Добро пожаловать домой.

Глава 7. Сидим на кухне дружною семьею. Ну, точнее, это два имбицила, рассевшиеся по сторонам от моего подкидыша и глядящие на него влюбленными глазами (И кто из нас тут радугой помеченный?), да и само мое наказание, смущенно, но звонко смеющееся и робко отвечающее на их вопросы (Меня сейчас стошнит от того, насколько он милый. Интересно, а срет он бабочками?), выглядят как счастливое семейство. А я так просто козел отпущения, грубая необтесанная скотина, какой дружно окрестили меня лучшие друзья, нервно курящая сейчас в сторонке уже третью сигарету и прожигающая их глазами. Нет, ну вы посмотрите! Ревнивый папаша Георг, злобно рыкающий в мою сторону, как на кобелину последнюю, посмевшую обидеть его дочурку. Заботливая мамаша Густав, умиленно подкладывающая в тарелку к дитятке пельмешки из собственной миски (ага, не одного меня гложет желание откормить этот суповой набор). Ну, и, собственно говоря, сама дочурка, вся такая из себя милая, невинная, с глазами робкой овечки ах*уительного кофейного цвета (это я про глаза, а не овечку, овечка бледная, как выкидыш Дракулы). Какого хрена я вообще думаю о его глазах? - Может хватит уже петь ему дифирамбы, а? Тоже мне нашли несчастного сиротку, прям принцесса, бл*дь, попавшая в лапы гадкого дракона, закусившего её семейкой. Ну, чего вы смотрите на меня? Да еще и так злобно! Щас обоссусь от страха, вытирать же вас заставлю. - Рычу не своим голосом, стирая с лица мальчика столь ненавистную улыбку. Что замолк-то? Вон как с ними соловьем заливался, а я вчера из него два слова еле вытащил, и то, под пытками, нах*й. Как-то настороженно на меня поглядывая, Густав все-таки решается вставить, обращаясь к жертве анорексии: - Не обращай ты на него внимания. Он у нас придурок. Его в детстве подбрасывали часто… Так, дружище, ещё один "Вяк" в мою сторону - и твой папа зря потел. - Ага. А ловили редко.- Не смог не добавить Георг. И когда это ему так жить надоело? Подкидыш активно кивает, мол: «Да я и не боюсь вовсе. И про придурка сам догадывался…», но все еще не сводит с меня… О, дааа, вот он. Это уже тот взгляд, испуганно-непонимающий, обиженный, который я так люблю. Нечего смотреть так весело и тепло, тем более на других! Сам не понимаю, о чем начинаю думать, от чего злюсь ещё сильнее, ударяя кулаком об стену. Мальчишка вскакивает со стула, отшатываясь от меня подальше. Георг же наоборот, поднимается и, глядя на меня с укором, подходит ближе. А Густав в это время подается к парнишке и пытается обнять, видимо, желая его успокоить. Не успеваю понять, с хрена ли снова рычу, как происходит то, что выбивает из колеи всех, кто находится в комнате. Оказавшись в кольце крепких рук, подкидыш всхлипывает и шарахается в сторону, спотыкаясь об стул и падая вместе с ним на пол (Эх, красиво же они летели…), после чего испуганно отползает, вжимаясь в стену и глядя на друга немигающими глазами. Я в шоке, шок во мне, мы оба в ах*е. Что здесь происходит? Непонятно откуда опять возникает странное желание защитить, как и вчера, в спальне (Я, что, бл*дь, Мать Тереза?). Захотелось прогнать его прочь, тряхнув головой, но нас всех будто парализовало и мы тупо стояли не в состоянии пошевелиться (Да и боялись, вдруг он еще чего учудит, мебелью, там, швыряться начнет, мало ли). Все смотрели на этого припадочного, пытаясь прочитать что-то в ошарашенном взгляде, и только Густ не отрывал своего от руки подкидыша, рукав на которой немного задрался (Что, милый, давно стриптиз не наблюдал? Смотри, не кончи!). Не успел я проследить его взгляд, как первым отмер Георг, сглотнув и, не отрываясь от распахнутых в испуге кофейных блюдец, предложил переместиться в гостиную и поговорить. *** Сидим. Смотрим. Молчим. Где-то я уже это проходил… Только тогда мы с брюнетом играли в гляделки, а сейчас три непонимающе-заинтересованно-ожидающих взгляда (два Г с дивана, а я, как барин, развалился на кушетке) впиваются в тонкую фигурку с опущенной головой и закушенными губами, скромно устроившуюся в изогнутом черном кресле. А он всё молчит. А мы всё ждем. А он, видимо, ждет, когда же мы забудем, чего ждем. Хрен тебе, золотая рыбка! - Акира, ничего не хочешь нам рассказать? – удивленно-непонимающие взгляды уставились уже на меня. Я что-то пропустил? Ах, да, я же впервые назвал его по имени. Да, блин, как-то к слову не приходилось, ещё и вспомнить не мог, как же его там тетушка