Twins' thing

Когда мать начинает трезвонить Денису под конец рабочего дня, он всецело увлечён переговорами с западными инвесторами, поэтому сбрасывает все звонки без лишнего сожаления. У нее часто возникает желание поговорить просто так, Титов списывает все на это, не думая о том, что дело может быть действительно важным и срочным. У него раскалывается голова уже больше часа, особенно боль концентрируется в районе правого виска, кружит, мигрирует тайфуном именно в той области, а разговор затягивается из-за обсуждения все новых и новых условий. Новенькая секретарша заботливо подсовывает ему обезбол и третью чашку кофе, быстро ретируясь обратно в приёмную, но спустя пару минут возвращается — вся бледная и напуганная, глаза таращит так, что даже Титов на мгновение уделяет этому внимание, продираясь сквозь туман собственной мигрени. Она кладёт ему на стол стикер, и Денису почему-то кажется, что он уже знает, что увидит там еще до того, как на самом деле опускает глаза на несчастный листок бумаги. «Хазин в реанимации» Дэну чудится, что он падает. Проваливается куда-то на двадцать два этажа ниже, на голый асфальт, но осознание запаздывает. Он продолжает еще на автомате договаривать фразу, чудом не путаясь в тонкостях английской грамматики, а сам вновь и вновь скользит взглядом по буквам, явно написанным дрожащей рукой. Никто здесь не звал Петю по имени, всегда только так — Хазин, словно он не брат владельца компании, а кто-то залетный. Но сейчас в груди что-то предательски колет, и на ум приходит только детское, почти позабытое «Петечка». Он сворачивает разговор в пределах минуты, держит лицо, пребывая еще, очевидно, в шоковом заторможенном состоянии, и даже садится за руль сам, все же прочитывая смски от мамы с указанием адреса. Внутри никак — совершенно пусто, будто все оборвалось разом или нажалось на паузу. Денис дышит через раз, жмет на педали, подгоняемый страхом, но в то же время до страшного не хочет въезжать на территорию больницы. Из сбивчивых объяснений матери он успел уловить то, что было совершено нападение возле какого-то клуба. Блядский Хазин со своими схемами. Сколько ни твердили ему, что за все аукнется, так и не понял. Дэн любит брата, но любит фоново, как ему кажется, принимает его за данность. Знает, что даже если они не видятся месяцами, Петя остается прежним — проводит рейды, задержания, копается в отчётах после обеда, а на выходных просаживает свое здоровье, употребляя примерно столько же порошка, сколько и конфискует. Это рутина, на которой все держится, и поэтому Титову сейчас откровенно стремно думать о том, что это все может измениться разом. Слово «похороны» боязно произносить даже в пределах собственной головы, но, как бы он ни старался фокусироваться только на дороге, воображение уже само подсовывает ему черный смокинг, плачущую мать и открытый гроб, в котором лежит его же копия. В нос из ниоткуда бьёт запах свежей земли, и Дэн кашляет, сглатывая желание проблеваться здесь же. К моменту, когда он переступает порог больницы, сознание уже находится где-то между стадией злости и отрицания. Титов видит родителей, будто бы постаревших сразу на десять лет, но не слушает их, уверенно ступает прямо к врачу. Деньги способны решить любую проблему, и они не подводят его сейчас, давая лазейку к тому, чтобы заглянуть в отдельную палату на пару минут. В ушах еще звучит эхом что-то про операцию и последствия, про слабость и то, что Хазин может долго отходить от наркоза, но все это теряет смысл, когда Денис его видит. С перебинтованной головой и ссадинами на лице, разбитой губой, капельницами. Бледного, но живого. Живого — и от этого он впервые за последние полчаса делает свободный вдох, больше похожий на жалобный всхлип почему-то. Титов может не отвечать на звонки неделями, забивать на встречи, предпочитая провести лишние пару часов в офисе, но в глубине души знает: их всегда было двое, они пришли в этот мир вместе и нет такого варианта, при котором останется только кто-то один. Это базис, основа всего, и его жизнь строится вокруг этого. В разные периоды времени взаимоотношения с Петей приобретали разные формы, но Дэн знает, что всегда может рассчитывать на него. Не на мать или отца с его связями, не на друзей и коллег. Только на Хазина, который хоть и способен вести себя как мудак даже по отношению к близким, но выручит при первой возможности, сорвётся и приедет, если услышит в трубке это фирменное «Петенька…» от Дениса, который с детства предпочитает сперва подластиться, прежде чем перейти к прямой просьбе. Он подходит к больничной койке на ватных ногах, будто опустел весь и стал обычной тряпичной куклой. Титов злится и радуется одновременно, на глаза вдруг набегает мутная пелена, и он часто моргает, мысленно коря себя за чувствительность и сжимая кулаки покрепче до первой боли от того, с какой силой ногти впиваются в ладони. Наверное, Петя на его месте остался бы более стойким и сдержанным. Хазин всегда отличался тем, что по его лицу невозможно было ничего прочесть, в отличие от Дениса, у которого мимика слишком подвижная и