча, — Коурай старался быть помягче, но в своей манере. А слова он никогда подбирать не умел. — Я… Хочу пить… Я шел попить.       Ложь. Это первая ложь, которую Коураю довелось распознать по биению чужого сердца. Потому что ложь бывает очень громкой. — Не смеши меня, ты ушел не поэтому, — Коурай не отпускал его руки, решив в этот раз идти до конца. Если Коуте не удалось разговорить приёмыша мирно и ненавязчиво, старший брат сделает это по-другому. — Почему так разнервничался? Отвечай. — Почему ты решил, что я нервничаю? — проговорил Кагеши, он отпирался, но с таким несчастным видом, будто осознал, что в этот раз его так просто в покое не оставят. — Я это слышу.       Он замер, глядя в сторону. Коурай заметил, как плотно сжались его губы, услышал, как сжалось его сердце. Глаза. Его глаза темно-синие, как океан в бурю, но в них никогда не было ничего жесткого или холодного. Только странный и неуловимый страх, опустошавший его жизнь. — Расскажи мне, что с тобой происходит. Ты никогда не рассказывал… Потому что боишься рассказать? В чем дело? — он повторял, будто вколачивал ему в голову свою мысль, чтобы в какой-то момент собеседник просто раскололся надвое и показал все, что в нем прячется. Кагеши сегодня как никогда был похож на орех, но именно потому, что он, наконец, потрескался. — Потому что… — он опустил голову, опустил глаза, опустил руки. Только тогда из него посыпались ответы. — Потому что я ничего не слышу. Ты и Коута слышите. Я… Не умею, — Коурай не до конца понимал его и смотрел недоуменно, и мальчик, ощутив это, заговорил чуть более уверенно. Потому что если не заделать появившиеся трещины, содержимое будет и дальше сыпаться наружу. — У вас есть талант. Вам разрешили учиться. А я… Я так не умею. Потому что приёмный, — он был тих и честен. — И что с того? — Коурай хмыкнул, будто он наконец-то расколол орех, а начинки в нем не было. — Родители учат тебя всему, чему учили меня и Коуту, чему будут учить девочек. То, что ты приёмыш, не делает тебя хуже. А то, что ты ноешь, делает, — он был честен, справедлив и безжалостен. — Они гордятся вами. А мной нет, потому что… Им просто не за что, — Кагеши договорил и затих. Коурай позабыл о том, что этот расколовшийся орешек рассказал не все, но того, что он успел выдать, уже было достаточно, чтоб отпустить его. Когда он убрал ладонь с его руки, обоим стало холодно.       Коурай слышал, как отчаяние новой волной подкатывает к названному брату, накрывает его, топит. И не мог поверить, что причина всем этим мучениям только в том, что Кагеши считает себя бездарным и боится разочаровать родителей. — Это чушь, — мрачно произнес Коурай, не зная, что и сказать. Словно он сам не волновался, что родители сочтут, будто они с Коутой зря потратили год вдали от дома. — Я знал, что так будет. Что ты разозлишься, — голос Кагеши стал глухим и плоским. — Я не хотел рассказывать.       Взгляд Коурая помрачнел еще больше.       Если б Кагеши обладал таким же великолепным слухом, то ему несложно было бы уловить злость. Но, как и любому человеку без чуткого слуха — или что именно он тут пытался назвать талантом — ему нетрудно было попросту догадаться о недовольстве собеседника. Так и ради чего тогда прибедняться? Когда приёмыш отступил от него и собрался уйти, Коурай произнес чуть спокойнее: — Почему ты решил, что я злюсь? Ты это услышал? — …Нет, — Кагеши остановился, да так и остался стоять к нему спиной.       Три года назад он пришел сюда с щуплыми плечами, тонкими как ветки руками и ногами, кругами под глазами от нескончаемых слез. У мамы ушло много времени на то, чтоб он снова начал нормально есть, чтоб спал чуть спокойнее, чтоб перестал заикаться. У папы ушло много времени на то, чтоб он не боялся брать в руки кунаи, чтоб как можно дольше мог продержаться на пробежках по саду, чтоб из исхудалого призрака он снова стал похож на здорового ребенка.       Коурай положил ладонь на его плечо. — Ты ничего не услышал, но это не помешало тебе догадаться, что я хочу надрать тебе зад. Так зачем тебе такой же слух, как у меня? — сказал он, и в его голосе больше не было недовольства. В его сердце больше не было злости. — Не цепляйся за мои способности или за способности Коуты. Ты другой, у тебя своя голова на плечах и свой талант. И родители могут тобой гордиться за него, — Коурай сам удивился тому, как среди слов, которые он умел складывать только в грубости, он сумел выбрать подходящие. — …Я пойду. Мне… Мне все-таки хочется пить. Теперь, — странности Кагеши вернулись к нему. Все еще пряча взгляд, он нетвердой поступью направился в кухню. Коурай слышал, как слезы текли по его лицу, и решил позволить ему побыть самому с собой.       Вечером с террасы открывался… Вполне обычный вид. Ничего примечательного не было в тенях сада, огнях стоящих в небольшом отдалении соседских домов, деревьях с шапками из весенней зелени. Обычный вид, но не для тех, кто здесь родился и проводил на этой самой террасе едва ли не каждый вечер. В тенях этого сада прятались домики из веток, сделанные девичьими руками, мишени для кунаев, покрытые вмятинами и трещинками. В огнях соседских домов скрывались встречи со старыми приятелями и их родителями, угощавшими усердно тренировавшихся сорванцов рисовыми пирожками. В зеленых кронах деревьев таились воспоминания о прятках, занозах в пальцах, неуклюжих падениях, слезах того, кто упал, и смехе тех, кто это увидел. — Значит… Финальный отбор уже завтра вечером? — произнес задумчиво отец, и сыновья, сидевшие по обе стороны от него, оторвали глаза от полного ностальгии вида. От них не укрылось звучание сердца, бившегося уже не столько с гордостью, сколько с тревогой. Мужчина, который научил их всему, что знал сам, и позволивший кому-то другому научить их большему, прочитал письмо наставника очень внимательно. Он цитировал его не потому, что не понял содержимого, а потому, что искал способ начать непростой разговор. — Да. Отсюда не так далеко, мы быстро доберемся, — Коурай поджал одну ногу под себя и уселся поудобнее. — Бомб у вас достаточно? Зайдите завтра к господину Хибане, попросите побольше, — добавил отец, а для хороших отцов всегда свойственно хотеть, чтоб у детей всего было с избытком. — Нам хватит, пап, — старший сын покачал головой с тихой улыбкой. — Думаешь, учитель бы послал нас на отбор с пустыми руками? — И то верно… — вздохнул папа. — …Волнуетесь? — спросил непринужденно он, как бы желая и сам волноваться поменьше. Словно в письме Тэнгена не было сказано, что отбор смертельно опасен и его результат целиком и полностью зависит от мальчиков. — Не-а, мы же уже закончили учиться, и учитель сказал, что мы готовы, — Коута швырнул маленький камушек в темноту. Чуткий слух Коурая различил, что брат попал прямо по мишени, висевшей на одном из деревьев. Будь вместо камня кунай, вонзился бы в нее. — Никто не говорил, что будет просто, — отец пригладил спину Коуты широкой ладонью, и ощутил, как она напряжена. Прекрасно он понимал, как волнуются оба его бойца, как бы ни старались храбриться. — И все же… Будьте начеку. Не недооценивайте демонов. — Ни одного не пощадим. Я обещаю, — ощутив вину за то, что они заставляют отца так волноваться, Коурай резко почувствовал нужду в том, чтоб успокоить его. Ничего лучше, чем дать новое обещание, он не придумал. — Но ты же не умеешь держать слово, дылда, — Коута подался вперед и выглянул из-за высокой фигуры отца, чтоб пристально уставиться на старшего брата. Коурай усмехнулся и развел руками, чтоб позлить своего мелкого еще больше. — В этот раз я точно его сдержу. Будь в этом уверен, коротышка, — самодовольно ухмыльнулся он, так по-отцовски сощурив розовые глаза. — Все же вас двое, — отец вернул себе ведущую роль в разговоре, прервав их дурашливые пререкания. Обычно он и сам был не против шалостей, но этим вечером — последним вечером перед финальным отбором, исход которого никто не мог предсказать — он хотел дать им какое-то напутственное слово. Как и все разговоры, какие проходили на террасе солнечного дома. — …Вы сможете прикрывать друг друга, стоять спина к спине. Не забывайте об этом, — он мягко взъерошил светлые волосы своих мальчишек. — В конце концов, нет лучше напарника, чем брат.       Как и любой родитель, у которого больше одного ребенка, он не мог перестать напоминать им, что они есть друг у друга. Пусть в свое время он терпеть не мог слова собственного отца в духе «Когда-нибудь нас с мамой не станет, и вы должны будете заботиться друг о друге», но он сумел их в полной мере понять лишь тогда, когда в его руках оказался сверток с кряхтящим и хныкающим комочком — его первым новорожденным сыном. Когда он видел, как мальчишки дурачатся, толкаются, обмениваются не самыми приятными прозвищами, смеются над падениями друг друга, он понимал, что это очевидно шутки. Но не мог просто промолчать и не начать свои взрослые нравоучения. — Что бы там на отборе ни случилось, я буду ждать вас дома. Мы все будем ждать, — он улыбнулся одними глазами. Такие глаза бывают только у родителя, который очень рад тому, какими большими и способными выросли его дети, но в то же время очень напуган тем, как с ними может поступить взрослая жизнь. — И если вы боитесь, что я или мама будем разочарованы, выбросьте из головы эту чушь. Мы гордимся вами, и это никогда не изменится. — Па-а-а-ап, урок затянулся, — хохотнул Коута, пряча смущение, но голос все равно выдавал то, как он тронут. — Какой-такой урок? Иди-ка сюда! — отец резко схватил его, зажав маленькую болтливую голову у себя в подмышке и буйно взлохматив волосы на мальчишеской макушке. — Наглец, хоть бы вид сделал, что папку слушаешь! — Я слушал, слушал! — запротестовал чертёнок, задергавшись в попытке освободиться, но его тактика скользкого угря не сработала в этот раз. — Дылда, что смотришь, спаси меня!       Коурай придвинулся ближе и, как самый настоящий старший брат, на которого точно можно положиться, подключился к нападкам — начал его щекотать.       Когда визгливый хохот Коуты затих — не то потому, что мальчику удалось вырваться, не то потому, что старшие соизволили его отпустить — папа велел им помолиться у алтаря и попросить у духов удачи, а после идти спать. Сыновья, только из вредности притворявшиеся непослушными, последовали совету отца. Мужчина остался сидеть на террасе, погруженный в свои мысли. Остальные готовились ко сну и слушали тихое мамино пение, пока та убаюкивала кроху Ямари в теплых оберегающих объятиях. — Коурай… — произнес младший брат, когда две пары ног бесшумно ступали по ковру татами, постеленному в коридоре. Внезапная напряженность во взгляде не соответствовала его небрежному тону. Не говоря уже о том, что он назвал имя вместо прозвища.       Коурай выгнул брови, слыша, как встревоженно билось маленькое сердце. Сердце парнишки, который был его первым напарником, первым заместителем в любой игре, первым другом, которого он знал с пеленок. Он давал слово не подслушивать, не лезть в чужую душу, чтоб оставить братишке хоть немного приватности. Но снова не мог его сдержать. — Как думаешь, мы пройдем отбор? У нас получится? — в моменты, когда улыбка сбегала с лица Коуты, его голос будто бы приобретал взрослость. Он был из тех детей, от которых такое редко можно услышать.       Коурай сдержал вздох. Когда ты старший брат — даже если ты старше всего-то на пару лет — чувствуешь себя по-особенному ответственным за все, что делают или говорят твои младшие. Даже за то, о чем они думают. А думали они с Коутой в эту минуту примерно об одном и том же. О словах наставника, который рассказывал о финальном отборе настоящие ужасы. Он описывал демонов, как чудовищ, но также утверждал, что многие монстры продолжают носить человеческие лица. Что они не остановятся ни перед чем, что не пощадят их, несмотря на то, что они дети. Ни Коурай, ни Коута прежде не встречали демонов, но уже видели кошмарные сны о них.       Ничто не могло уберечь их обоих от завтрашнего дня, но Коурай хотя бы мог уберечь брата от колючего как мороз страха. — Получится. Нас же двое, у нас не может не получиться, — он остановился, и вслед за ним остановился и коротышка. Коута недоуменно поглядел на замершего напарника. — Вот увидишь, — Коурай подкрепил свои слова улыбкой и подставил ему кулак. Не для приветствия, разумеется, но для того, чтоб такой родной и знакомый жест вернул им уверенность в себе. Им обоим.       И Коута ответил на него.       Они молча молились у домашнего святилища, каждый погруженный в свою собственную голову. Коурай просил духов дать ему больше сил, чтоб он сумел защитить брата, и не знал, что Коута просил о том же самом. Чужеродный шум за несколько комнат от них мгновенно врезался в ушные раковины, и братья, имевшие один безупречный слух на двоих, переглянулись. Звуки ворвались в их молитву непрошеным гостем и не дали ее закончить. Это были звуки борьбы. В их родном солнечном доме.       Коута, покрытый чудовищными мурашками, подхватил оба клинка на выходе из комнаты и бросил Коураю его катану. Тот, напряженный из-за дурного предчувствия не меньше, мгновенно вынул ее из чехла. Они оставили позади домашний алтарь со всеми его духами и богами и быстрым шагом направились на источник шума в надежде, что этим вечером помощь свыше им не понадобится. Коурай шел впереди, и нервы его искрились, как небо в грозу. Он больше не слышал маминого пения. Сверкали в полутьме коридора, освещенном лишь домашними лампами, два меча. — Мам? — громко осведомился парень, в ужасе осознав, что шум звучит в подозрительной близости от спальни.       Как только он это понял, все резко стихло, будто громадная волна прилива отступила от берега. Перед братьями, буквально в нескольких шагах, словно бы из ниоткуда появилась высокая фигура, выскочила из темноты, выросла, заполнив собой весь проход. Такая же большая и коренастая, как отец. Ведь это он и был.       