Вересковый мед

Сизый дым от потухшей свечи змеей вьется к потолку. Луна бесстыдно пялится в окно своим огромным глазом, беспорядочно разбросаны на истертом тысячью ног полу лужи ее бледного света. Хаотично долбится в стену ветхое изголовье деревянной кровати. Бум-бум-бум. Звук ввинчивается в мозг, мешает сну. Долбежка сменятся звонкими стонами девицы, уже разбавленными хрипотцой — она явно подустала кричать — вызывают зудящую мигрень. Геральт прикрывает глаза, в надежде поймать сон за хвост. Становится хуже. Звуки обретают плотность, в воздухе тянет тягучим запахом секса. Бледное тело в исступлении мечется по застиранным простыням, липнут к округлым щекам медовые влажные кольца волос, тяжело вздымается и опадает пышная грудь, задорно смотрят в потолок острые пики розовых сосков. И жадный рот барда ловит их, исследуют языком алчно, ему мало. Девица вскрикивает, когда грубая щетина колет ее нежную кожу. Лютик вдалбливается в ее мякоть яростно, падают на идеальный ровный лоб мокрые темные пряди. Геральт открывает глаза. Эта не первая ночь, сопровождаемая не пением барда, а долбежкой. Такие звуки — частые спутники в их странствиях. Геральт привык. Шел третий день пути на север, в Велен. Первый кров за бесчисленные, если не вечные, дни, дни беспечной болтовни барда, ярко-синих глаз, в обрамлении пышных бабских ресниц. В его натуре всегда было что-то девичье, Геральт давно знает это, мозг подмечал каждую деталь: тонкие пальцы, белая кожа щек без малейшего намека на изъян, гибкое стройное тело, огромные синие глаза, слишком круглые и аккуратные. Синь, которая берёт тебя за горло и не даёт отвести взгляд. — Если тебя нарядить в платье, спьяну мужики в харчевне не отличат тебя от девки, — хохотнул волк, прихлёбывая густой эль. Бард надул пухлые губы. — Зато если нарядить в платье тебя, то не отличат от стрыги. Геральт уже сам с трудом отличает Лютика от девки. Ему бы потрахаться, да выбить чушь из башки, выплеснуть содержимое мозга на первый снег, как помои. Но темноокая девица в таверне, ластившаяся к нему как кошка, едва удостаивается взгляда, он намертво прилип к руке, по-хозяйски лежащей на пышном бедре хихикающей кудрявой Нанами — дочки хозяина корчмы. Рука до хруста сжимается на кружке мерзкого кислого пойла. Бам-бам-бам. Когда-нибудь это закончится. Бам-бам-бам. Он выдолбит из Геральта мозги. * Чем дальше на север, тем молчаливее становится бард. Суровость погоды выбивает всякое желание трещать без умолку. И Геральту легче дышится. Первые версты он наслаждается тишиной, а дальше гул мыслей шилом пронзает темя. Заказ, за который ведьмак хватается, как утопающий за соломинку, отказ, на который друг отмахивается едким: «Я здесь решаю, какое о тебе будет мнение у народа и если не хочешь камней в спину, я еду с тобой.» Геральту плевать на камни, плевать на мнение, плевать... Одна надежда — что главоглаз в Велене задерет его до смерти или хотя бы хорошенько накачает ядом, чтобы изнутри выело все мерзкие мысли. А бард кладет на все болт. На хмурость белого волка, на чернеющую ауру отчуждения, что за версту обходит любой люд. Лютик прет вперед с упрямством барана, ломает все границы, игнорирует все обстоятельства. Хмель ударил в голову, приятно размягчив кости, расслабив мышцы. Нежно звучала лютня. Геральт покачивался на мягких волнах опьянения. В голове было пусто, губы еще горели от легкого поцелуя, подаренного Йен. Кажется, сквозь запах цветущего вереска и ветивера еще пробивалась сирень и крыжовник. Лютик болтался неподалеку, мерил комнату шагами, мурлыкая себе под нос новый куплет. Трещал надрывно камин. — Хорошее вино, девку бы сюда, закружил в танце... Из под прикрытых век Геральт видел, как сиреневый сюртук поэта мягко скользнул на пол. Промолчал, все еще растворенный в неге. — Скорей уже залез бы под юбку, — все же хмыкнул ведьмак. Лютик обиделся. — Обязательно бы залез, но сначала танец. Такой, чтобы ступни отваливались. Жалко, нет девок... Помолчали, тихо тренькнула поставленная на пол лютня. — А ну не спать, — дрему согнал ощутимый пинок по ноге. — Не спи, ведьмак, зло ведь — оно не дремлет. Губы дернулись в усмешке. — Сейчас задремлет, как кулаком приложу по надушенной макушке. Лютик обиделся еще раз. Потянул шнурок белоснежной рубахи, позволяя духоте комнаты коснуться росчерка тонких ключиц. — Ты увалень, не умеющий танцевать. Противник искусства. — Геральт кивал. — Все мои танцы — с мечом. Лютик захохотал, и налет сна растворился окончательно. Хохотал бард звонко, раскатисто, закинув голову так, что дергался кадык на обнаженной шее. Сверкали ряды ровных белых зубов. — Все твои па в этих танцах слышны через стену. Не могу сказать, что они так уж сильно меня впечатлили. Ведьмак помнит, как беседа стекает в пустую болтовню, в которой Геральт молчит, улыбаясь краем губ. Лютика несет, трещат поленья в огне. Он, кажется, вызывает волка на бой, машет кулаками. Ребенок малый. И белый волк тяжело встает с разогретого кресла, бард встречает его восторженным шквалом подначивающих слов, как маленькая королевская собачка тявкает на потрепанного матерого пса. Замах до смешного нелепый, но Геральт делает поблажку, лениво уходит в сторону. И друг пролетает мимо, неловко взмахнув белой рукой: неправильно распределённый вес на момент удара швыряет его вперед. Но упрямства Лютику не занимать. Он тут же бросается на ведьмака с удвоенной силой, метит куда-то в ухо, сам того не зная. И Геральт ловит его запястье, а барда снова швыряет вперед, на громаду из натренированных мышц. Лютик теплый и пахнущий вереском — как мед, разогретый на солнце. Он замирает, крепко приложившись к широкой груди. Где сирень, где крыжовник? Вокруг только вересковый мед, а сознание еще размягченное хмелем рисует смазанную картинку: каменный монумент их фигур посреди комнаты, раскрашенный теплыми бликами из камина. Горячая ладонь, ложащаяся на его вздымающиеся ребра, недоуменный взгляд вниз. Блядские синие глаза с пушистой окантовкой ресниц глядят в ответ вопросительно — он все еще сжимает запястье барда. Этот синий взгляд, зачем-то все ближе, словно сон, в котором время замедленное и вязкое, и ближе, и ближе, пока касание губ не чувствуется так отчетливо, так явно. Геральт трясет головой, отгоняя воспоминания, словно назойливых мух.