живая. Остаточный страх трансформируется в прилив ярости. Петя жив, но мог существовать и обратный вариант, и Титов не знает, что делал бы в таком случае. Жизнь после абстрактных похорон представляется ему пустой и бессмысленной, серой. Он сразу чувствует себя ненужным и лишним, словно им опять лет по семь и Хазин выбирает поездку в цирк вместо того, чтобы провести вечер с болеющим Денисом. Сейчас им двадцать восемь, но он вряд ли когда-то избавится от этого ощущения. Всегда так и будет тянуться к Пете за одобрением и поддержкой. — Ты обещал, что этого не произойдёт, — обвинение звучит в голосе вполне реальное, пусть и с истеричными нотками. Титов садится на стул рядом и смотрит в упор, складывает руки на груди, хотя самого ощутимо потрясывает. Вряд ли Петя способен слышать его сейчас, но выговориться все равно нужно, выплеснуть эмоции хоть куда-то, иначе голова лопнет под натиском нового витка мигрени. Облегчение гуляет где-то на фоне, но Денис не позволяет себе зацепиться за него, больше делая акцент на мнимой обиде, потому что испуг от того, что Петя мог и умереть, перевешивает все разом. — Ты обещал, что завяжешь со всей хуйней. Ладно мать, но ты клялся мне! Что у тебя все под контролем, что мне нет нужды переживать за тебя, — он продолжает уже чуть тише, тоскливее, и тянется ладонью к чужой, аккуратно сцепляя пальцы. От физического контакта по телу разносится мелкая дрожь. Петя горячий, это является лишним подтверждением тому, что он все еще здесь, живой, хоть и изрядно потрёпанный, и Денису становится совсем тошно. Он бегает глазами по родным чертам лица, идентичным собственным, а у самого нутро сводит, молотит в кашу просто, потому что он слаб и даже сейчас боится признать это. Любить Хазина легко, и он знает, почему девчонки вокруг так сильно на него ведутся. Петя умеет быть смешным, весёлым и обаятельным. Владеет всеми нужными комплиментами, находит время для того, чтобы заказать доставку цветов или отправить горячую смску. Денис бесконечно привязан к нему, но с детства чувствует определённую конфронтацию между тем вниманием, что получает сам, и тем, которое Петя отдает всему остальному миру. Ревность — самый худший из его грехов, наверное. Ревность выжигает душу хуже отравы, подпитывает комплексы и паранойю, которую слабо сбивает даже это редкое, но честное «Я соскучился», когда Хазин заваливается к нему к полуночи, сверкая пьяной улыбкой на пороге, а потом жмется так, что его холодные ладони под домашним свитером Дэна ощущаются до странного правильно. Он знает, что не имеет права на эти чувства, что не должен делить брата с кем-то, воспринимать это так, что должен наоборот повзрослеть мозгами и принять сепарацию, но Титову упрямства не занимать, поэтому он бесится, но держится за их связь лишь сильнее. — Если ты умрешь, у меня ничего не останется, — слова теряются в рваном выдохе, Денис осторожно укладывает голову на грудь Пети, ловит тщательно слабый стук сердца и жмурится до ярких пятен под веками, как ребенок. Кошмар позади, но вязкий, липкий страх еще окутывает тело, пускает корни внутрь, проникает в поры, как яд, и заставляет быть откровенным. Впервые, наверное. — Я люблю тебя. Только тебя одного. Почему ты не видишь этого? Хазин видит все, на самом деле, замечает намного больше, чем должен, но от наркоза сознание путается хуже, чем в те разы, когда он перебарщивал с веществами и падал в бэдтрипы. Ему хочется ответить, но губы не слушаются, тело отказывается подчиняться и кажется излишне тяжёлым, чужим, будто никто не дал ему ключ-карту для доступа к управлению. Он улавливает знакомый запах парфюма, больше из-за него понимая, что рядом находится Денис, чем узнавая его по голосу. Даже веки в таком состоянии сложно поднять, остается лишь беспомощно водить зрачками вслепую, податливо ощущать частичный вес Дениса и внутренне умирать от беснующейся радости. Потому что жив, потому что не бросил. Хазин помнит каждое обещание из тех, что давал брату, и тогда в переулке, проваливаясь в бессознанку на грязном асфальте, он успел подумать только о том, что может никогда уже не полюбоваться мягкой улыбкой Дениса и не коснуться его волос, и это испугало его чуть больше, чем перспектива скорой смерти. Пете не сложно сказать ответное «люблю», но он не знает, говорят ли они об одном и том же, чувствуют ли друг друга все еще или же вкладывают разный подтекст. Его привязанность к Денису въелась уже на подкорку, стала главным программным кодом, но рамки, существующие для них, остаются прежними. Поэтому он старается держать дистанцию, звонит реже, обнимает через раз, лишь бы не сорваться и не выпалить вдруг то самое «Мне кажется, что я влюблен в тебя». Хазина тянет обратно в темноту и глубокий сон, истощенное переживаниями и операцией тело требует отдыха, но из последних остатков сил он все же едва заметно стискивает пальцы Дениса в своих, мол не раскисай, мэн, я еще здесь, и ощущает чужую светлеющую улыбку скорее кожей, просто знает, что она есть, как и знает, что мягкий поцелуй в уголок рта так же является правдой, а не частью галлюцинации после наркоза.