Коурай машинально попятился, потеснив собой Коуту. Капля пота покатилась по его шее, хотя было холодно. Отец вышел к ним так резко, что они не успели заслышать его шагов. Своим появлением он их не на шутку напугал, ведь он двигался слишком быстро для непринужденного человека, находящегося в спокойствии собственного дома. В тусклом свете ламп первое, что они заметили, было кровью — кровью на его одежде. — Пап? — осторожно позвал его Коута, на миг засомневавшись, что он его услышит. — Что случилось? Ты ранен?       Отец не ответил, он дышал шумно и тяжело, как животное. Густой нитью потянулась и капнула с его лица кровь, и Коурай увидел в розовых глазах что-то другое. Совсем чужое для солнечного дома. Глаза глядели без веселости, с какой папа играл со своими детьми, без задоринки и любви, с какими он смотрел на свою жену, больше не казалось, что перед ними человек, который может улыбаться врагу назло. Больше не казалось, что это те самые глаза, которые оба сына и двойняшки-занозки переняли у него, когда рождались.       Если бы опасность была осязаемой, она определенно бы выбрала своим воплощением этого зверя. — Пап?.. — Коута позвал его еще раз, но уже надломившимся голосом. — Коута… — предостерегающе произнес Коурай, ощущая, как трясется меч в его собственной сжатой ладони. Он был напряжен, он назвал имя вместо прозвища.       Безупречный слух подсказывал, что недавняя тишина и правда была громадной волной, отступившей лишь для того, чтоб вернуться и с грохотом снести все на своем пути. Папа двигался на редкость проворно для раненного человека. И вообще для человека… Он — или то, что пыталось им притвориться — больше не звучал по-прежнему. Коурай это слышал, как и Коута, но ни первому, ни второму не хотелось об этом думать. Он не звучал, как отец, готовый на все ради своей семьи, он не звучал, как муж, с упоением слушавший колыбельные своей любимой вместе с детьми, он не звучал, как родитель, который с тревогой думает о финальном отборе, где рискует потерять своих сыновей. Его сердце уже не билось так, как раньше. — Коута, он… Его же…       «Его же обратили,» — беззвучным эхом зазвучало непроизнесенное слово. Коурай пытался выговорить его вслух, но язык не слушался. Не хотел слушаться. Коута поглядел на него, точно слово с тем же самым острым привкусом вертелось и на его языке. Тэнген рассказывал, как появляются новые людоеды, но мальчики ни разу всерьез не задумывались над очевидным фактом, что у каждого из этих монстров есть прошлое, семьи и воспоминания, разъедающие душу по ночам. Как у обычных людей. Они думали только о том, как демоны жестоки, как они беспощадны, как готовы пожирать целые деревни. Совсем не как обычные люди.       И уж тем более они не думали о том, что самым первым монстром, которого им придется сразить, станет демон из солнечного дома. «Чтобы убить людоеда…» — твердили мысли голосом учителя. — «Нужно отсечь ему голову,» — повторяли мысли. — «Забудьте о пощаде, потому что демоны даже не знают этого слова». Коурай сморгнул пелену печали, застилавшую глаза. Воспоминания сгустились в голове, голос наставника смешался с голосом отца, с обрывками фраз и нравоучениями, которыми папа так любил делиться на террасе по вечерам. Два брата глядели друг на друга с четким пониманием, что они должны делать. Но без капли уверенности в том, что у них хватит на это сил.       Существо с лицом отца резко сорвалось со своего места и бросилось на того, кто стоял ближе. Коурай отреагировал стремительно и почти без раздумий толкнул Коуту назад, когда ощутил, как жадный до крови ураган накрыл его, когда он рухнул спиной на ковер, когда по пронизывающей боли понял, что в него вцепились зубами. Хуже зверя, хуже голодного медведя. Хотя нетрудно было перепутать, судя по рычанию и напору, с каким чудовище вдавило мальчишку в пол.       Кровь стучала в ушах, тело задрожало, руки задергались в судорожной попытке спасти паникующую голову, когда Коурай услышал свист клинка. Монстр ощетинился, как напуганный горящим в человеческой руке факелом волк, отпрыгнул назад, и Коурай взвыл, потому что отступая, чудовище не забыло оторвать от него кусок. Он зажал немеющее плечо, почувствовал, как неровно пульсирует и бьется его собственная голая плоть, и увидел кровь на клинке Коуты. Папину кровь. — Прости, папа! Прости меня! — крикнул он не своим голосом, перекрывая чудовищу путь. Мельком он проверил согнувшегося на полу в агонии старшего брата: — Коурай, вставай!       Демон поежился, изливаясь кровью Коурая изо рта и своей собственной из глубокого пореза на спине. Неизвестно, насколько больно ему было от такой раны, но взгляд его стал смертоносным, глаза сощурились, почти сделав его похожим на папу… Нет, не на него, а на то, что может присниться в воспаленном кошмарном сне. Коурай вскочил, сжимая клинок. Коута напомнил ему, что их двое. И что они могут стоять спина к спине.       Раньше, чем чудовище бросится на кого-то из них, Коурай прыгнул ему навстречу, вознеся катану для удара. Он хотел еще раз позвать папу, понадеяться, что тот узнает в его голосе сына, с которым он говорил всего меньше часа назад, готов был кричать до хрипа, если потребуется, но после раны, дававшей о себе знать острой болью, не получалось уповать даже на самое невозможное чудо. Крик напрочь застрял в горле.       В демоне узнавалась ловкость ниндзя, коим он был совсем недавно, он резвым рывком бросился в сторону от меча, силясь сберечь шею. Но он слишком хорошо учил своих сыновей, поэтому катана догнала его. Вонзившись в круглое от мышц плечо, она обнажила горячее мясо. Он опять зарычал, заклокотал не то от боли, не то от гнева, и влетел в стену, пробив ее насквозь. Коураю резко стало его жалко. Абсолютно все, что сейчас делали его руки — начиная от того, что они вообще держали меч, и заканчивая тем, что они пытались порезать на части своего близкого человека в их собственном доме — казалось неправильным. Словно одна большая злая шутка. Или ошибка, близкая к тому, чтоб стать непоправимой.       Однако изображал боль монстр недолго, вернувшись к ним через дыру в стене и направив всю свою нечеловеческую ярость на старшего из сыновей. Коурай закрылся от удара, но не от то, с какой силой он был нанесен, и отлетел в сторону, как бы ни старался устоять на ногах. В этот миг он ощутил себя крошечным котенком, пытающимся противостоять медведю. — Папа, стой! — охрипло крикнул Коута. У них в семье было принято улыбаться врагу назло, но как можно пойти на эту наглость, когда твоим врагом становится родной отец?       Слезы катились по его лицу градинами, сквозь них он видел, как чудовище намеревается напасть на Коурая снова. Он не мог этого допустить, но и выбросить из головы, что нанося раны чудовищу, он наносит их своему отцу, у него не выходило. В глазах юноши, розовых как у папы глазах, отразился бешеный оскал повернувшегося в его сторону людоеда.       Коурай заметил, как все внимание монстра переключилось на чертёнка. Когда ты старший брат — даже если ты старше всего-то на пару лет — чувствуешь себя по-особенному ответственным за все, что делают или говорят твои младшие. Даже за то, о чем они думают. А думали они с Коутой в эту минуту примерно об одном и том же.       Как заставить руки слушаться? Как убить того, на кого никогда не поднимется меч?       Почему это должно было случиться именно с ними? — Пап, пожалуйста! — когда огромное чудовище кинулось на Коуту, тот безысходно замахнулся. — Я не хочу убивать тебя! — сейчас в нем не было и капли желания становиться охотником на демонов. Если все из монстров такие — если каждый был чьим-то отцом или братом или сыном, если он когда-то сидел за столом со своей семьей, да даже если рос на улице совсем один — то как можно вот так заканчивать их историю? Как можно их убивать? — Коута, нет! — Коурай хотел сказать что-то намного более длинное, напомнить слова учителя, еще раз сообщить о своей ране, похожей на укус зверя. Но времени хватило только на этот жалкий крик.       Торопясь вскочить на ноги, Коурай услышал звук, который впился в барабанные перепонки как осколок битого стекла. Сквозь возвращавшуюся на глаза пелену слез он увидел кошмар наяву. Рука, покрытая хаотичным рисунком вздувшихся до самого рукава вен. Клинок, ужасающе ловко остановленный на полпути. Огромная опасность так близко к родному человеку, в какой никогда не хотелось бы ее увидеть. Лезвие Коуты, зажатое в когтистом кулаке врага. Голодный демон не нуждался ни в мольбах, ни в чьих-то знакомых голосах. Потому что не собирался на тот свет.       Горячими и холодными волнами попеременно от Коурая исходил страх, не столько за себя самого, сколько за любимого коротышку, и он бросился в бой. В этот миг он был котенком, готовым перегрызть глотку медведю. Катана с молниеносной скоростью рассекла демону затылок, но удар был недостаточно точным — следовало бить ниже, чтоб прикончить чудовище и навсегда утихомирить тело отца, доставшееся жестокой твари. Коута отскочил и, обрушившись весом маленького тельца на стену, съехал по ней на пол. В общем шуме разворачивавшейся в доме бойни звякнула об пол его катана.       Коурай отбил летящие на него когтистые кулаки врага и отметил, что раны чудовища затягиваются. Раны, которые нанесены в бесполезные места. Дело плохо. Не уделяя должного внимания боли в собственном плече, потому что на это не было времени, юноша нашел долю секунды, чтобы отвести взгляд от противника и проверить брата. Чертёнок судорожно дышал, то широко открывая рот, то совсем не закрывая его на выдохах, он не отдавал отчета своим действиям, лишь прижимал дрожащие ладони к животу. Широко открытые глаза блестели от слез и мучительной боли. Глаза, которыми он сейчас похож на отца больше, чем сам отец. Коурай ошалел от шума в собственной голове. Может быть, если б он напал на тварь на секунду раньше… Может, если бы он был чуть быстрее, чудовище бы не успело добраться до Коуты своими звериными кулаками. Коурай оглох от какофонии звуков, наводнившей ушные раковины. Так звучал колючий страх, так звучала обнажившаяся боль, так звучали нарушенные обещания, так звучали раздавленные насмерть хорошие воспоминания, так звучали навсегда забытые вечера на террасе. Так звучала смерть.        Коута хватался за стену, но пытался подняться он недолго. Он остался лежать, словно оброненная улыбка, а Коурай не мог даже приблизиться к нему — оценить рану и помочь или хотя бы успокоить перед смертью. Демон широко раскрыл острозубую пасть, пригнувшись к земле и готовясь к новому прыжку. Словно то, что произошло, было чем-то самим собой разумеющимся. Коурай поежился, его словно коснулось что-то огромное и провело по нему с ног до головы. Но времени на слезы, на скорбь, на нытье… У него теперь не было. — Мама! Забирайте девочек и бегите! — голос обратился в отчаянный рев. Оставив Коуту в больше не безопасных стенах солнечного дома, Коурай сжал катану. Стиснул зубы. И напал.       Яро размахивая мечом и нанося проворному и безумно живучему монстру рану за раной, Коурай вытеснил его из дома на улицу. Зажатый, как моллюск между своими створками, мозг кипел от боли, и поначалу сквозь эту боль юноша думал, что этот бой ему не выиграть. Что он умрет от рук своего первого демона, а раз так — то пусть он хотя бы уведет чудовище подальше от родных. На террасе Коурай задел ногой что-то, и оно с гулом покатилось по дощатому полу. Курильница для благовоний глицинии. Папа должен был зажечь ее… И не успел!       Окинув беглым взглядом сад и вслушавшись в шепотки ночи, он в праведном гневе пытался вычислить того, кто сделал это с отцом, кто заставил его детей проходить через настоящий ад, но не услышал ничего и почти расплакался. Демон со слюнявым рычанием и сверкавшими белыми зубами не оставил своих попыток нанести и второму сыну смертельную рану, и тогда-то Коурая осенило. Пронзило насквозь, как копьем.       Если он сейчас умрет, монстр вернется в солнечный дом. Догонит и убьет маму, двойняшек, малышку Ямари, Кагеши. Добьет Коуту, если есть шанс, что ему еще можно помочь. Он порвет их всех на куски, а потом доберется и до соседей с их детьми, с которыми Коурай когда-то играл и тренировался. Он своими руками уничтожит их маленький клан.       Что будет, когда сломаются самые стойкие? Кто поможет остальным? Кто их защитит?       Левая рука, нащупавшая бомбы в кармане. Правая рука, готовая придать катане такую скорость, чтоб в ней перестал узнаваться меч.       Дыхание звука. Четвертый стиль. Похоронный звон Авичи. Когда чудовище кинулось на Коурая, тот кинулся ему навстречу.       Сотрясавшие сад возле солнечного дома взрывы зажгли свет в окнах ближайших домов. Коурай, больше не скованный стенами, пустил в ход все запасы бомб, что у него были — бомб, которые должны были пригодиться ему лишь завтра. Он уничтожал демона вместе с любимым садом, вместе со всеми его воспоминаниями, вместе с домиками из веток, сделанными девичьими руками, вместе с мишенями для кунаев, вместе с лучшими местами для пряток в кронах деревьев.       Обугленное взрывом месиво, в какое превратилось папино лицо, начинало вновь обтягиваться кожей, и именно в эту секунду Коурай нашел слепую зону в его обороне. Учитель не смог научить его владеть двумя мечами в бою, но он выдрессировал его в идеале анализировать ритм чужих атак, слушать их, как песню, и мгновенно замечать слабые места. Ноги пролетели по траве, бесшумно и стремительно, будто бы над ней. Рука совсем затекла, стала как не его. Клинок, который она сжимала, казался обоюдоострым.       Однажды вечером они вчетвером — отец, Коурай, Коута, Кагеши — вышли на террасу. Отец в очередной раз зажигал благовония глицинии и поручал мальчикам поставить курильницы по всему периметру дома. Он снова и снова повторял, что оставаться ниндзя сейчас опасно. Что существуют некие чудовища — или же одно конкретное чудовище — которые рыщут по свету в поисках тех, в ком течет кровь ниндзя и верность былым временам. Однако вместо того, чтобы прятаться и бояться, что однажды беда заявится на их порог, отец готовился к ее приходу. Тренировал своих детей с раннего возраста, учил их делать бомбы и улыбаться врагам назло. Позволил сыновьям развивать свои способности дальше и обучиться еще большему у другого ниндзя, согласился, чтоб они стали охотниками на демонов. Ради того, чтоб они жили, не прячась. Чтоб их руки могли нести смерть не только людям, но и демонам. Чтоб чудовища из легенд, кем бы они ни были, сами боялись приблизиться к их дому, а не наоборот. — Прости меня, папа, — Коурай, игнорируя собственные раны и чувства, покатившиеся по щекам вместе со слезами, сделал только один удар. Последний.       