обозвала. «Акира-…», а че дальше? - Билл. Лили усыновила меня под именем Вильгельм. Бабушка звала Вилли. – Красивый, уже ровный и успокоившийся голос (Стоп, красивый? Проехали…). - Я чего-то не понял, он, конечно, живёт у тебя всего сутки, Том, но ты так и не удосужился узнать, как его зовут? – шокировано смотрит на меня Густав. Ага-ага, давайте. Задавите меня морально. Правильно, Гео, и ты подключайся. Ха, а сами-то? - Мы сейчас не об этом. Какого хрена ты от Густава шарахнулся, как от прокаженного? Понимаю, конечно, что он у нас мальчик страшненький, но не настолько же. – О, а вот теперь уже смотрят на меня возмущенно сопя и надувая щеки. Пф. Густи, ты же знаешь, я не боюсь хомячков. Билл поднимает испуганные глаза на Густава (вот чего он вечно боится-то?) и, подавившись воздухом, от переизбытка чувств, начинает оправдываться, вцепившись лапками в тонкое сиденье кресла: - Нет, почему страш…Я так вовсе не думаю. Дело совсем в другом… Я… просто.. У меня… - Все взгляды вновь приковались к скелету, и он опять растерялся, путаясь в словах и мыслях. Наконец, видимо, собравшись, набирает в грудь воздуха и выдает: - Я просто не люблю, когда ко мне прикасаются. Зашибись. Это вот этот полет в сопровождении мебели, попытка срастись со стеной и панически носящиеся по комнате глаза в поисках путей отступления называются «не люблю»? - Мама, роди меня обратно, я хочу стать голубым оленем. - Так ты и так голубой! – ну, вот, Гео, а я так хотел сделать ребенку сюрприз! На х*й выдал с потрохами? - И олень. – Улыбайся, улыбайся, Густи. Щас, Георг проржется и я вам обоим покажу, как сильно вас люблю. Видимо, маньячий блеск в моих глазах что-то напомнил подкидышу, он дернулся, чуть не свалившись с кресла, и мальца понесло. Ничего толкового о своей проблеме он больше не сказал, зато долго и упорно извинялся перед Густавом, уверяя того, что он вовсе не страшный, а даже, как бы, самое милое и симпатичное привидение на свете. Я аж невольно заслушался, забывая о своих коварных планах состряпать из друзей ужин. А Билл уже извинялся перед Георгом, за то, что испугал своим поведением, и слёзно молил на него не обижаться. Нет, ну это я, конечно, размечтался, эта мелкая пакость так и не заплакала к моему великому разочарованию (муа-ха-ха, какой я злой!), а просто страстно пыталась доказать, что друзья мои ему пи*дец, как нравятся, и вообще, этот ангел невинный любит весь белый свет и всех тварей, упорно его загаживающих. Когда он выдохся, я устал умиляться, а друзья же расплылись двумя довольно лыбящимися лужицами по дивану, пришлось им тонко намекать, что, мол, валите нах*й, пока ещё не все сожрали (Мне, может, в магазин потом лень переться). Почему-то захотелось остаться наедине с этим ребенком, каким вдруг предстал передо мной подкидыш. Хотелось достучаться до него, выяснить, почему он там на самом деле боится, а не просто «не любит», когда к нему прикасаются. Впервые появилось желание узнать о нем немного больше (Можно подумать, я хоть что-то о нем уже знаю). Попытаться его понять. И пока уж меня так прет на общение без колкости и яда, и всю прочую хрень, мне абсолютно не свойственную, надо выпроводить друзей, всё-таки, они здесь немного лишние (Да и забирают все его внимания, что меня, почему-то, несказанно бесит). Намеки, на подобие: «Как жаль, что вы наконец-то уходите» и «Живите подальше – заходите пореже», дошли до адресатов только после пояснительных пинков под зад, но те, довольные и просто очарованные моим новым родственником, улыбаясь и прощаясь со мной профилактическим подзатыльником, все же, свалили восвояси. И только Густав, затормозив у двери, и глядя в сторону гостевой комнаты, которую я отвел для Билла, и где он незадолго до этого скрылся, произнес серьезным голосом: - Том, постарайся не сильно давить на мальчика своим характером. Он не виноват в том, что с тобой случилось. Стало немного больно. Но странная теплота всё ещё вилась в груди, мурча, аки котенок, утопившийся в сметане, потому я хотел лишь улыбнуться и успокоить друга. Но тут он совсем уже тихо, словно сомневаясь, стоит ли вообще говорить (Лучше б и правда молчал), добавил – Проверь его запястья. Дверь давно уже закрылась, а я всё стоял не в состоянии двинуться с места, с таким чувством, будто меня только что окатили ледяным душем. Некогда мурчащий котенок в груди превратился в мокрую и злобно шипящую кошку с поистине крокодильим оскалом.