Вересковый мед

Проклятый рифмоплет сломал все. За миг, за раз, за одно легкое касание. Отскакивает сразу же, едва не вывихнув запястье, пытаясь выкрутить его из железной лапищи ведьмака. Отходит подальше, оглушенный, потерянный. Прочь из комнаты, не говоря ни слова. Остается только треск камина и запах. Это точка невозврата. Он приходит спустя сутки, когда Геральт седлает Плотву, готовый двинуться в путь. Глаза барда вновь живые, идиотская ухмылка налипла на лицо... И вереница алых следов на шее. Плотва недовольно трясет гривой, когда Геральт слишком сильно затягивает на ней ремень. Чертов бард со своим чертовым недопоцелуем прочно засел в голове. Все перевернулось, привычный серый мир треснул по шву, заполнился синим цветом. Геральт больше не думает о Юлиане как о болтливом предмете подле себя. Как о назойливом щенке, тычащемся мокрым носом в ладонь. Геральт рад не думать вообще... Но мысли лезут в голову, цепляясь одна за одну, роятся, лупят по стенкам черепа с такой силой, что вот-вот его раскроят. Он не один из них. Да, барды часто грешат этим, как и чертовы маги, как и...Цири? Но у Геральта есть Йен, призрачная, далекая, всегда желаемая. Ему не нужен мужской зад, чтобы утешиться. Но синь затягивает, словно трясина. Чем сильнее ты дёргаешься — тем прочнее увязают ноги в этом болоте. В сизом вихре снега маячат наконец огни Велена. Скоро все будет кончено. Резня на краю леса, пара ушибов и вонь от чудовища. Баня, девка на три ночи и он в порядке. И никакой больше синевы, никакого верескового меда, мир снова станет таким, каким Геральт привык его видеть, мир без болезненной ноющей боли в паху, буквально выворачивающей наизнанку, когда за стеной слышатся стоны, когда сквозь прикрытые веки рисуется напряженный торс барда, мерно раскачивающийся взад-вперед. Корчма города неуютная, бедная, но комнаты есть. Люди угрюмы, еда не имеет вкуса. Белым шумом на фоне привычная болтовня Лютика. Ночь снова без сна, обрывки образов и фраз, чьи-то зеленые-фиолетовые-синие глаза выныривают из темноты, запахи дурмана и влажного летнего сада. Зыбкий рассвет встречает их липким туманом, повешенным на декорации города, словно штора, он не предвещает путникам ничего хорошего. Геральт хмуро выходит в сизость этого утра, пресного донельзя. Болтается неподалеку бард, набрынькивает, лапочет. Волк велит ему заткнуться. Леса встречают сумраком и хвоей. Едва похрустывает под тяжелой поступью ведьмака свежий белый снег. Клочья тумана застревают в голых серых ветках деревьев, свисают с них, подобно тряпью. Общий фон этого места внушает тревогу: чудовище затаилось в глубине леса. Терзает жителей захолустья, пьет его слабые соки, тянет из города, и без того вялую, жизнь. Люди бы рады покинуть эти места, да ехать некуда. Геральта тоже терзает чудовище, синеокое, тонкое, как хлыст, наглое, беспощадное в своем стремлении быть рядом. Геральт тоже рад бы уехать, но куда бы он не пошел, он, как грязный мешок, везде таскает с собой себя. Шаг, еще шаг. Медальон идет легкой вибрацией, она тут же отдается на кончиках пальцев — предвкушение резни. Главоглазова туша бросается в лобовую, выныривает из плотного сумрака своего логова, доносится смрад мертвечины и прелых листьев. Тварь так огромна, что едва ощутимо подрагивает земля под тяжелыми конечностями. Распахивается лепестками мерзкая пасть, обнажая ряды острых и мелких зубов. Паукообразное готовится к пирушке. Рука сама собой привычно тянется к склянке с зельями, ведьмак зубами вытаскивает пробку, сплевывая ее в сторону. — Твое здоровье, — качает пузырьком приближающейся твари. Медлительность монстра позволяет увернуться от атаки в последний момент. Уйти в бок, поднырнуть клинком под низ, к мягкому и нежному брюшку. Клинок со звоном отскакивает. Холера...