Большое тело грузно рухнуло наземь, упала отделенная от плеч голова. Чудовище было повержено. Коурай не мог заставить себя посмотреть в его сторону. Ему хотелось верить, что папа умер не сейчас, а раньше — тогда, когда его руки не успели зажечь курильницы на террасе. Что он сражался не с ним, что он убил не его, что на его мече кровь какого-то незнакомого ему демона, того, чье лицо вовсе не похоже на папино. Юноша решился взглянуть на него лишь тогда, когда людоед начал рассыпаться в прах и ветер понес его останки по саду. Наставник говорил, что их тела начинают распадаться… Когда они умирают окончательно.       Коурай побрел назад к дому, уже зная, что найдет родного чертёнка там же, где оставил его. Он двигался медленно, словно ноги не соглашались с остальным телом. Меч сделался неимоверно тяжелым, ноющие от ран руки волочили его за собой, и кончик лезвия чертил на земле неровную полосу. Он взошел на террасу, переступил курильницу и скрылся в солнечном доме. Коута лежал на полу в коридоре, он был необычайно тихим, словно бы спящим. Бледный и неподвижный, точно кукла, он глядел в потолок неживыми глазами, а руки, все же дотянувшиеся до катаны, но так и не сумевшие использовать ее еще раз, больше не закрывали живот. При коротком взгляде на его ужасающую рану тошнота подступала к горлу, ведь одним ударом демон превратил все внутренности мальчика в багряное месиво. Коурая не стошнило лишь потому, что он старался смотреть на лицо. Заливая Коуту собственными слезами, Коурай опустился возле него на колени и трясущимися пальцами закрыл ему глаза. Розовые глаза, которые они взяли от папы, будто сговорились.       В памяти он навсегда останется мальчишкой, от которого пахло сырой землей, травой, отпечатавшейся на одежде, и цветочными лепестками, смятыми в кулаке. Братом, который смеялся, когда Коурай падал с дерева во время пряток. Братом, напарника лучше которого быть не может. И уже не будет.       В солнечном доме впервые стало так тихо. Коурай медленно выпрямил спину и широко раскрыл глаза. Несколько мгновений назад он крикнул маме, чтоб они с Кагеши забирали девочек и бежали. Но сквозь шум сражения он не слышал, чтоб кто-то убегал. Парень вскочил и на непослушных ногах понесся по коридору к комнате, из которой каждый вечер доносились колыбельные. Тревога билась в нем вместе с неровным пульсом, она нарастала с каждым шагом. Дверь в спальню была открыта, и, сжимая меч в одной руке, Коурай ворвался внутрь.       И остановился, как вкопанный. Какофония звуков, наводнившая ушные раковины, почти оглушила его. Так звучала горечь отчаяния, так звучала обострившаяся боль, так звучали воспоминания о девичьем смехе, так звучали навсегда затихшие мамины песни. Так звучала смерть. Прямо у его ног лежала Ами. Персиковое кимоно с цветочным узором, который мама вышивала сама. Черное от крови. Чуть дальше притихшая Эми, в ее руках больше не плачущая кроха Ямари. Черное от крови кимоно. Страшные раны, которые делали мертвецов не похожими на людей.       Мама была здесь же. Потемневшие от крови косы. Слетевшие с ног сандалии. Цветочный узор на персиковом кимоно. Кунаи, выроненные из белых негнущихся пальцев. Она умерла, сражаясь. Она пыталась их защитить. Самые стойкие тоже ломаются. Сквозь пелену слез Коурай разглядел позади маминых защищающих объятий Кагеши, распростершегося на полу в неестественной позе. С содроганием парень понял, что приёмыш принял удар лицом. Узнать его можно было лишь по одежде — той же, что носили его братья и отец.       В солнечном доме впервые стало так тихо.       Коурай так плакал, что не удержался на ногах и рухнул на порог. В давящей на уши тишине звякнула об пол его катана. Как он сразу не понял? Когда они с Коутой встретили отца в коридоре, он уже был в крови. Потому что услышал их голоса и покинул спальню, оставив в ней пять трупов. Коурай так яростно сражался, он хотел не пустить чудовище к ним, даже не подозревая, что оно уже у них побывало.       Беспомощные слезы прокладывали по щекам горячие дорожки. Он рыдал так громко, что голос сделался похож на рев раненного животного, он кашлял и давился воздухом, будто тот был отравлен. Он не мог поверить в собственное горе, оно было слишком велико и не помещалось в голове.       Через застилавшую глаза стену слез ему казалось, что он видит призраков, однако великолепный слух, наповал сраженный песнью смерти, вдруг различил в мертвой комнате что-то новое. Так звучало еще бьющееся сердце, так звучало сдавленное дыхание, так звучала пока не угасшая в солнечном доме жизнь, так звучала надежда, что не все потеряно. Коурай поднял голову и с болью в груди оглядел неподвижные тела еще раз. Когда рушится мир вокруг, люди бросаются туда, где они еще могут что-то сохранить.       Юноша осторожно вытащил из маминых остывающих объятий того, в ком еще билась музыка жизни. Ребенок, который выжил в первый раз, когда убивали его семью, потому что спрятался. Ребенок, который выжил во второй раз, когда убивали его семью, потому что впервые не спрятался. И первым попал под удар. Но что бы он о себе ни думал, он уже давно стал для солнечного дома своим, родным сыном, которого защищают так же, как остальных. Когда пальцы ворвавшегося в спальню чудовища сгребли мальчика за лицо, сомкнулись как когти ястреба, монстр столкнулся с не менее чудовищным сопротивлением — кунаями, брошенными меткой маминой рукой.       Коурай прижал его к себе, не веря, что сражался не напрасно. Кагеши издал тихий сиплый стон и затих, он не хватался за руки помощи, не плакал, не говорил и слова. Он жадно дышал окровавленными губами и зияющими на лице ранами. Он еще жив. Коурай заглушил свои слезы, поднял его на руки настолько осторожно, насколько мог, и бросился в ночь. В голове кипели ярость и тоска, когда он звал на помощь. Он знал, где живет врач, и, не переставая кричать, понес брата прямиком к нему.       Клан был маленьким, поэтому трагедия в солнечном доме ударила по каждому из их товарищей. Остаток ночи Коурай и друзья семьи провели в саду, хороня тех, кого он спасти не сумел. В отдельную могилу старший сын положил потрепанную боем и покрытую кровью одежду — все, что осталось от папы и его надежд на жизнь без страха.       Покинув окруженный могилами тихий солнечный дом, оставив у врача приёмного брата, похожего на неживое и тусклое приведение больше, чем на человека, юноша отправил учителю ворона с печальными вестями. И на следующий день ушел на финальный отбор в одиночестве.       Последние лучи осеннего солнца растворились за горизонтом, но все еще подсвечивали темнеющее небо так, что у земли оно было почти красным. Кайгаку, привычным жестом придерживая рукоять катаны ладонью, приоткрыл дверь и первым делом увидел не красоту наступавшей ночи, а всю ту же знакомую спину с надписью «Истребитель» и белокурую голову. — О, а я-то думал, ты уже ушел, — хмыкнул Кайгаку, разминая плечи, затекшие после недавнего пробуждения. — Утром же вроде попрощались.       Коурай не повернулся в его сторону, свесив ноги с террасы и разглядывая сад, в котором уже перестали появляться бабочки. С приближением зимы они улетели в поисках тепла к югу, неудивительно, что в эти месяцы поместье бабочки несколько теряло смысл своего названия.       Кайгаку вдохнул ночной воздух полной грудью. В душе он был рад, что павлин еще здесь — это значит, можно предложить ему потренироваться. Но вслух он этого ни за что не скажет, а та ночь, когда он узнал о Коурае чуть больше, пусть останется милым маленьким исключением из правил. Тогда они оба вышли за свои привычные рамки на эмоциях. С тех пор, как Тэнген рассказал, что отец Коурая не успел зажечь благовония глицинии в тот вечер, когда это было особенно необходимо, Кайгаку глядел на нарцисса другими глазами. Воспоминания об обветшалом храме, о свете, что пробивался сквозь щели меж досками, о ветре, который свистел по ночам, о крыше, старой, но все же служившей этому дому. О доме, который у него все же был. О тощих руках монаха, который всегда находил деньги на благовония и никогда не забывал зажигать их на крыльце.       Кайгаку думал о том, что бы сделал Коурай, окажись он тогда на его месте, но понимал, что это заведомо невозможно. Коурая бы никогда не выгнали в ночь за кражу.       А Коурай слышал его бьющееся в странном беспокойстве сердце и думал, от чего ему так неймется. — Прямо-таки спешишь прогнать меня? Что я тебе вообще сделал? — ухмыльнулся он и театрально запрокинул голову с оскорбленным видом. Впрочем, наигранными эмоциями он прикрывался недолго: — Расслабься, мои планы не сильно поменялись. Скоро я уйду.       «Какой же ты нарцисс,» — пронеслось в голове Кайгаку, уже давно беззлобное и почти дружеское. Вдруг он услышал звук, с каким в отдалении открываются ворота во двор поместья бабочки. Он с видом сторожевого пса поглядел в ту сторону, откуда к дому госпожи Кочо приближался неожиданный гость. Не то чтобы ночные посетители были большой редкостью, просто… После встречи с одним конкретным демоном, который в прошлом оказался быстрее, чем зажигающая благовония глицинии рука, парня не отпускал потаенный страх, что даже в пристанище охотников может нагрянуть чудовище. — А где демон-корзина? Сегодня он не в настроении вылезти на свежий воздух? — однако Коурай был невозмутим, будто и не слышал чужого приближения. Он часто напевал известные ему одному мелодии, когда был в хорошем настроении, и сейчас он выглядел так, будто близок к тому, чтоб запеть.       Решив, что раз Коурай — чудовище с чутким слухом — спокоен, то гость точно не несет угрозы спящему дому бабочки, и спокойнее отозвался: — Ночью он от меня не отходит, ты же знаешь. Придет через пару минут. — Хорошо… Потому что я хотел вас кое с кем познакомить, — почти пропел собеседник, а Кайгаку, наблюдавший за тенями в саду, вскоре заметил силуэт, бредущий по каменистой дорожке к дому.       Шел он так, словно бывал тут не один раз — а без спросу входить и разгуливать по этой территории мог далеко не каждый. Кайгаку изогнул брови, еще издали увидев на лице незнакомца маску. Красную маску — очень похожую они с Зеницу когда-то видели на старике, что порой торговал в их деревне. Он со своими товарами появлялся и на фестивалях — или, быть может, то был уже не он, из-за масок-то их не различишь. Но тогда, когда толпа мальчишек поспорила из-за сделанных его умелыми руками цуб, а затем и передралась, старик был одним из тех, кто помогал их разнимать. Кайгаку отогнал воспоминания о стервятниках и быстро догадался: «Кузнец?» — но вопросов от этого меньше не стало. — «Что он здесь делает?».       Чужак в маске был невысок, шуршала от каждого движения его темно-синяя накидка, но шаги были тихими. Лишь когда он остановился неподалеку от террасы и поклонился в приветствии, Кайгаку увидел под темной накидкой персиковое кимоно с цветочным узором. Он поклонился в ответ, а Коурай вместо поклона встретил кузнеца выставленным вперед кулаком. — Что ты д-делаешь? — спросил он так тихо, что шелест пера по бумаге был и того громче. — Пишу письмо господину Тэнгену, — отозвался Коурай между делом, склонившись над столиком с листом и чернилами и потеснив стакан с водой к краю. — Когда поправишься, он возьмет тебя в ученики. Если он будет отказываться, я с него живого не слезу. — С-стой, ты… — бледное исхудалое тело даже отыскало в себе силы выпутаться из одеял и приподняться на постели. — А к-как же я? Ты не с-спросил меня…       Рука замерла, не успев дописать фамилию, поэтому в конце письма значилось «С уважением, Коурай Така». Юноша уставился на чудом вернувшегося из трехнедельной комы брата. Тот прекрасно понимал, что с него живого тоже не слезут, но все равно набрался храбрости возразить. — А что, ты хочешь отказаться? — это прозвучало почти угрожающе.       Лицо, скрытое под бинтами, говорило само за себя, но Коурай смотрел так сурово и мрачно, что мальчик с лицом из шрамов все же попытался найти слова: — Я же… Я н-не смогу быть о-охотником, — после той ночи он стал заикаться еще больше. — Ты п-правда веришь, что что-то п-получится из этого?.. — Я верю в то, что говорил папа. Если ты вдруг забыл, он говорил, что лучше быть готовым ко всему, чем прятаться остаток жизни, — произнес Коурай таким тоном, который помог бы ему не вспоминать одежду папы и его строго-заботливые глаза, присвоенные чудовищем. — Если ты собрался прятаться всю жизнь, ты предашь его. Ты предашь нас всех. — Н-не говори это т-так… — пробормотали скованно бледные губы. — Что, не нравится слушать правду? — заметив, как слабая рука потянулась к недописанному письму с явным намерением забрать его, Коурая накрыло злобой: — Они все мертвы, а ты хочешь прятаться, просто потому что тебе повезло выжить?! — он смертоносно сощурился и отдернул лист от ладони брата.       