На кончиках пальцев

Больница Святого Мунго относилась к тому виду строений, которое можно было смело окрестить либо архитектурным кошмаром, либо тем причудливым строением, где, переходя из одного коридора в другой, поднимаешься или опускаешься по лестнице, чтобы оказаться в новом коридоре, хотя ещё буквально минуту назад казалось, что ты только что отсюда пришёл. Каждое окно выше второго этажа было забрано решёткой. В полупустом, окруженном красной кирпичной оградой дворе, росли липы. Именно по этому двору и гулял Снейп. Однако уже скоро жаркое солнце вывело его из терпения и загнало в узкую тень на самом краю деревянной лавочки. Зельевар поднял голову и посмотрел на башенку, где находились часы с огромным циферблатом, словно справляясь о времени, хотя в этом не было никакой необходимости, ведь всего полчаса назад закончился обед — а значит был второй час дня. «Скорее всего сегодня мисс Грейнджер снова не придёт», — скучающе думал Снейп — впрочем, без особой тревоги или интереса. Очевидно, у неё были другие важные дела. Да и ему самому тоже нужно было подумать о своих. Курс физиотерапии заканчивался через две недели, и вместе с ним подходило к концу и его пребывание в Мунго. Чем именно он хотел заняться, Снейп не знал. Но одно он знал точно — в Хогвартс он больше не вернётся. В таких раздумьях прошли несколько часов. За это время тень на лавочке увеличилась, и стало уже не так душно. Прислушавшись, можно было даже услышать глухой шум ветра, перебиравший листья старой липы, как струны некоего таинственного, забытого со временем инструмента. Где-то вдалеке послышались тихие неторопливые шаги — кто-то шёл по усыпанной галькой тропинке. Присмотревшись, Снейп распознал в этой маленькой, худой фигуре мисс Грейнджер. По её изнурённому лицу зельевар понял, что что-то было не так. Заметив на себе его взгляд, девушка тут же попыталась скрыть отпечаток мыслей, что тревожили её, и слабо улыбнулась. — Как прошёл ваш день, профессор? — спросила волшебница, подходя к Снейпу. — Не ожидала найти вас здесь, — продолжала она, как ни в чём не бывало. — Не хотите пройтись? Она прошла в сторону старой липы, словно приглашая его следовать за собой, когда зельевар поймал её за локоть. — Что произошло? — напрямик спросил Снейп. В лице его появилась жёсткость, а в глазах — недоверие. Она и забыла, каким он мог быть, если пытаться его одурачить. Гермиона посмотрела на него с грустным испугом. Какое-то время она пыталась овладеть положением, но у неё задрожали губы и на глаза выступили горячие слёзы. Она начала терзаться, как немой, которому необходимо было сказать что-то сложное и очень важное. — Крукс… — сипло начала девушка. — Мой фамильяр… умер. Снейп похолодел от её слов. Он ещё помнил, что когда погиб его фамильяр, его сердце словно пронзило острой ледышкой; даже спустя столько лет эта рана ещё кровоточила — настолько сильной была связь между волшебиком и его фамильяром, который закрепляется за ним с самого детства. Гермиона не стала ждать слов утешения. Просто подошла к мужчине, уронила голову ему на грудь и разрыдалась. Горько и безутешно. Снейп не произнес ни слова — только некоторое время стоял неподвижно, потом обнял девушку и прижал подбородок к ее мягким волосам. Со временем она успокоилась, неожиданно набежавшие слезы высохли. Гермиона расслабилась и обмякла. В его объятиях было так спокойно, что невольно напрашивалась мысль о том, как же хорошо, когда тебя вот так обнимают — без страсти, без принуждения к чему-либо, просто как человека, как друга. Только Гарри и вот теперь Снейп, которых роднили с ней воспоминания о трудностях, о несправедливости и о потере, могли ее понять. Ни у кого из них не было семьи. Да, он понимал её как никто другой. Гермиона подняла на зельевара глаза и, тихо прошептав слова благодарности, поцеловала его в щёку. Она снова посмотрела Снейпу в глаза. Он в ответ смотрел на неё напряжённо, как кошка смотрит на мышиную нору. Их лица были слишком близко друг к другу — так близко, что её дыхание опалило его кожу, — а его чёрные глаза теперь казались огромными и заполняли все пространство вокруг, как бездна. И в этот момент страшное, но в тоже время великолепное, ни с чем не сравнимое ощущение правильности в происходящем тёплой волной охватило её. Гермиона сделала несхваченное им движение, и Снейп почувствовал, что её маленькая рука скользнула по его щеке. Её губы прижались к его губам таким долгим, таким горячим поцелуем, что у Снейпа от удивления перехватило дыхание. Встревоженный неожиданностью, зельевар хотел было сделать шаг назад, схватить её за плечи и встряхнуть с такой силой, чтобы она очнулась от того помешательства, которое на неё нашло, но Гермиона прижалась к нему так плотно, что через тонкое ситцевое платье он почувствовал её всю. Эта немая ласка, немая мольба довела его волнение до зенита, предела, когда наплыв бездумного желания разрушает все доводы рассудка. Он даже не сразу понял, что тоже целует её. — Простите, — прошептала Гермиона, отстраняясь. Её руки, лежавшие у него на груди, дрожали. Сердце билось, как у зайца. — Я не должна была… Снейп тоже понял, что наконец освобождается ото сна. — Я лучше пойду, — нерешительно, но умоляюще пролепетала волшебница. — Да, — медленно повторил зельевар. Голос его был пока ещё осипшим, поэтому он редко им пользовался. Когда она поспешно ушла, его взгляд зацепился за маленькое строение сумасшедшего дома, где окна были закрашены, подчёркивая слепоту душ и замкнутость мышления людей, обитавших в стенах этого страшного места. Он точно рехнулся, раз позволил ситуации зайти так далеко.