успел нарастить в самом уязвимом месте практически непробиваемую раковину. Бой наконец выметает из больной башки все инородное, всю чушь, что успела скопиться там за эту неделю. Он сплошь — рефлексы, чутье и тактика. Мир схлопывается до небольшого клочка леса, где два монстра ведут в смертельном танце. Клинок находит, наконец, брешь: входит мягко, как в масло. Главоглаз в предсмертной агонии трясет головой, все еще пытаясь достать врага...пытаясь... Когда все кончено, Геральт заносит оружие, чтобы срубить часть ноги. И неожиданно для себя рушится на одно колено. Вспышка боли бьет по глазам белесым светом. Холера. Черная кровь капает на мерзлую землю. Нога моментально начинает неметь. Последнее, что ведьмак запоминает перед отключкой — это бескрайнюю синеву перед собой, полную тревоги. * Лапища волка сгребает за шиворот так, что трещит ткань дорогущего камзола, подаренного очередной княжной. Тяжесть захвата заставляет склониться к земле вслед за другом. Геральт что-то хрипит, таращась кошачьим безумным взглядом. — Что? — Голос дрожит. Черт дери, возьми себя в руки, Лютик. Ведьмак отвечает рычанием, лицо искажает гримаса злости, сквозь стиснутые зубы едва удается разобрать скудное «...на Плотве». Ну конечно. Сумка с лекарствами. Лютик едва не хлопает по лбу, буквально отдирает от себя бледные пальцы, вцепившиеся в ворот мертвой хваткой. Ноги не слушаются, бард тут же спотыкается о торчащий из земли корень, валится вниз, больно обдирая ладони о замерзшую землю. Плотва равнодушно обирает с тщедушного куста мелкие промёрзлые листья, аксий решил все ее психологические проблемы заранее, перед битвой. Лютику сейчас тоже не помешало бы немного аксия. Руки трясутся, когда бард распутывает ремни дорожной сумки, в ответ на его спешку мягко позвякивает ее содержимое. Три, четыре снадобья, все без этикеток. Сраный ведьмак, привыкший ходить умирать в одиночку — как ему теперь понять, что из этого Ласточка? Выгребает все четыре. Скользкое стекло гадливо выворачивается из пальцев, раздается глухой звук бьющегося о землю. Вот же срань! Лютик лишь долю секунды таращится на разбитую склянку. — Геральт, эй, эй, — глаза ведьмака уже закатились, рот широко открыт. — Не смей спать, засранец, не смей подыхать! — ладонь проходится по щеке со звонким шлепком, однако волк совсем не реагирует ни на боль, ни на унижение от пощечины. Что ж. В голове стоит такой гул паники, что кулак барда описывает решительную дугу, обрушиваясь куда-то в область скулы. Боль острой спицей пронзает между костяшками. Лютик шипит, неистово тряся ушибленной рукой. Однако метод работает. Ведьмак резко приподнимается, снова впиваясь в его дорогущий камзол, рывком тянет все еще шипящего от боли барда на себя. — Ты...что... — цедит слова сквозь зубы. — Ударил...меня? Сантиметр пространства между ними не дает времени на ехидный ответ, поэтому бард лишь зло выплевывает. — Какая из этих чертовых склянок? Желтый взгляд отпускается, ныряя вниз, к земле, на которой разбросаны оставшиеся пузырьки. — Эта. Лютик едва успевает проследить за слабым кивком головы, как ведьмак снова проваливается в зыбкую тьму. * Нет ничего. Ни света, ни цвета: только клубящийся черный, сквозь завесу которого изредка пробиваются звуки. Иногда он чувствует на губах привкус купороса — значит бард все сделал верно. «...свободных комнат...больше нет...вот черт!» Голоса двоятся, доносятся словно сквозь толщу воды, его нещадно трясут, волокут куда-то. «...срань» Боль от ушибленного колена едва доходит до изнуренного ядом мозга. Если бы Геральту сказали сейчас: умри или останься с ненавистным бардом. Что бы он выбрал? Что выбрал?