Синие глаза в необъяснимом отчаянии, смешавшимся с гневом, столкнулись со снежной бурей, которая поселилась в Коурае после той ночи, кромсала вместе с ним демонов на отборе и вернула его домой живого, но уже… Не такого, как раньше. — Но я н-не с-спрятался, — крайне неуверенно, но мальчик сделал ответный выпад. — В ту н-ночь я не с-спрятался! И я н-не спас н-н-никого! — дрожащими пальцами он сжал одеяло, казалось, дай ему в руки меч сейчас, и он кого-нибудь ударит, даже не зная, как правильно держать катану. — Зато мама тебя спасла! И умерла, защищая твою трусливую шкуру — все ради того, чтоб ты отказался мстить?! — Коурай физически почувствовал, как ему тошно от всего, что говорит тот, кого родители любили, как родного, а он плюет им в души. Если приёмыш — тот, кто запомнил всех живыми, то Коурай — тот, через чьи обнимающие руки прошло каждое из похороненных тел. — Кроме м-меня у тебя т-теперь никого нет, н-но ты хочешь потерять и меня?! — громко, чуть ли не в истерике вскрикнуло бледное привидение со своего футона. — Я-я ни на что н-не гожусь, меня с-сразу же убьют! К-Коута…       Коурай так обозлился из-за того, что с ним смеют спорить, что был близок к тому, чтоб ударить по столу кулаком, однако последние слова едва ли не плачущего собеседника смягчили его. — О-он тренировался целый г-год, он-н был сильным, н-но и он… Теперь его н-нет, — продолжило сквозь всхлипы лицо из шрамов. — А что я с-смогу? Т-ты зря в меня так в-веришь…       Коурай молча слушал дрожь его голоса, тяжело бьющееся сердце, и в какой-то момент в его голове прямо-таки щелкнуло — не лучшее время для спора он выбрал. Как бы он ни был не согласен с братом, тот очнулся всего пару дней назад и был еще слишком слаб для того, чтоб кто-то так откровенно играл на его нервах. Как вдруг мальчик судорожно выдохнул весь воздух и произнес: — Я в-видел, как убили м-моих родителей. Тех, к-которые мне родные, — он перешел на шепот, звучащий напуганно и зловеще одновременно. — Я з-знаю, что это был д-демон. Т-теперь знаю… — он прижал ладони к лицу, потому что бинты в области глаз стали влажными. — Я… Я спрятался и н-не мог по-пошевелиться. Т-ты бы так не п-поступил, ты н-не трус…       В оцепенении Коурай сидел у столика. Казалось, снежная буря внутри него заняла все тело, сковала морозом кожу, превратив его в заледенелую статую. Никакое солнце не могло растопить эту немую злость. Брат продолжал вжимать руки в собственные глаза и сипло, сдавленно делиться тем, за что почему-то стыдно любому живому человеку — за естественный для нашей природы страх. — А я и п-правда с-слабак, я… Я п-притягиваю к себе чудовищ, к-которых не могу п-победить, — тише сказал он обратившемуся в неподвижную тень брату. — З-знаешь…       Коурай молчал, его пальцы оставили отпечатки на недописанном письме. — Я слушал, к-как поет мама, а п-потом… Когда он в-ворвался к нам, я… Я н-напал на него п-первым, — он вновь поглядел на брата, его кожа была бледнее, чем бинты и простыни. Его лицо больше не было таким, как раньше. После той ночи, в которую он впервые решил не прятаться. Юноша безнадежно покачал головой. — …Лучше бы мама защитила д-девочек, чем м-меня.       Коурай поднялся из-за стола, и мальчик от его резкости вздрогнул на своем футоне, умолкнув. Он прекрасно представлял, какой погром он устроил в голове старшего брата своими словами, и сам ненавидел себя за это. Отец, пускай он и не был для него родным, сделал для него все, что мог. Он научил его, что жизнь в страхе — это не жизнь, и последнее, чего он хотел, так это чтоб его дети прятались. И один лишь приёмыш выбрал этот путь, ненавидя себя за то, что просто хотел жить. Даже если в страхе, жить. — П-прости… Прости, что я т-такой нытик, — мальчик вытер мокрые от слез руки об одеяло. Тишина иногда умела очень сильно давить, особенно тогда, когда твои братья могут различить в ней что-угодно, а ты только прислушиваешься и гадаешь, что она в себе скрывает. — Ты нытик, — сказал Коурай тише, чем сам ожидал от себя. Силясь подавить в себе слова, о которых впоследствии можно жалеть годами, он сказал это сквозь зубы: — Но ты все еще мой брат, — сквозь улыбающиеся не самой дружелюбной улыбкой губы. — К этой теме мы еще вернемся, когда ты выздоровеешь, — он наклонился к постели, из которой брат так долго не выбирался, и сжал руку в кулак. Не для удара, но для жеста, что помог успокоиться и ему, и собеседнику, ведь давно уже стал таким родным. — Можешь ныть, сколько влезет, но я не дам тебе прятаться, — произнес тверже Коурай, не отстраняя руки.       Мальчик поежился не то от твердости, вложенной в эти слова, не то от мурашек при виде старого жеста. В последний раз они стукались кулаками на террасе солнечного дома, когда Коурай и Коута вернулись навестить дом перед отбором. Казалось, это было в другой жизни, в другой книге, из которой их обоих вырвало, как бы сильно они за нее ни цеплялись. Всего две страницы, оставшиеся от полностью сгоревшей книги. Этот жест — все, что осталось от солнечного дома. Мальчик ответил на него, сжав бледную тощую ладонь в кулак.       Коурай попрощался и обещал прийти завтра, держа письмо учителю не самым бережным образом. Выйдя на улицу, он долго смотрел на него и тихо ненавидел. Сам не зная что или кого.       Кулак кузнеца встретился с кулаком охотника, и Кайгаку не сразу понял, что это дружеский жест — он в целом мало что знал о дружбе, чтоб сразу догадаться о таких вещах. Бледная рука кузнеца была заметно меньше руки Коурая, но грубая кожа и мозоли выдавали, что эти ладони прошли через многое. — Кайгаку, это Кагеши Такахоши, — Коурай лучезарно улыбнулся, его взгляд был теплым и безмятежным. Такие глаза бывают у тех, кто просто рад, что его близкий человек добрался сквозь ночь без происшествий. — Мой брат.       «Так это… Его второй брат?» — Кайгаку чуть шире открыл глаза, будто увидел очередное привидение. Казалось бы, таких призраков он за последнее время видел уже несколько раз, так что можно было бы и привыкнуть. Но хорошие моменты — особенно такие, как спасенные жизни — были такой частью войны, которая никогда не перестанет удивлять.       «…И он стал кузнецом, в самом деле?» — Кайгаку наклонил голову, окинув паренька оценивающим взглядом. Гость в красной маске с забавным выражением на ней был немного ниже него. «Как это он не пошел в охотники? После всего, что случилось,» — думал Кайгаку о том, о чем никогда не спросит вслух. — «…И почему у кузнецов такие дурацкие маски? У них такая традиция? Выглядеть, как придурки?».       Коурай повернулся к брату и, словно бы читая чужие мысли, торжественно объявил: — Кагеши, это Кайгаку. Он балбес. — Сейчас тресну, — предупредил его Кайгаку, но он был не слишком серьезен с такими угрозами. Обычно он не предупреждал, если на самом деле собирался ударить. Он кивнул кузнецу, вернувшись к теме и не давая рулящему разговором Коураю зарулить куда-то не туда. — Рад знакомству. Я истребитель демонов, — парень слегка расправил плечи, чтоб как бы всем видом подчеркнуть, что он не балбес. — Кхм, будущий, кхм, — Коурай прикрыл кулаком кашляющие губы.       «Ну я же правда тресну,» — Кайгаку снова бросил на него возмущенный взгляд, напоминая, что слова могут закончиться и тогда начнутся действия. Такие, как он, вечно чувствуют угрозу своей гордости и обороняются до конца, однако Кайгаку решил не повторять старой ошибки и не ввязываться ни с кем в драку при новых знакомых. Хотя едва ли он слишком уж злился на говорливого павлина — Коурай проводил с ним так много времени, что его шуточки уже воспринимались как что-то само собой разумеющееся. — Да, будущий… Спасибо за поправку, Коурай, — улыбнулся одними зубами задира: — Я же готовлюсь к отбору. Такое легко забыть. — Р-рад знакомству, — тихо отозвался кузнец, и маска перестала скрывать его возраст, ведь голос выдал его с головой. Кагеши был совсем юн. — Ж-желаю удачи на о-отборе, Кайгаку, — он звучал под стать растерянному выражению на его маске.       Кайгаку не успел задаться вопросом, с каких лет берут в кузнецы, потому что очередной неразговорчивый собеседник впервые что-то сказал… И оказался заикой. «…Что ж, ну он хотя бы не молчит, как некоторые,» — пронеслось в задиристой голове. — Спасибо, — на всякий случай отозвался Кайгаку. «Все так пугают меня отбором, но не думал, что это будут делать даже кузнецы,» — он наблюдал, как Кагеши стянул со спины сверток, достаточно большой, чтоб вместить в себя меч. Кузнецы никогда не носили оружие на поясе. — Блестящий меч для блестящего воина, — присвистнул радостно Коурай, принимая работу из рук мастера. С тихим шелестом соскользнула с гладких ножен скрывавшая их ткань. Цуба была украшена маленьким сверкающим драгоценным камнем, а рукоять сочетала в себе черный и солнечно-желтый цвета. Коурай задумчиво, но не без улыбки осматривал меч, не вынимая его из чехла. — К-как у тебя с запасом б-бомб? — пробормотал Кагеши, в его голосе чувствовалось смущение. Вероятно, похвала ему очень льстила. Неизвестно, сколько он уже служил кузнецом, но он все также не умел принимать комплименты. — Расслабься, бомб мне еще хватит. Сейчас демоны пошли такие, что умирают раньше, чем понадобится хороший взрыв, — со своим привычным обаянием и в то же время высокомерием протянул Коурай. — Кайгаку! Онигири! — два слова, мало связанные между собой, ворвались в разговор вместе с выскочившим на террасу демоном. Он уже наведался в кухню и возвратился с ночными перекусами, которые Аой каждый раз учтиво оставляла для двух или трех полуночников.       Однако стоило Зеницу появиться, он замер на месте как вкопанный и уставился на кузнеца так ошарашенно, словно в гости к ним наведался сам Кибуцуджи Музан. Сверток с рисовыми пирожками подпрыгнул в его руках, столь сильно он вздрогнул, что и улыбка соскочила с его лица. От взгляда Кайгаку не укрылось и то, как попятился при виде улыбающихся клыков Кагеши. — Спокойно, мелюзга! — пока Кайгаку недоуменно таращился на них, Коурай поспешил вмешаться. Он делал все, что от него требовалось, как и полагалось самому старшему ребенку в семье. — Кагеши, это Зеницу Агацума. Демон, о котором я тебе рассказывал, — медленно и с расстановкой проговорил он, будто эти двое сейчас набросятся друг на друга как бешеные собаки, а не разбегутся по разным углам, поджимая хвосты. — Зеницу, это мой брат Кагеши. Да, у него есть оберег с глицинией… — Глицинией? О… Ну… — замялся Зеницу, широко открытыми глазами разглядывая то Кагеши, то Коурая. Он тоже отступил назад, в действительности напоминая ощетинившегося перед боем пса. — Я-я ж-же писал т-тебе, что н-не хочу с н-ним в-видеться! — дрогнувшим от ужаса голосом пискнул юный кузнец, обращаясь к старшему брату. Из-за усилившихся заиканий его стало совсем сложно понять. Казалось, его темные волосы тоже встали дыбом, а красная маска сделалась еще более растерянной. — Эй-эй! В глицинии сейчас нет необходимости! — Кайгаку вскочил на террасу к своему сокровищу, чтоб успокоить его, раньше, чем подумал над тем, как вообще можно успокоить в такой ситуации.       «Это же не опасно, если стоять подальше?..» — он встревоженно приобнял напарника за плечо и потеснил его чуть дальше от не менее перепуганного Кагеши. Он ощутил, насколько Зеницу не по себе, по каменной твердости его напряженных плеч. Того с трудом можно было с места сдвинуть, будто он едва мог ноги переставлять. «Я даже не знаю, что демон чувствует из-за запаха глицинии…» — Кайгаку зыркнул на Кагеши, не зная, что и делать. Когда-то глициния уже помешала ему — и пусть о той ночи он уже успел пожалеть — все же он не мог позволить опасному оберегу все испортить в этот раз. Он спасал Зеницу не для того, чтоб тот умер из-за трусливого кузнеца, который даже меча в руках не держит. — Эй, ты как? Совсем плохо? — негромко сказал он почти другу в лицо, потому что он не замечал ничего вокруг. Сверток с онигири перекочевал в руки задиры, потому что когтистые ладони демона едва ли его не выронили. — Не тряситесь вы так. Ничего ему не будет от запаха глицинии, — Коурай спокойно прикрыл глаза, не занимая ничьей стороны: — Но да, сейчас оберег тебе не нужен, дорогой брат. Ты что, плохо читал мои письма? — Эт-то ты п-плохо читал м-мои. Я ж-же просил т-тебя, ты же з-знаешь… — Кагеши спрятал дрожь рук под рукавами хаори и сделал еще пару шагов назад. Теперь в темени сада выделялся только испуганный лик его причудливой маски.       Зеницу, наконец, выдохнул немного спокойнее, цепляясь одной рукой за Кайгаку, а второй за дверной косяк. Аромат смертоносного цветка перестал столь сильно разъедать легкие. «Когда-то госпожа Кочо сказала, что она использует яд из глицинии против демонов, но… Пока я здесь, она ни разу не оставляла ничего такого на открытом месте,» — демоненок осознал, что надо бы поблагодарить Шинобу за это. — «Ощущение не из приятных…» — он выдохнул ночной воздух и рассеянно поглядел на прячущегося в тени парнишку, который так сильно его боялся. — Понимаю твой страх, Кагеши, но, как я уже говорил, Зеницу другой, — Коурай поглядел на отошедшего настолько далеко от них брата, что это могло показаться смешным для кого-угодно, но не для него. Тот не ответил, но дрожь, передавшуюся от его рук всему его телу, было отлично слышно. Покачав головой, парень остановил розовые глаза на новенькой катане, что лежала в его ладонях. — …Я предвидел, что так будет, поэтому не сказал тебе кое о чем. Сожалею, что так вышло, но, кажется, я снова не сдерживаю слово, — с некоторой горечью признался он, ни с кем не встречаясь глазами. И все же, как и любому, кто был вынужден солгать, ему хотелось верить, что это ради благого дела. — Прости меня, дорогой брат, но этот меч я заказывал не для себя.       Он шагнул на террасу, оказавшись к демону ближе, чем к мальчишке, с которым он рос под одной крышей. Оторопело Зеницу уставился на меч в украшенных кольцами ладонях, потому что они протягивали этот подарок именно ему. В ушных раковинах закрутились услышанные когда-то слова «Знаешь, как куют катану, Зеницу?» и «Стань самым крепким мечом из всех», и он застрял где-то между ними. Заблудился в той ночи, когда уходил из дома с мечом, а вернулся без него, словно он и не нужен вовсе. Потерялся в собственной деревне, когда ноги в итоге сами принесли его в родной сад, где слышны были разочарованные выдохи, упрямые вдохи и повторяющиеся взмахи меча только одного ученика. Того, на которого он напал первым. — Подожди, как это?.. Ты что, хочешь подарить меч мне? — спросил Зеницу так ошарашенно, будто повелся на умелый розыгрыш. Пока стоявший рядом Кайгаку сверлил Коурая недоверчивыми глазами, не до конца понимая, шутит нарцисс или нет, а потому до сих пор ничего не сказавший, демон не решался принять клинок у Коурая. — Ну слушай, хоть бы вид сделал, что рад. Как никак, я напряг своего кузнеца и заплатил из своего кармана, — хмыкнул с маленькой улыбкой Коурай. До денег он не был жаден, просто добавил деталей, чтоб сомневающиеся во всех его словах юнцы наконец-то поверили в происходящее.       