***

Этой ночью Снейп долго не мог уснуть, вспоминая поцелуй с Гермионой. До этого он ещё никогда и никого не целовал. Это было и смешно, и грустно одновременно. Заметила ли она его неопытность? В отличие от Мальсибера Снейп не был популярен у противоположного пола в Хогвартсе. Потом он стал Пожирателем смерти. Порядочные ведьмы чурались таких, как он, а следовать примеру своих товарищей, которые получали удовольствие от насилия, он не мог. Ни при каких обстоятельствах он не опустился бы до уровня Сивого. Время шло и вскоре сама его неопытность стала камнем преткновения. К тому же… он всегда желал лишь одну женщину: Лили. «Почему это не могла быть Лили?» — с горечью думал про себя Снейп. Это была подлая мысль — одна из тех, над которой человек не властен. Но он ещё никогда не принадлежал другой женщине и в глубине его души всегда жило стремление сохранить себя для неё, пусть даже ей это было совершенно не нужно. Он зажмурился и вжал ладони в глаза, словно пытался выдавить, вытравить из себя образ Гермионы, который сопровождал воспоминание. Это было неправильно. Когда через день, возвращаясь после ужина в свою палату, Снейп застал там Гермиону, он немного растерялся, но быстро взяв себя в руки, стал определённо и нескрываемо равнодушен к ней. Теперь он сознательно говорил с ней, как посторонний, чужой, нетерпеливый, но вежливый человек. — Вы ничего не скажете? — печально спросила девушка. «По поводу?» — осведомился зельевар, изогнув бровь. — Мы с вами поцеловались, — краснея от смущения, пояснила Гермиона. «Вы сами сказали, что это было ошибкой, — ответил Снейп. — О чём здесь ещё разговаривать?» Видя, что все попытки вернуть прежние отношения, оканчивались ничем, волшебница не выдержала. Она вскочила с кресла, прошлась пару раз по комнате, пощипывая пальцы — глупая привычка, служащая аккомпонементом её волнению, — и наконец остановилась у окна. — Я поцеловала вас… — в горле у неё пересохло. — Я сделала это отчасти на эмоциях, из-за порыва — да! — но не только поэтому… Она замолчала. Зельевар нахмурился. — Вы мне нравитесь. Это вконец выбило Снейпа из колеи. «Нравлюсь?» — Да, — беспомощно согласилась она, теперь не в силах поднять на него глаза. «Это какая-то шутка, мисс Грейнджер?» — неожиданно резко и со злобой процедил зельевар, прищурив глаза. — Что? — в испуге воскликнула волшебница. — Нет! Как вы могли такое подумать? — глухо добавила она уже таким отчаянным, невольно сказавшим всё голосом, что Снейп внутренне устыдился. «Не вы ли говорили ещё совсем недавно, что принадлежите к тому редкому типу людей, что влюбляются лишь однажды…» — не забыл припомнить мужчина. Он вернулся к насмешливо-шутливому тону, что тот час же вызвало в ней досаду. Теперь в ней зародилось сомнение, что она сможет до него достучаться, как когда-то. — Я… — вздохнула девушка. Она вернулась в своё кресло и, повернув голову в сторону, снова посмотрела в окно, в темных стеклах которого отражалась лампа, словно огонь