Вересковый мед

Когда хозяин корчмы видит взмыленного барда, он уже выкатывает глаза, потом морщит нос — видать сильно несет неприятностями. Когда хозяин видит висящего на его плече полудохлого ведьмака, он моментально выстреливает в воздух дежурной фразой: «Комнат нет!». Лютик слишком зол, чтобы быть очаровательным и красноречивым, поэтому он швыряет на стойку отрубленную конечность главоглаза, сочащуюся черной жижей. «Вот же срань!», — лицо мужика при виде отрубленного хитина стремительно теряет краску, он ныряет куда-то под стойку, прихлопывает ладонью гнутый ключ, цедит сквозь зубы: «Одна комната». Ведьмак весит добрую тонну, кажется, ему вот-вот оторвет руку под тяжестью брони и мышц. От Геральта разит кровью, кожей, потом и смертью. Лютик хрипит, что нужна помощь, что он один не утащит по лестнице наверх эту тушу. Каким-то чудом помощь приходит, он толкает дверь, молясь всем известными богиням, чтобы они успели, чтобы он успел. Грузно рушится на единственную кровать посеревший ведьмак. Мозг барда лениво отмечает, что постель двуспальная, что у хозяина корчмы мелькает мерзкая сальная улыбочка. Лютик сейчас вырвет ему кадык, делает шаг, натягивается кожа на костяшках, едва не крошатся в пыль зубы. — Отдыхайте, господа. — Лютик забывает о нем, как только хлопает дверь. Мозг вот-вот откинется, мужчина меряет шагами комнату, до боли впиваясь пальцами в виски: «Думай, Юлиан, думай». * У Йен шелковистые волосы: гладкие и блестящие. Он любит вдыхать их запах, ощущать, как прядь нежно скользит по его обветренной щеке. Она тихо смеется, прикрывая глаза, и запах крыжовника, крыжовника и сладкой сирени, терпкого лета… Иногда он видит такие яркие обрывки, клочки памяти, иногда есть только тьма, иногда приходит боль, горячка, бред, вспыхивают испуганные глазищи Цири, какие-то призраки прошлого, ужасы, сотканные из теней. Он видит белый снег, белые волосы, растрепанные на ветру, росчерк алого рта, исказившегося в крике. Она стоит на краю, острый меч перерубает тонкую шею и голова катится, словно кочан, пачкая алыми брызгами снег. Боль в руке, сжимающей эфес меча такая сильная, что... ...тело подбрасывает, пальцы сжимаются на чем-то теплом и мягком, но он все еще не видит — перед глазами стоит кровавый снег, распахнутый рот, неподвижный взгляд в небо — мертвая ласточка. Сквозь темноту проявляются размытые желтые и коричневые пятна, расфокус, боль, спутанность мыслей, почему-то на губах вкус полыни. — Отпусти. — голос злого Лютика пробивается к нему сквозь толщу бреда, взгляд проясняется, фокусируется на рассерженном лице барда, нависшем над ним. Обросший, под впавшими глазами черные росчерки — верные признаки дурного сна. — Что ты мне дал? — голос хрипит. — Сцеженный яд этой твари, чтобы ты подох наверняка. Ведьмак тяжело откидывается на скудные подушки, пальцы отпускают напряженную шею мужчины. На потолке пляшут тени, отбрасываемые огарками свечей, голова гудит так, словно внутри поселился целый пчелиный рой. — Это настой полыни и еще какой-то болотной хуеверти. Найти знахаря в такой дыре было не так просто. — Голос барда прохладный, слегка отчужденный. — Отвар должен вывести остатки яда, помочь быстрей восстановиться. Значит он не умирает, значит выбора никакого нет. * Пол жесткий, тонкая подстилка из мешковины никак не сглаживает ситуацию. Лютик ворочается с бока на бок, пытаясь найти удобное положение. У Лютика слишком нежные филейные части, чтобы спать на грязном полу бедняцкой харчевни. Дремлет на широкой кровати почти живой ведьмак. Бард с ненавистью буровит долгим взглядом его очертания в сумраке, пока глаза не начинает печь от бессонной ночи. Поток раздражения прерывается невнятным бормотанием, мужчина приподнимается на локте, вытягивая шею, но сумрак скрадывает — лица не разглядеть. Геральт что-то шепчет, дергается голова, жалостно поскрипывает