Он долго наблюдал за тем, как Кайгаку вытаскивает на тренировки и Зеницу, слышал, что демон совершенствует навыки, орудуя мечом напарника и не имея своего собственного. И в конце концов отправил послание Кагеши. Коурай сам не знал, в какой момент он оказался готов вооружить монстра — может, в тот момент, когда Зеницу дрался на его стороне против сильного врага, или тогда, когда увидел, как демон-корзина умеет держать слово и отказывается пить кровь у кого-то, кто не носит ожерелье-магатаму на шее и не ворчит на все подряд. В день, когда Коурай поручился за людоеда в суде, он и подумать не мог, что в будущем даже клинок ему подарит.       Парень вложил в растерянные когтистые лапы новенькую катану. Ощутив ее вес, увидев красивую цубу — сделанную кузнецом, не ведавшим, что этот меч достанется не его брату, а настоящему демону — Зеницу не знал, что и думать. Подарок полезнее некуда, но отказаться от него стоило не только из-за цены.       То, как заколотилось сердце позади цветочного кимоно, услышала вся троица истребителей — именно так шок и возмущение сливаются единое целое — и кузнец почти сделал шаг в их сторону. Но не осмелился. — К-коурай… — Кагеши звучал расстроенно, словно совсем не ожидал такого предательства. Однако он был не из тех, кто закатывает сцены при чужих людях, да и наедине с близкими его нечасто можно вытянуть на душевный разговор. Понять его гнев и грусть можно было лишь по его дыханию и уязвленному сердцу.       Вдруг он резко развернулся, тряхнув неопрятно заплетенной косой темных волос, и зашагал прочь, когда Коурай настиг его за долю секунды. Он схватил его за руки, и они едва слышно спорили в темноте, а Зеницу впервые пожалел о том, что он может все слышать, ведь иначе он мог бы хотя бы притвориться, что фразы «Ты бы не согласился, если б я сказал правду!» и «Я-я больше н-не сделаю д-для тебя ни о-один меч!» до него не доходят. Зеницу посмотрел на своего любимого друга, а Кайгаку поглядел на свое сокровище. — Если дают, надо брать, — начал было Кайгаку, говоря голосом сироты и бродяжки. Он привык брать даже тогда, когда не дают, так что отказывался от подарков он крайне редко. — Так нельзя. Если он поругается с братом из-за этого, я не возьму, — мгновенно возразил Зеницу и спустился с террасы: — Эй, послушайте! — он замер на тропинке и не пошел дальше, как только ощутил ядовитый аромат глицинии, и громко произнес: — Кагеши! Если ты согласишься оставить этот меч мне, я смогу убивать других демонов! — увидев, что братья умолкли и поглядели в его сторону, он продолжил: — Никто не спросил, хочу ли я стать демоном. Меня обратили, но я должен был стать охотником, — поджал губы демон, в котором от демона были лишь клыки да необходимость питаться кровью — все остальное оставалось человеческим. — …И я им стану!       Коурай все еще держал испуганного и злого Кагеши за руки, а тот напрягся куда больше на готовых бежать ногах, как только услышал свое имя из уст этого странного демона. Зеницу стиснул клинок крепче, чем брат сжимал запястья брата. — У меня был меч, но я потерял его, — с сожалением проговорил он. — Коурай это знал и хотел помочь мне, как товарищу, только и всего! Прошу, не злись на него.       «У меня, как у демона, наверное и не будет никогда своего кузнеца. У Кайгаку будет, а я-то что? Удивительно, что кто-то из охотников вообще захотел подарить мне меч», — глядя на наполненного ужасом и тихой ненавистью мальчика-кузнеца, на то, к чему привела единственная попытка доверить демону клинок, Зеницу продолжал протягивать меч его создателю. — «Ни один кузнец ни за что в жизни не пойдет на такое. И я не могу их винить». — Мне льстит, что ты за меня заступаешься, рисовый самурай, — Коурай нервно усмехнулся, невольно припомнив демоненку прозвище, каким его наградили девочки. — Но теперь это мой меч, и я решил отдать его тебе, так что… — Я правда это ценю, — прервал его Зеницу. Он бы хотел себе меч, чтоб перестать по-дикарски махать когтями в бою, однако еще больше он хотел, чтоб товарищи перестали видеть в нем опасность. — Но я так не могу. Если Кагеши против, я вынужден отказаться, — он склонил голову и протянул клинок его создателю, пусть тот и стоял поодаль.       Кайгаку со свертком онигири наблюдал за ними молчаливой тенью. В такие моменты ему казалось каким-то невозможным чудом то, что они с Зеницу когда-то признались, что небезразличны друг другу — один был готов умереть за второго, а второй без устали дрался ради первого. Будучи из совсем разных миров, каким-то образом они стали единым целым.       Коурай раскрыл рот, чтоб снова что-то сказать, но Кагеши неожиданно вырвал свои руки из его ладоней и спрятал их под длинными рукавами. — Поверь ему. Просто… Дай ему шанс, — Коурай наклонился к брату, иногда так ненавидя эту проклятую кузнечную маску за то, что позади нее не видно человека и его глаз. Когда он убрал ладони от его рук, обоим стало холодно.       Кагеши долго глядел на него. Вероятно, посчитав, что брат не похож на человека, который так просто доверится чужому демону — особенно после того, как связанный с ним родной кровью демон почти убил их обоих — и нерешительно повернулся к Зеницу. Этот монстр с обостренным чувством справедливости стоял там же и протягивал ему клинок. Подарок, от которого он отказывался. — …Д-достань его из н-ножен, — выдохнул юный кузнец, стараясь заставить руки перестать дрожать и сделать взволнованный тон хоть немного похожим на одобрительный.       Зеницу недоуменно взглянул на Кайгаку, а затем на Коурая, чтоб убедиться, действительно ли он услышал все верно. На фоне старшего брата Кагеши казался крохотным, и в полутьме его красная маска кивнула, показывая демону еще одно одобрение, в котором он так нуждался. И Зеницу, нервничая в хорошем смысле, обхватил рукоятку ладонью. Когтистая рука медленно выдвинула блестящее лезвие, не видевшее еще ни одного сражения, из ножен. Из ночи в ночь он тренировался деревянным мечом или клинком, который доверил ему Кайгаку, но эта катана, которая еще никому не принадлежала, даже и воспринималась по другому. Юноша освободил меч из чехла и окинул его оценивающим взором, но ничто не могло сравниться с глазами под маской творца. С той жадностью, с какой каждый из кузнецов смотрит на свое детище, представляя, в чьи руки оно попадет.       Клинок в демонических когтях заметно потемнел, как затянувшееся тучами небо. «Что… Что с ним?» — рассеянно Зеницу таращился на новый клинок, который почернел, словно испортившийся фрукт. Парень бы непременно уже винил себя за что-нибудь, если б только знал, за что. «Надо было просто отдать его обратно!» — подумал он на всякий случай, как вдруг черное лезвие слабо засияло, подобно небу в грозу за секунды до удара молнии. С пощелкиванием, похожим на звук, с каким раскалываются скалы, меч в дрожащих руках резко пошел трещинами. Зеницу кое-как хватило самообладания, чтоб не выронить его, он с ужасом наблюдал, как испускающие золотой свет трещины расползаются на всю длину катаны и затаил дыхание. Как только потрескалось все, что могло потрескаться, меч прекратил светиться и меняться. Демон, на которого сейчас смотрели три пары глаз, замер с потрясенным и одновременно виноватым выражением на лице. — Простите! Кажется, я его испортил! Я не хотел… — поспешил оправдаться Зеницу лишь для того, чтоб Коурай, усиленно делавший вид, что не впечатлен ни капельки, сложил руки на груди и самодовольно взглянул на коротышку-кузнеца: — Ты такое хоть раз видел? — произнес он с гордостью. Не с такой, какую родители испытывают за детей, а с тем ее сортом, который есть только в старших братьях и сестрах за своих младшеньких. — Все еще считаешь, что это была плохая идея?       Пока спустившийся к другу Кайгаку не без интереса разглядывал его катану и то, что с ней стало, демоненок еще более растерянно уставился на Коурая. — В каком смысле?.. — Зеницу, это же… Узор с молниями? Какого черта, как ты это вообще сделал? — усмехнулся Кайгаку, скрывая и собственное смятение от того, что он сам понимал не до конца. — Узор? — нахмуренные брови Зеницу подпрыгнули. Демонические фокусы и неожиданности удивляли его напарника, но и его самого, как демона, они удивляли ничуть не меньше. Пальцем он провел по поверхности меча, изменившего свой вид, стоило одним конкретным рукам вынуть его из чехла. Несмотря на похожий на ярко-желтые трещины рисунок, лезвие оставалось идеально гладким.       Юный кузнец с сердцем, бьющимся сейчас чаще, чем у колибри, не верил собственным глазам. Коурай был прав, такого клинка Кагеши прежде не видел — разумеется, он ковал клинки не для многих мечников, по большей части он работал над катанами для своего долговязого брата, но таких превращений мечи в его руках никогда не делали. — К-клинки солнца меняют цвет в зависимости от в-владельца, — стал объяснять Кагеши, осознав, что демон и его дружок, который совсем не боялся стоять к нему так близко, разглядывают катану как обезьяны, нашедшие в кустах подозрительную палку. — Эти мечи к-куются из особой багровой руды, что долго в-впитывала в себя солнечный свет. Они и-известны тем, что подстраиваются п-под дыхание и силы своего хозяина, но… — когда мальчик говорил о деле, в котором он наконец-то нашел себе применение, он и сам не замечал, как начинал заикаться меньше. — «Но» что?.. — Зеницу поглядел в его сторону, силясь вспомнить, не говорил ли что-то об этом Шихан в моменты, когда он катался по траве и рыдал. — Но я не знаю, к-как они должны вести себя в руках д-демона, — красная маска наклонилась набок вместе с головой, и озадаченный голос звучал из-под нее приглушенно. — Так он не просто тупой людоед, он же охотник. Тупенький, но охотник, — хмыкнул Коурай, примешивая в свои аргументы долю обзывательств вместо похвал. Что поделать, такой уж у него язык любви. — Владеющий дыханием грома, между прочим. — Спасибо за пояснение, а то по молниям на мече непонятно было, — буркнул на него Кайгаку, услышавший слово «тупенький» в адрес Зеницу и срочно вступившийся за своего демона. — Видимо, непонятно, он же принял их за трещины, — однако павлин умело парировал намек на то, что тупенький здесь он, и за это на него больше злился Кайгаку, нежели Зеницу, которого они сейчас так бурно обсуждали.       Демоненок озадаченно разглядывал меч, и все шутки попросту проходили мимо него. «Я видел меч Коурая, и мечи господина Тэнгена… А еще мечи господина Шинадзугавы и Игуро,» — Зеницу поежился, вспомнив самые напряженные недели своей жизни, которые он провел в ожидании суда. Изогнутый меч изворотливого столпа змеи, покрытый кровью отливающий зеленым цветом меч столпа ветра. Парень вдруг осознал, что необычные клинки он уже встречал, и все они чем-то напоминали своих владельцев. — Но ведь мечи господина Тэнгена и Коурая тоже с желтым оттенком, почти как мой, — он поглядел на Кагеши, который уже не выглядел таким напуганным и явно хотел подойти, чтоб получше рассмотреть необычную катану. Зеницу пытался успокоить себя самого, а заодно и ответственного кузнеца, чей меч он только что присвоил. — Дыхание грома и звука связаны, так что… Наверное, так и должно быть? — Может быть, — ответил Кагеши без полной уверенности. И все же он выдохнул чуть спокойнее, перестав жалеть о том, что его меч оказался в когтистых руках — эти руки принадлежали и охотнику, и демону в одном лице. Еще и очень сильному, судя по необычному цвету лезвия. А за несколько лет обучения кузнечному делу он убедился, что клинки никогда не лгут, в отличие от людей. — А почему раньше мой меч не менял цвет? Ну… До того, как я его потерял, — Зеницу поглядел в его сторону вновь. Пускай его глаза пугающе светили сквозь темноту, они были любопытными, имевшими свое очарование. Кагеши даже удивился тому, что его напряжение ослабло, стоило демону немного поговорить с ним. — Меч м-меняет цвет, когда охотник достигает в-высокого уровня мастерства, — между ними была непроходимая стена из аромата глицинии, но разговор неплохо складывался.       Зеницу открыл рот, покосился на Кайгаку, у которого медленно, но верно начало краснеть лицо, и передумал говорить. Зато Коурай со своими хитрыми щелочками вместо глаз не передумал, разумеется, не упустив возможность для очередного подкола. — Меч меняет цвет, когда руки хозяина растут из нужного места. Здорово, да, Кайгаку? — Пф, нашел, чем подколоть. О моем мече разговаривать будем после отбора! — Ты сначала не помри на нем, заморыш. — Я выживу, чтоб вернуться и надрать тебе зад. — Обещаешь? Если не пообещаешь, не поверю. — Так, ну-ка подойди, я тебя тресну.       Пока Кайгаку быстрым шагом направился к Коураю, а Коурай быстрым шагом пошел гулять по саду, юный демон и маленький кузнец остались в несколько неловком молчании, прерываемом чужими ворчанием и смешками. — Т-теперь меч твой. Надеюсь, он п-послужит тебе хорошую службу, — произнес негромко Кагеши и склонил голову. Он уже собирался прощаться и выдвигаться в обратный путь, когда старший брат снова зарулил разговор непонятно куда. — Спасибо! — Зеницу низко поклонился. В том, что ни один кузнец не согласится сделать для него меч, он ошибся, и этой ошибке он несказанно был рад. — Правда, огромное спасибо! Я буду беречь его.       Вскоре ворота закрылись за спинами двух братьев, один из которых ковал мечи и делал бомбы, а второй их использовал. Как самый старший ребенок в семье, Коурай сделает все, что от него потребуется — убедится, что младший точно дошел до дома.       В саду дома бабочки остались двое других. Демон грозы с сияющими глазами и клинком, так похожим на своего нового хозяина. И мечник с онигири в руках и простым серебристым мечом в ножнах.