маяка. Мир там, за этими стеклами, уже начала окутывать мгла подступающей ночи и Гермиона неожиданно подумала, что больше не сможет наблюдать за зарождением дня из этой комнаты, из этого окна. — Я обещала себе, что больше никогда не буду оглядываться, — её тихий голос прорезал тишину и завладел всем вокруг. — Я устала. Слишком это больно, слишком терзает сердце постоянно оглядываться и думать о прошлом, о том, что уже не вернёшь. В конечном итоге это приведёт лишь к тому, что ты уже ни на что не будешь способен, кроме как смотреть назад, — Снейп поймал выражение нескрываемого, тоскливого страха на её худом, но красивом лице. — А я хочу смотреть и двигаться вперёд. Жить. Понимаете? Снейп понимал. Они долго молчали, но глядя в грустные глаза Гермионы, он был бескрайне полон ею и своим осознанием происходящего. — Я знаю, что вы меня не любите, — какое-то время спустя произнесла волшебница. — Знаю, что сейчас вы принадлежите другой женщине… И я… тоже не влюблена в вас, но я сказала вам не за тем… «Тогда зачем вы это сказали?» — растерянно спросил мужчина. — Потому что… я знаю вас, — Гермиона устало улыбнулась. — Скоро вас выпишут и вы… уйдёте, исчезните, не сказав ни слова. Не делайте такое удивлённое лицо, словно я первокурсница, которой удалось решить вашу головоломку, — теперь её глаза смеялись. — Я просто… хотела, чтобы вы знали — прежде, чем вы перечеркнёте наши… отношения, — что я… готова попробовать. Я хочу попробовать. Вопрос лишь в том, готовы ли вы. Гермиона поднялась с кресла, взяла свои вещи и, подойдя к зельевару, поцеловала его на прощание. — На этот раз нас было только двое, — прошептала ему в губы девушка, отстраняясь. Она была права. На этот раз его не преследовал образ другой женщины, а её — другого мужчины. На этот раз их действительно было двое.

***

Когда Снейп вышел из Мунго, он направился в свой унылый дом в Паучьем тупике с ясным предчувствием тишины, ожидающей его там, — тишины и отсутствия Гермионы. «Я никогда больше не увижу её», — решительно заявил он самому себе, стараясь тем самым задавить в себе растущие растерянность и тревогу. — «Никогда.» Это слово выражало запрет. Весь «он» был собран в этом одном единственном слове. Снейп остановился и замер в оцепенении. Он сам, своей жизнью, своими решениями предопределил свою судьбу. Никогда не любить, никогда не знать счастья, никогда не пытаться двигаться вперёд. Лили всегда была его слабостью, Гермиона же… стала его силой. Снейп вспомнил её улыбку, голос, движения, их беседы, её изнурительное упрямство и тень волнительных прикосновений — всё это вот-вот останется в прошлом, и он будет оглядываться на эти воспоминания, как когда-то оглядывался на воспоминания о Лили. Мучительное представление о той серой, лишённой всякого смысла, тепла жизни, что ждала его в стенах этого проклятого дома, было ярким до нестерпимости. И он больше не хотел возвращаться к этому «никогда». Он не был готов попробовать, но... он знал, что хотел.