Вересковый мед

Онемение накатывает от ступней, поднимается выше, охватывает торс сдавливает грудную клетку — он весь замирает, не в силах больше шевельнуться. Самый страшный его кошмар обратился явью. Как только бард увидел эту хмурую громаду, нарисовавшуюся в дверном проеме таверны, он едва уловимо скривился и подумал, что, возможно, будет резня. Когда он подошел к столу убийцы чудовищ и получил прямо в башку убийственный взгляд, он почему-то довольно хмыкнул, а затем завалил зверя болтовней и байками, заливаясь соловьиным щебетом. Когда волк поднялся из-за стола, Лютик был просто уверен, что сейчас его хорошенько вымесят, как стряпуха вымешивает тесто. Все началось незаметно, с одной снежинки и катилось потом, как катится снежный ком со склона. Толчок в плечо, хмурый взгляд по утрам — смеющийся вечером у камина, и ответный смех Лютика, непривычно искренний. А спустя пол года они вместе вляпались в какое-то очередное дерьмо: кровь накачалась адреналином и предвкушением смерти, от которой они, каким-то чудом, вновь ускользнули. Вино после такого особенно хорошо льется в глотку, а баллады потом пишутся быстрее и описания в них красочнее. И баня, с ее влажным жаром, с клубами пара, скрадывающими изрезанный торс ведьмака, мелкие капли влаги на крепком заде… Тогда он впервые проснулся ночью, подкидываясь на влажных простынях в пустой комнате едва ли не с криком, потому что Геральт драл его во сне, грубо заламывая голову, впиваясь пятерней в густую шевелюру, обнажая беззащитное горло. Он драл, а Лютик скулил в кулак, жмурясь от удовольствия. И член топорщился, до боли касаясь ткани. И этот кошмар следовал за ним из ночи в ночь, обрастая подробностями, деталями. И девки, которых ему приходилось иметь перед сном, чтобы не видеть, не ощущать, как мозолистые руки властно обхватывают его шею, совсем не спасали… * Яд. Его медленное течение в крови, раскаляющее до кипения, до невозможного зуда под кожей. Это яд доводит мозг до полного разжижения, состояния кашицы. Это яд заставляет до боли вжиматься в изумленный рот барда. Давить с силой в плотно сомкнутые губы. Кажется, что Лютик окаменел под его напором, превратился в бездушную статую. Поэтому Геральт слегка отстраняется, едва ослабляя хватку. Синие глаза встречаются с его желтыми и что-то внутри оглушающе лопается, словно перетянутая струна лютни. Взгляд барда совершенно мёртвый, смотрящий в пустоту. Пальцы медленно разжимаются, отпуская, но он не уходит, не отшатывается, не отворачивается. Геральт хмурит лоб, снова дергая на себя, до одури прижимаясь губами к неподвижному рту. Отступать уже некуда; поздно, нелепо, он не шел на попятную даже когда был вооружен ржавыми вилами, даже когда чудовище перед ним был настолько смертоносным, что другие ведьмаки готовились к бою едва ли не месяц. С чужих губ слетает болезненный, едва различимый стон, когда, в тот же миг, жар гибкого тела почти укрывает, Лютик подается ниже, наконец отвечая. Отпор настолько яростный, что волк тут же перестает понимать где чей язык. Шея барда под его пальцами превращается в железо, кожа полыхает как разгорающиеся угли. Дыхание спутника быстро становится сбивчивым, Геральт чувствует, как сминается в его руке ветхое покрывало. * Вкус полыни растекается по небу, но Юлиан не обращает на горечь никакого внимания, он просто не чувствует ничего, кроме тянущего и ноющего тугого кома внизу живота, ему кажется, что если волк даже случайно, едва ощутимо заденет его штанину, если ткань сильнее прижмется к напряженному члену, то он разразится без единой заминки, затопит к черту всю комнату. Поэтому он не касается его ничем, кроме губ, кроме влажного языка, стараясь то ли вылизать, то ли вылакать ведьмака до дна. Шея начинает ныть от сжимающейся ладони, губы горят, растерзанные в хлам. Он понимает каждую девку, каждую шлюху этого мира, стремящуюся забраться на член Геральта из Ривии. Каждая байка, каждая легенда о нем абсолютно правдива. Но волк отстраняется, вглядывается в него мутным взглядом, словно не узнавая, будто не понимая, кто перед ним. И от этого внутри мгновенно образуется вакуум. Тяжелая грудь дрожит, учащенно вздымаясь, брови приобретают болезненный излом. Губы ведьмака шевелятся, и Юлиан едва разбирает беззвучно произнесенное имя. И это не Йеннифэр, не Медригольд… Он тут же откликается, вновь отчаянно касаясь губами, выметая последние крупицы разума вон, окончательно разбивая их дружбу на мелкие острые осколки. Лютик вздрагивает, когда чувствует пальцы на своей промежности, член мгновенно дергается, бешено пульсируя в грубую ладонь, которая сразу же исчезает, словно он решил, что это уже лишнее. Это уже слишком. Вот грязная лизня на драной кровати в предсмертной парной агонии — это то, что нужно. Разочарованный стон срывается с губ, когда его член перестает ощущать такое необходимое давление. И он тянется сам, ладонь так правильно ложится на чужую ширинку, пальцы почти впиваются в горячую плоть, ведьмак в ответ рычит ему в губы и снова боль на запястье, но он не отталкивает, медлит… И Юлиан принимает решение за двоих, игнорируя впившуюся в него лапищу. Рука привычно идет снизу вверх, полужар-полубред разделен теперь поровну: щеки горят так, что бард не помнит себя, губы полыхают, он весь в адовом огне… Они в чертовом пекле и продолжают в нем гореть, когда пальцы слишком уж ловко справляются с завязками на ширинке. Губы ведьмака жадные, почти кусающие, грызущие до медного привкуса. Геральт заваливает его на бок, тут же подминая под себя, словно очередную шлюху, переворачивает на живот и время смазывается, кажется, застывает на месте. Геральт отпускает вожжи. Легкие отказываются работать. Нереальность происходящего давит на переносицу — это все очередной сон. Бард зажмуривается, стараясь заставить себя проснуться, поймать грань с явью, вновь ощутить жесткий пол, затекшую спину. Он открывает глаза, но видит перед собой лишь серую текстуру простыни, все остальное нечёткое, мыльное, душное. Ведьмачьи пальцы все еще где-то на бедрах, он подается назад, но тут же припечатывается обратно, словно бабочка, которую заживо прикололи булавкой к листу альбома. Ткань штанов стягивается вниз одним рывком, а сердце в ответ трепыхается так, что могло бы накачать крови на двоих. Тяжесть наваливается сверху, сильнее вжимая его в постель, жар вокруг плавит изголовье кровати. Прижатый плотно к настилу член ноет то ли от боли, то ли от удовольствия. Рука ведьмака обхватывает шею, заставляя голову запрокинуться, подставив нагое горло. Жаль, что не для того, чтобы пройтись по нему кинжалом: вместо острого холода — горячие губы впиваются в кожу, и Юлиан тут же издает приглушенный стон, выгибаясь, стараясь сильнее ощутить поясницей твердость. И вновь закрывает глаза. Дикий огонь разгорается внутри него, разрушая изнутри. Изжаривает так, что не останется костей. Лишь зола… Зола. И запах верескового меда на залитой солнцем поляне.