***

      Теплый шарф в белую полосочку кололся, но согревал. Кайгаку сидел на террасе с оголенным клинком в руках и таращился в пустое пространство полысевшего сада — пышные деревья и цветочные кусты госпожи Кочо стали похожи на колючий сухостой с нелепо торчащими редкими листьями. Будто осени нравится убивать все живое, когда ей наскучат яркие краски и шевеление насекомых в траве.       Рядом с юным охотником лежали пустые ножны, а на них развернутый лист со знакомым почерком.       «Я безмерно счастлив, что вы не забыли своего старика с его наставлениями. И, должен сказать, я ждал того дня, когда двое моих лучших учеников найдут общий язык и смогут сражаться спина к спине».       Парень разглядывал тяжелые серые тучи в отражении его клинка. Ветра сегодня нет, поэтому их некому нести по небу.       «Хорошие новости редкость в наше время, но тем они ценее. У Зеницу, вопреки его собственным сомнениям, получилось освоить другие стили дыхания грома».       Облака выглядели набрякшими и настораживали. Но предположения о том, что предстоит дождь, волновали Кайгаку в последнюю очередь.       «Первый стиль тяжел, он не подчинится так просто. Кайгаку не следует расстраиваться и тем более сдаваться».       Ученик, не смевший сдаваться, но все же немного расстраивавшийся, оттянул шарф, чтоб тот его не душил, и сдвинул брови. Такой же хмурый, как уходящая осень.       «В моей юности я считал, что гром — это зверь. А если хочешь приручить зверя, нужно не побояться протянуть к нему руки».       Философия наставника звучала в голове его же скрипучим старческим голосом, когда Кайгаку читал это письмо в первый раз. И он в очередной раз убеждался, что философия должна направлять меч. Пока он не поймет грозу, первый стиль ему не дастся. Парень представил себе, как пытается освоить его, будучи седым дедом с ожерельем магатамой на шее, и фыркнул. «Если я вообще доживу до таких лет, оставаясь слабым ничтожеством…». — Кайгаку, хотите чаю? — на террасу выпрыгнула Суми, нарушая его гордое одиночество. — Сейчас такая погода, в самый раз для горячего. — Хм… Было бы здорово, — улыбнулся одними уголками губ мечник, делая вид, что не слышит, как за дверью топчутся еще две пары мелких ног, ведь троица платьюшек редко разделялась. — А мы уже тут! — весело провозгласила Киё. Она выбежала из укрытия, в одиночку удерживая поднос с чайником и стаканом не слишком осторожно, но при том умудряясь ничего не расплескать. — Я сама заваривала, надеюсь, вам понравится, — гордо вскинув носик, Суми сама стала похожа на чайник, только от нее пар не исходил. — Попробуйте! — Минуту назад она переживала, что вы откажетесь от чая, — как бы между делом вставила Нихо, появившись в поле зрения вслед за подругами. — Нахо, ну и зачем ты ему сказала? — пробурчала смущенно Суми и принялась разглаживать складочки на своей теплой накидке, чтоб скрыть красноту щек. — Я же… Ну, вообще-то это правда. — Откажусь от чая? В такой холод? — решил подбодрить ее Кайгаку, которому очень польстило то, что он заставил малявок — ну или хотя бы одну из них — так волноваться. Хотя они уже давно в хороших отношениях с ним и даже порой спорят между собой за очередь в заплетании косичек на его изрядно заросшей волосами голове.       Он пригубил горячий чай, зеленый сенча, хорош, как и всегда. Сомнений в том, что крохи-платьюшки умеют заваривать его не хуже, чем Канзаки, уже не остается. Кстати, о ней. — Киё, не думай, что я не заметила, что ты без шарфа, — старшая бабочка, привыкшая держать здесь все в надлежащем виде, вероятно, еще в коридоре поместья увидела непослушный розовый поясок и преследовала его. — Ой, — Киё изобразила вину, хотя на деле всем было понятно, что особых угрызений совести по этому поводу она не испытывала.       Кайгаку, которого согрели и немного успокоили вкусный чай и компания из шумных платьюшек, наблюдал, как Аой ответственно закутывает девочку в розовый шарф. «Неудивительно, что Коураю нравится с ними играть,» — невольно подумал он, вспомнив, как настроение павлина заметно улучшалось после встречи с малявками. — «Наверняка, так ему становится легче». — Сегодня убедитесь, что все окна закрыты, — девушка с ровной как у никогда не терявшего бдительности бойца спиной закончила превращать Киё в кокон из теплых одежд, будто это поможет ей превратиться в бабочку, и стала раздавать распоряжения. — Сегодня какой-то особый день? — полюбопытствовал Кайгаку, поджав под себя одну ногу в то время, как вторая свисала с террасы. — Нет, просто приближается гроза, — объяснила ему с умным видом Суми. — Целая гроза? А как вы это поняли? — озадаченно продолжил задира, чем поставил девочку в тупик. Подражание умной и более опытной Аой завело кроху в тупик. Глядя на то, как Суми отчаянно пытается вспомнить, каким образом она предсказала дождь, Аой мягко покачала головой. — Посмотрите на небо, — напомнила она, обращаясь уже не только к крошкам-воробушкам, но и сидящему рядом с ними вороненку-Кайгаку. — Облака такой формы говорят о том, что будет непогода.       Парень уставился в высь, лишь сейчас обратив внимание, что небо в редком просвете между тучами даже не серое, а свинцово-черное и настолько низкое, будто до него можно дотянуться. Суми активно закивала и под одобрительный жест со стороны Аой быстро добавила: — А еще ветер совсем затих, и стоит духота. Затишье перед бурей, — и она вновь с гордостью вскинула носик, довольная тем, что не все забыла.       Кайгаку отпивнул из стакана и с подозревающим видом оглядел ближайшие деревья и кусты. «И правда…» — юноша осознал, какая неестественная тишина стоит в саду, где еще вчера ветер шелестел остатками листьев и посвистывал, огибая углы поместья. Он решил, что поверит в эти приметы, на которые прежде не обращал внимания. — В такую позднюю осень грозы нечасто. Надеюсь, непогода не сильно навредит саду, — напоследок сказала строгая бабочка, задержавшись на крыльце.       За нею задвинулась дверь, и Кайгаку остолбенел, ощутив поднявшееся в груди необъяснимое чувство, которое появилось в нем лишь сейчас, когда он снова услышал слово «гроза». Мозолистая ладонь спрятала письмо учителя в карман и взялась на рукоять катаны. Россыпь дождевых облаков неподвижно застыла в темных глазах, он не мог оторвать от неба взгляда. Поблагодарив девочек за чай, юный мечник вернулся к тренировкам в саду, пока ливень еще не превратил его в болото. «Просто приближается гроза,» — не покидала голову фраза. С каждым отжиманием, с каждым подходом к силовым упражнениям, с каждым вдохом во время пробежки Кайгаку следил за небом и ждал.       В ноябрьской грозе есть что-то, нарушающее все приличия. Ведь прогнозы Аой действительно сбывались — чем сильнее день перетекал в вечер, тем более угрожающим становилось небо. Оно напоминало поле для предстоящей битвы. Тучи, что сначала были серыми подобно потускневшей от влаги бумаге, устрашающе почернели, словно от побоев. Воздух стал не просто невыносимо тихим, но еще и вязким и наэлектризованным. В этой тяжелой многообещающей темноте, вопреки всем законам природы, вместо того чтобы успокоиться и уснуть перед зимой, мир вдруг вспомнил о лете, но вспомнил в бреду. — О, как вы быстро! Уже закрыли здесь все окна, — Зеницу остановился возле возящихся в коридоре девочек. — И даже ставни… — Как-то раз во время грозы дерево разбило окно. Лучше перестраховаться… — Нахо поежилась. — А вы к Кайгаку идете, да? — Киё хитро сощурилась, угадывая наперед намерения рисового самурая. — Так точно, госпожа Киё, — театрально поклонился Зеницу, и девочки захихикали. Пускай он мог узнать ответ на свой вопрос, просто хорошенько прислушавшись, демоненок все равно спросил: — Вы его не видели? — Я еле убедила его зайти в дом, скоро дождь стеной польет, — пробурчала Суми с высоко поднятой головой. — Пришлось подкупить его чаем. Он сейчас должен быть в кухне. Если поторопитесь, может быть, он не успеет все выпить, — она подсчитала что-то в мыслях и сделала вывод, что заваренного чая там хватит на двоих.       Не менее радостный, что из-за предстоящей непогоды они смогут просидеть под одеялом всю ночь, поговорить о чем-нибудь и пообниматься, Зеницу тихонько вошел в кухню. И застал Кайгаку делающим немыслимое — вместо того, чтоб пить чай и не искать проблем, он распахивал окно прямо перед грозой! Ставни беззвучно открылись, и ветер ворвался в комнату так, будто давно этого ждал. А ведь совсем недавно на него не было и намека. Сквозняк предупреждающе зашевелил полосатый шарф и широкие черные рукава, потрепал и взъерошил волосы юноши, словно старший брат, поддразнивавший младшего. Он говорил об опасности, но одновременно и звал наружу. Брал «на слабо». Кайгаку вдохнул запах предстоящей бури. В воздухе пахло не озоном, как в июле, а чем-то более древним — сырой землей, гнильцой и металлом. Но главное — пахло страхом и восторгом. Гроза придет с холодным зимним дыханием, вне сомнений. С этой мыслью Кайгаку закинул ногу на подоконник, как вдруг заметил стоящего в дверях друга и замер. — Только не говори мне… — медленно и недоверчиво начал Зеницу.       «Вот черт…» — парень поморщился подобно ребенку, которого старшие поймали с поличным вне постели после отбоя. Кайгаку торопливо подошел и закрыл дверь, отгородив их обоих от всего поместья. Он выглядел так заговорщически, словно собирался посвятить демона в тайные планы, включавшие вооруженный грабеж и захват дома вместе со всеми его жильцами. Хотя, пожалуй, все это Зеницу бы одобрил гораздо быстрее и охотнее, чем то, что Кайгаку замыслил на самом деле. — Насквозь меня видишь, да? У тебя прямо чуйка на такие дела, — нервно усмехнулся задира, подпирая бока руками. — Кайгаку, это не смешно. Ты серьезно собирался выйти в грозу? — демон не знал, как еще выразить свои эмоции, поэтому ладони начали жестикулировать сами, показывая на злосчастное окно так, будто оно от этого должно испугаться и намертво закрыться. — И все еще собираюсь. Поэтому будь потише, — попытался осадить его Кайгаку, вслушиваясь в звуки в коридоре. Если придут платьюшки, будет сложнее осуществить задуманное, а если явится Аой, гроза будет не самым страшным, что ждет его этой ночью. — Как знал! — Зеницу сложил руки на груди, заслышав, как по крыше начинают выстукивать первые ноты дождя. — Ну мы ведь уже это обсуждали, ночью ты не тренируешься. Еще и в грозу!       Кайгаку тяжело вздохнул и потер лоб ладонью, пытаясь сложить в голове пазл из убедительного ответа. Ветер свистел, отвлекая и заглушая мысли, он все громче звал за собой, будто если не поторопиться, то на грозу можно опоздать, как на поезд. — Послушай, дело в том, что… Это не просто «Еще одна ночная тренировка, потому что мне не дается первый стиль», — парень изобразил кавычки пальцами, ведь он пробыл в доме бабочки столько, что у тренировок такого рода уже появилась отдельная разновидность. — Дело тут скорее в… Оно в самой грозе, понимаешь? — надеясь, что делает не слишком долгие паузы, и в то же время стараясь воспользоваться ими, чтобы подобрать слова, Кайгаку вновь вздохнул.       Зеницу нахмурился с наинесчастнейшим выражением, которое видел только Шихан во время тщетных попыток вытащить плаксу на тренировку. — Может быть… — продолжил Кайгаку, видя, что его слова не приносят положительного эффекта. — Может, если я пойду прямо туда, если я попробую медитировать прямо в буре, мое тело наконец-то поймет, что оно делало неправильно? Что я делал неправильно, — Кайгаку почти умоляюще смотрел на напарника, ведь он был единственным, кто застукал его у открытого окна — и единственным, кто способен его переубедить одними своими волнующимися любящими глазами. — …Это ты из-за письма дедули, да? — Зеницу смотрел на него, и его руки, непримиримо скрещенные на груди, вдруг сами собой опустились.       Кайгаку спрятал глаза так же, как сегодня днем запрятал лист в карман. Лист, который они оба видели, но в этот раз задира почему-то не мог просто оставить письмо в покое и положить его к другим. Демон открыл охоту за глазами собеседника, потому что стало заметно, как он опять пытается избежать неприятной темы. — Кайгаку, я… Послушай меня, — демоненок дотянулся до него и бережно взял за руку. Кайгаку не отнял ее, только взглянул боковым зрением исподтишка. — Я прекрасно тебя понимаю, но сейчас ты теряешь связь с реальностью. Не нужно прыгать в костер, чтобы освоить дыхание пламени. Не нужно тонуть, чтобы понять дыхание воды. Так и с дыханием грома. Дедуля сравнил его со зверем, но он уж точно не имел в виду то, что нужно тренироваться во время грозы, — Зеницу наклонился и попытался заглянуть другу в лицо, потому что тот так тщательно отворачивался, будто отчаянно пытался не слушать, что ему говорят, чтоб точно не передумать. — Кайгаку! Гроза очень опасная вещь, в тебя… В тебя же может ударить молния! — мрачно выдал парень, до последнего не желая упоминать эту угрозу. Но как еще переубедить самоубийцу, как не сказать ему о смерти напрямую?       Напарник все еще глядел в сторону в тяжелом не предвещавшим ничего хорошего молчании. Если он что-то решил, никто его от этого не удержит. Зеницу зажмурился, пока ветер носился по комнате в пляске, более быстрой и энергичной, чем раньше. Он хорошо знал, что такое молния, для этого ему даже не нужно было выбегать из дома в шторм. «Тогда ты уже был учеником дедули… Разве ты не помнишь, что со мной было? Тебе разве не страшно после этого?» — содрогнулся демон, потому что воспоминания наполнили его страхом до краев. Только в этот раз не за себя. А Кайгаку всего было мало, он продолжал гоняться за несколькими зайцами разом, даже понимая, что рискует не поймать ни одного. — Я знаю, что ты думаешь. Что в меня когда-то ударила молния и ничего плохого не случилось, — в сомнении покачал головой Зеницу, и его взгляд задержался на дожде, ровными линиями разделившем пространство за окном на полосы. — Но мне просто повезло! Я спрятался от дедули на дереве, сам напросился, но это было летом, а ты… Ты и сам знаешь, насколько хуже осенние грозы по сравнению с летними, — у его демонического нутра или же простого человеческого было дурное предчувствие. — Вдруг тебе серьезно не поздоровится? — В тебя ударила молния — да, летняя, что с того — но ты посмотри на себя сейчас. Сильный, крутой, — негромко сказал охотник, чья ладонь все еще лежала в когтистой руке. Казалось, все, что сейчас сказал Зеницу, не показалось ему весомым аргументом. — Ты был сильным и до того, как тебя обратили, ведь ты использовал первый стиль… — еще тише сказал он. — Может, та гроза сделала с тобой что-то большее?.. — А может нет! — Зеницу перешел на отчаявшийся, подгоняемый ветром шепот. Из-за эмоций он напоминал шипение зажженного фитиля. — Ты готов так рисковать головой из-за того, в чем не уверен? — Я привык готовиться к худшему, — голос Кайгаку сделался решительнее. После всех усилий Зеницу отбить эту решимость идти прямиком в грозу. — Если не попробую, мы никогда не узнаем. Зеницу… — парень встал почти вплотную к нему и с теплом сжал его плечи. Они проделали долгий путь напарниками, чтобы надежно усвоить одно — когда они вместе, им не страшен ни ветер, ни шторм. — Послушай, я… Когда мне нужно прекратить волноваться, я представляю себе Куваджиму. Молодого, с обеими ногами, полностью зрячего, серьезно настроенного добиться своего. Да, сейчас он не в лучшей форме, но разве похоже, что есть какие-то решения, о которых он жалеет? — юноша многозначительно приподнял брови. Когда он вспомнил о наставнике, ему больше не нужно было биться с подбором слов. Они полились из него сами: — Шихан — удивительный человек. Он избранный, а такие не останавливаются, пока их чем-нибудь не пришибет. И мы с тобой такие же, раз он назвал нас своими наследниками.       После пламенной речи, которую Кайгаку сам не ожидал от себя услышать без малейшей запинки, парень собрался отстраниться, а то они так всю ночь простоят как придурки посреди кухни. Но Зеницу притянул его к себе, прижал и не отпустил. Так они и стояли. «Как придурки,» — Кайгаку коротко усмехнулся собственным мыслям, но совсем быстро притих и соприкоснулся с любимым другом лбами. — Все будет в порядке. Шестерка Кибуцуджи пыталась меня взорвать и швыряла во все стороны — и я все равно остался жив. Из-за грозы я уж точно не умру, — он погладил свое сокровище, раззадоренное спором, по волосам. Однако он слишком рано обрадовался, что упоминание учителя починило этот разговор и закончило его на нужной ему ноте.       Зеницу не просто прижимал его к себе, он его держал. Встревоженные желтые глаза не моргая глядели в грозу, разворачивавшуюся за окном, прямо за спиной его любимого напарника.