под ним тщедушная кровать. Тяжелый вздох вырывается сам собой, Лютик садится на импровизированном ложе, зарывается изящными пальцами в спутанные волосы, сжимает голову с такой силой, что она вот-вот лопнет, как переспелая дыня. Ведьмак рычит сквозь стиснутые зубы и Лютик нехотя, почти обреченно встает, медленно приближаясь к кровати. Бледный лоб покрыт испариной, грудь тяжело поднимается, судорожно опадая, ладони стиснуты в кулаки. Убийце чудовищ снится кошмар. Бард молча стоит, бесстрастно рассматривая мечущегося друга. Он не кажется беззащитным даже во сне. Взгляд намертво прикипает к прозрачной капле, стекающей по резкой линии челюсти. Ему тревожно. Паника окутывает, как паутина и чем сильнее ты дергаешься, тем больше влипаешь. А Лютик уже влип по самые гланды, вмазался так, что в пору было ему прыгать грудью на отравленные жвалы монстра. Потому что с недавних пор пришлось признать то, что раньше удавалось игнорировать. Он признает свою зависимость, дурную тягу, болезненную потребность быть подле, около, возле. Он спас ведьмаку жизнь. А что получил в ответ? Злоба народа перекинулась с Геральта и на него: жесткий пол, пресный липкий мякиш хлеба к тарелке вязкой каши, ехидные взгляды девиц, воняющий смертью и горечью ведьмак на единственной в комнате кровати. Лютик прилежно меняет повязку на ноге, обрабатывает рваную рану, купленной у знахаря мазью, вновь аккуратно накладывает сверху ткань. Затем бард почти с ненавистью вытирает истерзанную шрамами кожу обрывком собственной рубахи, то и дело опуская мягкую ткань в таз с едва теплой водой. У Геральта жар. Тошнотворно-сладкий запах лилий и крови, запах смерти-смерти-смерти заполняет легкие до отказа. Лютик остервенело трет тряпицу истертым куском лавандового мыла, стараясь уничтожить этот запах, успевший пропитать всю комнату. Потому что если Геральт из Ривии будет пахнуть цветочками, ощущение его близкой гибели исчезнет. Потому что Лютик скончается сразу же после ведьмака, рухнет замертво прямо тут, на чертов пол чертовой корчмы... Злой смешок срывается с губ, поэт словно старается нацепить розовый бантик на старого матерого пса, с располосанной битвами мордой, свалявшейся шерстью. Но все равно упрямо продолжает отирать бледное, все в испарине, лицо. Затем кое-как стаскивает с белого волка рубаху и взгляд невольно скатывается с груди к линиям пресса, тонкой дорожке волос, теряющейся за кожаным ремнем. Там, над этой линией, длинный белый шрам с рваными краями, жирный и уродливый. Подушечки пальцев начинают чесаться от желания прикоснуться, он почти не отдает себе отчет, когда указательный палец медленно повторяет линию шрама. Юлиан нервно сглатывает. Для того, чтобы остановиться, нужны силы, а их у него в дефиците. Палец чертит узор, следуя от шрама к ямке пупка, ему кажется, что грудь ведьмака начинает вздыматься чаще, бард сам едва дышит, сердце ухает, как в колодце. Выше, еще выше, к решительному росчерку ключиц, к линии челюсти... Боль прорезает запястье, сердце пропускает удар пока тело летит на кровать с такой скоростью, что свободная рука едва успевает найти опору, с силой врезаясь по левую сторону от ведьмака. Два желтых глаза, заполненные яростью, вспыхивают прямо напротив его глаз. Ледяное касание лезвия у горла — легкий поцелуй стали. Он замирает, слушая шум собственной крови в ушах. Идиотская привычка хватать его за запястье с такой силой, что голова начинает кружиться. Из-за боли, да, никак не из-за внезапно возникшей близости. Ему кажется, что ведьмак не узнает кто перед ним, смотрит словно бы сквозь, не понимая. Все сильнее въедается в кожу кинжал. Лютик молчит, ощущая каждый сантиметр, разделяющий их. Он не понимает что происходит, когда Геральт сгребает его за ворот и грубо тянет на себя, до боли впиваясь в губы. Мир с грохотом обрушивается вокруг, складываясь, как карточный домик.