— Я тренируюсь, чтобы позорно

не сдохнуть и, в случае чего,

не дать погибнуть и тебе, —

сказали его губы. Сакура моти,

что говорили такие пугающие вещи.

Пугающие потому, что нависали

над головой реальной угрозой,

а не чем-то вымышленным.

— И ты тренируйся, чтоб ты мог

спасти нас обоих! Если ты сам

не боишься умереть,

представь себе мой труп.

— Как ты можешь так говорить?! -

выпалил тогда напряженный демоненок,

которого такие слова совсем не успокоили.

Но и Кайгаку никогда не был тем,

кто церемонится и вытирает слезы,

пока ты плачешься ему в жилетку.

      Зеницу поджал губы, меньше всего желая ранить друга лишними расспросами.

— Я всегда хотел стать сильным.

Хотел, чтобы меня приняли в столпы, —

он говорил, и буйный барабан

его сердца никак не унимался.

— А когда тебя обратили в демона,

у меня появилось на одну

причину больше. Я должен

стать сильным не только для себя,

но для нас обоих.

      Но какие расспросы могут быть лишними, когда они стали так близки, как никогда раньше? А один до сих пор не знает ничего о прошлом другого. — Когда у меня был только первый стиль, а у тебя все остальное, дедуля уже назвал нас наследниками, — негромко сказал Зеницу с упрямством, которого он с избытком набрался у второго лучшего ученика Шихана. Обнимающие когтистые руки сжали черное хаори. — …Но ты все ведешь себя так, будто думаешь, что не заслуживаешь этого. Поэтому ты не надевал его хаори?       Что-то изменилось. Его дыхание, его сердцебиение, его зарывшаяся в светлые волосы ладонь замерла. Зеницу умолк со вкусом дежавю на языке, ведь когда-то они уже пытались об этом поговорить. «Знаю, я снова лезу туда, куда не просят…» — демон вдохнул побольше воздуха, на этот раз намереваясь идти до конца. — «Но я так устал от того, что до сих пор не все о тебе знаю». — Ты всегда мечтал стать столпом, ты был рад, когда дедуля назвал нас наследниками, но… Я был уверен, что ты не принял его хаори из-за Рёты и других ребят. Потому что боялся, что тогда они точно тебя загнобят. Но мы уже так давно их не видели, — начал Зеницу. Он заметил, как те руки, которые никогда не обнимали никого, кроме него, опустились. Вдвоем они все еще прижимались друг к другу, но сейчас Зеницу очень боялся отстраниться, ведь тогда нужно будет посмотреть Кайгаку в лицо. — Потом я начал подозревать, что ты бесился из-за того, что учитель решил разделить эту должность между нами двумя. Ведь тогда ты меня ненавидел, — парень не разжимал рук, не ослаблял объятий. Не поднимал на друга недоверчивых глаз. — А теперь я демон и… Должность столпа мне уж точно не светит, она будет твоей целиком и полностью, но ты до сих пор не хочешь носить хаори дедули. Тогда почему?.. — Зеницу, сейчас не совсем подходящее время, — низко проговорил Кайгаку, но его голос скорее звучал расстроенно. В такт сердцу и беспокойному дыханию. — Это потому что ты никак не освоишь первый стиль? — Зеницу не остановился. — Ты так хватаешься за него, даже зная, что сможешь стать столпом без него. — Зеницу. — Если ты хочешь прославиться, у тебя это все равно получится. Помнишь, что говорил Тэнген? — Зеницу, пожалуйста. — А если ты рвешься стать сильным, чтобы защищать нас и искать лекарство… — Зеницу, хватит, — голос Кайгаку чуть громче очертил границы разговора. — Нет, не хватит, — Зеницу эти границы проигнорировал. Они проделали долгий путь напарниками, чтобы надежно усвоить одно — никаких секретов друг от друга у них больше быть не может. — Ответь мне, иначе я не пущу тебя в грозу, — произнес он тверже.       Зеницу осмелился оторваться от плеча напарника, на которое он так доверительно опирался подбородком, пока стискивал его в объятиях. И посмотрел на него. И ужаснулся, потому что Кайгаку был не просто бледным, а серым, словно он сейчас либо рухнет в обморок, либо стошнит. «Ох, Кайгаку,» — демон шире открыл опасливые глаза. — «Что же там такого, раз ты настолько не хочешь говорить…». Он решил, что его тон был слишком уж твердым и жестким, и немного смягчился. — Прошу, объясни, в чем дело, тогда я лучше тебя пойму. И смогу отпустить тебя… Может быть, — добавил на всякий случай он.       Кайгаку глядел мимо собеседника глазами, без слов говорившими «Я хочу рассказать, но боюсь, что тогда ты отпустишь меня насовсем». В противовес глазам губы были похожи на нитку, а стиснутые зубы едва ли не скрипели. Сейчас Зеницу вел себя так, будто это ему всего мало — ему катастрофически не хватало объяснений от человека, с которым они сворачивали в одну сторону на любом распутье. — Я… Это будет трудно… Рассказать, — выдавил из себя с усилием Кайгаку. Дождь уже вовсю шумел за окном, он напоминал град из стрел, потому что разбушевавшийся ветер нес его горизонтально. Парень говорил так тихо, что его голос терялся в этой перестрелке. — Не труднее, чем осмелиться медитировать в бурю, — Зеницу внимательно глядел на него, всем своим видом давая понять, что готов выслушать. Задира казался натянутой тетивой, готовой либо выстрелить, либо порваться, ладонями демон чувствовал, в каком напряжении его спина, и бессознательно продолжал бережно поглаживать ее в надежде успокоить.       Кайгаку с почти болезненной пульсацией в висках смотрел куда угодно, но не в желтые глаза. Его ладони подрагивали. Секрет, который он решил похоронить в себе и никогда никому не раскрывать, напоминал ядовитую змею. Он свивался внутри кольцами, напоминал о себе приступами тошноты и впрыскивал яд каждую ночь, понемногу, но без перерыва. Кайгаку прижал трясущиеся руки к бокам. Когда ему не оставили выбора, кроме как, наконец, излить душу, он не мог отпустить эту змею. Он уже сомневался в том, что им с Зеницу не страшен ни ветер, ни шторм. — Я… Мне просто нужно стать лучшим из охотников, — он выделил слово «нужно», как если бы говорил о потребности есть и пить. Как если бы не хотел вдаваться в подробности. — Почему? — Зеницу все интереснее становилось узнать мотивацию напарника. «Если сейчас он утверждает, что старается ради того, чтоб найти мне лекарство… То изначально в ученики дедули он пришел явно не для этого,» — желтые глаза пытались отсканировать стоящего перед ним бледного, но, к сожалению, не прозрачного друга.       Кайгаку вздрогнул от этого вопроса, съежился весь, как улитка, втянувшая рожки. Подробности из него вытаскивали силком. — Я должен стать лучшим охотником, потому что… — он сдался, словно долго стоял у обрыва и в конечном итоге сделал шаг вперед. — Я ужасен, как человек. Хочу, чтоб во мне было что-то хорошее или… Хотя бы полезное.       Заметив, как его руки бьет прерывистая дрожь, словно настоящая буря началась не только снаружи, но и внутри Кайгаку, Зеницу осторожно накрыл его ладони своими. Он слышал каждую важную деталь и каждую мелочь: неясный, но сильный страх, отчаянное нежелание продолжать говорить, попытку держаться, когда внутри все рушится. — Почему ты считаешь себя ужасным? — мягко, но настороженно уточнил Зеницу. Он услышал только кусочек правды, но уже понял, что рассказ действительно будет трудным. — Ты тоже будешь так считать, если я скажу, — Кайгаку, наконец-то, уставился на него, но его глаза блестели, будто лед перед тем, как пойти трещинами.       Видя, как друг молча вглядывается в его лицо и ждет завершения истории, парень ощутил себя самым маленьким и жалким, будто дождь уже намочил его, будто ветер уже потрепал его, будто молния уже ударила по нему — хотя за порог он еще даже не вышел. — До того, как Шихан взял меня в ученики, я жил в храме с другими сиротами, — тихо заговорил Кайгаку, и этот рассказ с каждым словом заживо сдирал с него кожу. Десятками холодных пальцев. — За нами присматривал слепой монах, мы жили на пожертвования храму, пока… Пока я не украл эти деньги и не попался с этим, — он ощущал, что Зеницу все еще держит его за эти дрожащие вороватые руки, а сам думал о том, что когда он закончит говорить, то добровольно отдаст другу оружие против себя самого. Он выпустит змею из темницы, и она его уничтожит. — Дети выгнали меня, и я собрался ночевать на улице, но… Меня нашел демон.       У Зеницу волосы на затылке пошевелились от ужаса. «Кайгаку обокрал их, конечно, он поступил неправильно, но он не заслуживал того, чтоб его выпроводили на ночь глядя… Прямо на смерть,» — подумал он, но так как Кайгаку говорить еще не закончил, неприятное предчувствие тоже никуда не девалось. Только нарастало. — «Но вряд ли он считает себя плохим человеком только из-за воровства…» — демоненок вспомнил, как друг не раз брал чужое, пока они путешествовали вдвоем. — Я так испугался, но не мог от него убежать… — Кайгаку сглотнул комок в горле, но он и дальше пульсировал там в такт биению сердца. Когда жизнь неизбежно напоминала ему о страшных ошибках, его гордость становилась тоньше льда. — И тогда я подумал — если бы чертовы дети меня не выгнали, я бы сейчас не катился кубарем в овраг и не плакался бы в ногах у какого-то чудовища… Вот черт, — его ладони сжались в кулаки, но трястись не перестали. — Я злился и хотел жить и… Предложил демону съесть их вместо меня. — Что? — выдохнул Зеницу. Это было даже не слово, а просто звук, вырвавшийся из груди.       Кайгаку выдохнул правду и тут же перестал дышать, потому что среди мертвых глаз и залитых кровью старых досок он увидел еще одно лицо. Лицо его любимого сокровища, которое медленно лишилось всякого выражения — оно больше не было понимающим и сопереживающим, не было оно и шокированным или обозленным. Просто никаким. Кайгаку пытался взять под контроль задрожавшие губы, силясь понять, существует ли он теперь в глазах друга, а если существует, то в каком обличье. — …Монах всегда ставил благовония глицинии на порог, и в ту ночь я их потушил. А потом сбежал, пока демон не передумал, — до последнего он не хотел это рассказывать. Никому, в особенности Зеницу. Но нельзя отпустить только половинку змеи. Он шел до конца, ведь человек, прыгнувший с обрыва, не сможет остановиться, пока не разобьется. — Не очень давно я узнал, что монах выжил. Т-теперь он… Выше и сильнее любого из столпов, — напоминая себе обо всем этом, он все-таки порезал себя по линиям старых шрамов. Иначе непонятно, почему было так больно. — Каким бы хорошим ни был ты, мы рисковали проиграть суд только по моей вине. Потому что я хуже демона. Если бы господин Химеджима рассказал всем, что я натворил, нас бы точно казнили.       Кайгаку судорожно выдохнул, после этой исповеди его руки тряслись так сильно, что он бы сейчас даже перо не удержал. Он выложил свой самый страшный секрет, как бомбу, прямо между ними, и теперь смотрел, разорвет он их обоих или заденет только одного. Зеницу медленно убрал от него руки, и у Кайгаку внутри рухнуло все, что до этого момента пыталось держаться. Змея выползла из темницы, и темница рассыпалась. На недавние нежные объятия и поддерживающие прикосновения, на утешающие слова — да даже на просто слова — не осталось намека. Зеницу смотрел на него, как на чужого, будто заново познакомился и сам не рад встрече. — Я… — растерянно и расстроенно проговорил задира, порой сам ненавидящий себя за заносчивость. — Вот поэтому я должен стать лучшим охотником, — Кайгаку отвел взгляд, чувствуя, как по спине ползет липкий холод.       Его глаза стали почти такими же серыми и бесцветными, как и все лицо. Он развел руками почти беспомощно, ненавидя себя за то, что позволил Зеницу вытащить из него эту уродливую правду, которая теперь лежала между ними, как несколько остывших тел, и никто не знал, что с ней делать. — Пусть меня запомнят, как великого столпа грома, а не как… Того, кто натравил демона на сиротский приют.       Друг молчал, пораженный историей, которую сам же просил рассказать. Но он не мог предугадать, какой ядовитой она окажется. Кайгаку опустил руки и осознал, что его больше никто не держит. Гроза за окном рычала и звала, брызгая холодной слюной на подоконник. Сейчас он заслуживал ее больше, чем вечер в тепле под одеялом рядом с любимым человеком. Еще раз взглянув на свое солнце, Кайгаку повернулся к окну. Лед все-таки потрескался, и в его глазах стояли слезы — не гордые и красивые, а мутные, человеческие. — Прости, что ничего не рассказывал, — дрожащие губы вспомнили, что такое извинения. — Увидимся утром, Зеницу. Если гроза навредит мне… Что ж, поделом, — пальцы комкали край рукава, и он с украдкой утер им лицо. Возвращая на место убитую ядом гордость или то, что от нее осталось. — Все, я должен идти. Может быть, это мой последний шанс понять, дано мне это или нет, — он уже собрался перемахнуть через подоконник, но замер.       Так пусто и чужеродно ощущались резко прекратившиеся попытки его остановить, и тело двигалось медленно, как заржавевший механизм, в надежде, что его опять схватят и попросят не уходить.       Зеницу увидел в протянутой руке, дрожащей уже не так сильно, письмо учителя. Кайгаку снова прятал глаза. — Возьми. Не хочу, чтоб промокло…       Он выбрался на улицу, выдохнул и оцепенел. Так непривычно ощущались плечи, с которых, наконец, сняли тяжелую ношу. Оставалось лишь надеяться, что это только к лучшему. Что он только что не оттолкнул от себя единственного человека, который был по-настоящему ему дорог.       Зеницу остался внутри, за закрытыми ставнями под защитой надежной крыши и теплых стен. Осень срывала голос последней грозой, вместе с которой высказался и Кайгаку. Ветер глухо ревел там, куда ушел Кайгаку. Буря стучалась в дом, из которого ушел Кайгаку. — Ты зашел так далеко и столькому научился, — прошептал сам себе демоненок, сжимая дедулино письмо. — Тебе не может быть это не дано.       С осторожностью воришки закрыв окно, Кайгаку залечивал потревоженные шрамы мыслью, что охотники всегда были и будут тем сортом людей, которым любые трудности ни по чем. Ему так надоело умирать под тяжестью невысказанных секретов. Ему так надоело быть деревянным мечом.       Гроза в тот же миг осветила сад молнией, ослепив юношу на секунду. Кайгаку тут же подрастерял всю уверенность в том, что буря его не прикончит. Он невольно обомлел перед картиной, которую увидел. Под весом чернильно-черных туч, извергавших потоки воды, он почувствовал себя ничтожеством. Непогода не выглядела настолько остервенелой, пока он наблюдал за ней через окно, и стала отрываться на нем по полной, стоило выйти наружу. Ей было все равно на то, что ему там надоело, а что нет.       Ветер толкнул в спину с той силой, на которую у него не хватало разгона в уютной кухне, и Кайгаку сделал шаг вперед против собственной воли. Ветер… Это уже не привычный осенний сквознячок, играющий с листьями и краем шарфа. Это зверь. Он мечется и сбивает с ног. Грозе все равно на его угрызения совести и надежде. Грозе все равно на всех. И именно этим она так его увлекала.       Хаори очень быстро промок, потяжелели от влаги шарф и волосы, и тело поежилось от холода. Кайгаку, колеблясь, взглянул на закрытое окно. И увидел лицо наставника, молодое и неугомонное, такое, каким он представлял себе учителя, когда считал себя недостаточно хорошим учеником. Уже тогда Шихан был лучше него во всем. У всех есть секреты, и наставник не исключение, но едва ли его тайны так же сильно пропитаны ядом и пахнут смертью.       Ноги понеслись по сырым доскам, сандалии игнорировали скользкие лужи — то, что он собирается сделать, и близко не стоит к риску простудиться. Кайгаку добрался до удобного места, которое не раз давало ему верный путь на крышу особняка. Пара прыжков и подтягиваний, и скользкие черепицы не сумели отделаться от его цепких лап. Вспыхнули вновь молнии, не ярко-золотые, а лиловые, синюшные, и осветили своим благородством блестящую от буйствующего ливня крышу, и все снова погрузилось в темноту. «Прямо как во время боя с низшей луной…» — выдохнул в волнении Кайгаку, вспоминая похороненный в черном дыму городок, где противника можно было только услышать, но никак не увидеть.       Грянул раскат грома. Он всегда следует после молнии, но дыхание почему-то называется именно в его честь. Кайгаку часто задавался вопросом, почему. Маленький мальчишка опустился на ровное место на крыше и принял позу лотоса, предлагая себя всего без остатка ужасной буре и мечте о том, чтобы стать с ней единым целым. После всего, что он сделал, сможет ли он когда-нибудь заслужить место среди столпов? Хоть когда-нибудь хаори наставника перестанет смотреться на нем инородно?       Он сфокусировался на природной какофонии, окружавшей его со всех сторон — бешеный шелест дождевых капель, обрушивавшихся на крышу, террасу, каменные дорожки, сбитые ударами последние листья, завывание ветров, поющих хором в его ушных раковинах, глубокий гул барабанов грома, следующего за молнией, словно за партнершей в танце. Кайгаку сидел высоко и, оглядев горизонт вдалеке, не увидел конца и края шторму. Гроза приходит тогда, когда захочет, и не уходит до тех пор, пока сама не решит. Этим она и восхищала. Если что-то такое величественное, неземное и чистое в своей силе и ярости примет его, он будет прощен.       Дождь хлестал по лицу и макушке, но искры рассыпались в ярком танце перед глазами. Никакой ливень не мог потушить их.       Дыхание грома. Важен не сам гром, важно уметь дышать им.       «Я чувствую, как я пропитан им насквозь. Как пирог с сиропом,» — вертелось в голове то, как описывал свои ощущения любимый друг, которого он оставил под безопасной крышей дома. Легкие наполнились холодным ветром и колючим электричеством. — «Я пропитан дыханием грома настолько, что ток бьет из меня. Всегда». Кайгаку не мог выбросить эти слова из головы и надеялся, что они помогут и ему тоже. «Если я не перекрываю току путь, он льется наружу». Кайгаку стиснул зубы и позволил настоящей грозе судить его — его наглость, его преданность, его безудержность. Пусть она взглянет на его надежды на то, что изменить себя будет достаточно, чтобы забыть о старых ошибках. Пусть она увидит змеиный яд, которого в нем теперь столько, что на всю жизнь хватит. И решит, что делать с мальчишкой, осмелившемся протянуть к ней руки.       «Я как будто ношу грозу внутри себя». Ток расползался по венам подобно яду. Яду, который вкладывает в руки новые и новые козыри до тех пор, пока эти руки способны их принимать. Яду, который превращает губы в острый оскал. Яду, который, если будет нужно, вытащит из могилы. Чтобы гроза прижилась внутри тебя, ты должен это заслужить.       Раскаты грома приготовили свой самый громадный барабан и с силой ударили по ушам. Кайгаку не пошевелился, чувствуя в себе столько сил, сколько не чувствовал никогда прежде. И столько боли, сколько он никогда в себе не носил. Заскрежетав челюстями, он зажмурился и повторял самому себе «Воля рождает искру. Искра дает молнию. Молния будит гром».       Смертное тело задрожало, но разум настолько подчинял его, что оно не посмело как-либо еще выдать муки, проходящие сквозь него вместе с током. Парень расслабил веки, расслабил брови и вернулся к игнорированию боли. Теперь нужно провести эту силу, напоминавшую бомбу замедленного действия, сквозь руки, привести к кистям, сжимающим меч, сделать свое оружие подобным тому, какое носят в ножнах бессмертные боги.       Кайгаку мучился и терпел это испытание под пристальным взглядом грозы, понимая, что он не отделается так просто, как отделался в свое время Зеницу. Зеницу носит грозу внутри себя, потому что он этого заслуживает. Потому что он чист в своей силе и ярости. Чист не только в намерениях на будущее, но и в своем прошлом.       Кайгаку понимал это и боялся, но бился, потому что так правильно. Потому что это отличает труса от живой легенды. Если хочешь приручить зверя, нужно не побояться протянуть к нему руки. Если хочешь овладеть дыханием грома, ты обязан подпустить его к себе вплотную. Даже если первым, что он сделает, станет беспощадный удар.       Юный охотник продолжал медитацию в месте, на первый взгляд совершенно не подходящем для медитации. Искореженное вспышками небо буйствовало. Дождь превратил юнца в мокрое жалкое зрелище, ветер трепал его влажные волосы и даже прилипшую к телу одежду, точно намеревался сорвать ее, сорвать ожерелье с магатамой, стянуть даже кожу — забрать все, лишь бы напомнить ему, кто он. У Кайгаку перед глазами пронеслись ночи, когда такая дикая непогода в полной мере награждала бездомного сироту холодом, сыростью и сквозняками, если он не успевал найти укрытие. Он слишком часто уделял этому внимание тогда, чтобы бояться теперь.       «Я пропитан им насквозь… Ток бьет из меня…» — отрывки фраз сияли перед глазами ярче искр, освещавших мглу. Как пережить встречу с опасным зверем? Ни за что нельзя показывать ему, как сильно ты боишься. Кайгаку сквозь закрытые веки ощутил яркую вспышку молнии. Она угрожала и подкрадывалась, она предупреждала. А он только и ждал этого.       Дышать можно по-разному. Но как бы Кайгаку ни дышал во время тренировок концентрации, он не мог найти нужного метода. Сейчас риск пострадать из-за экспериментов с дыханием только возрастал, но отказаться от него — все равно, что испугаться. Избранные не останавливаются, пока их чем-нибудь не пришибет. Звери молний бесновались в груди и грызли покорно протянутые к ним ладони. Единственное, что занимало пространство в голове Кайгаку, называлось волей. Дышать можно по-разному, а дыхание грома рождается именно из воли. Нужно придать ей форму, нужно сделать ее гибкой. Может быть, тогда в легких останется место для жизни и не останется места для боли? Может быть, тогда желтое хаори перестанет смотреться на нем неправильно?       Если он не решится, он никогда не узнает, дано ему это или нет. Заставить меч петь твою собственную песню. Расширить заданные рамки. Стать чистым в своей силе и ярости. Кайгаку медленно, но решительно выдохнул, придавая иную форму своему дыханию, своим мыслям и намерениям, себе самому. «Сосредоточься! Ты станешь великим охотником!».       В ту ночь сильнейший удар молнии поразил крышу дома бабочки.