Добро пожаловать домой.

Глава 8. Я не буду его убивать, я не буду его убивать… Бл*дь! С*ка… Меня словно сдуло в направлении закрытой комнаты. - А, ну, открой дверь, у*быш, пока я её не вынес на х*й! Не знаю, что уж на него больше повлияло: угрожающие нотки, едва различимые в тихом рычание (Ага-ага, тихом) или то, что несчастное дерево под моими кулаками шаталось и поскрипывало вполне себе такими человеческими стонами (Клянусь, я различил в них мат!), но уже через минуту послышался тихий скребеж (Ну, точно суицидник! Хотел бы жить, уже бы сваливал в другую галактику!). Стоило щелкнуть замку, как я ворвался в комнату, на ходу сметая брюнетистого придурка, опрокидывая его на кровать и наваливаясь сверху. Тело подо мной (Таки «тело»… вроде, так ещё трупы называют… будущие… убью ведь гада, доведёт до греха!) испуганно замерло, но быстро пришло в себя и начало активно вырываться. Ну, если можно так назвать его попытки дубасить меня своими длинными худющими конечностями, которые я даже не замечал. Да больнее было лежать на его сплошных костях, но я, почему-то, с мазохистским (Или садистским?) удовольствием продолжал вжимать эти самые кости в кровать. Его постоянные дерганья мне надоели и, поймав тонкие руки, я завел их ему за голову, прижимая к подушке. Один из рукавов задрался в процессе, обнажая запястье, обмотанное бинтами. Всё, клянусь, из всех отверстий на моем лице повалил пар, а перед глазами замаячила красная пелена. Господи, дай сил не убить! Или хоть подскажи, где потом труп прятать, меня ж посадят! - Значит так, жертва неудавшегося аборта, слушай меня внимательно. Мне пох*й, что там творится в твоем атрофированном мозге, мне пох*й, чего ты боишься и сколько раз в день мечтаешь о смерти. Пох*й на твои фобии, болезни и проблемы. Соскучился по бабушке? Горишь желанием снова ее увидеть? Так устрою, с*ка, х*й ли дело! Я тебе сам твои руки отрежу по локоть, а соц. опеке скажу, что так и было. Мальчишка подо мной дрожал и с каждой минутой все сильнее, но молчал и больше не пытался вырываться, лишь с каким-то непонятным упорством упираясь кулачками мне в грудь. Его и так большие глаза смотрелись просто пугающе огромными на худом лице, но, казалось, всё увеличивались, стоило мне выплюнуть в очередной раз что-нибудь ядовитое. В неизменно тёплых карих омутах плескалось обжигающе холодное чувство. Страх. Но меня не покидало ощущение, что страх этот неправильный. Он боялся не как пацан, которого прижимает к постели, грозясь начать фасовать на ровненькие такие кусочки, чокнутый придурок с маньячьим блеском в глазах. Он боялся как маленький ребенок, разбивший любимую мамину вазу, знающий, что ничего ему за это не сделают, но чувствующий вину и страшащийся увидеть в родных глазах боль и разочарование. Как тогда, в гостиной, испугавшись, он начал извиняться перед Густавом, боясь, что своим поведением обидел и огорчил его. А сейчас… Он боялся разочаровать меня? Ах*еть, не встать, мне чет прям как-то неудобно стало... Так я же на маслах лежу, какие удобства? Тут я заметил, что в этих огромных глазюках, кроме страха, плескается ещё и навернувшаяся влага. Ага, он вот-вот заплачет (Что-то маленькое, противное и колючее внутри радостно потирало лапками). Не знаю, почему, но мне вдруг резко этого захотелось. Увидеть его слезы. Тело подо мной по-прежнему дрожало, а кулачки упирались в грудь. Ах, да, он же «не любит», когда к нему прикасаются. Ядовитая ухмылка сама собой растянула губы. Испуганные глаза снова расширились (Бл*дь, да они безразмерные у него, что ли?). Я опустил его руки, обхватывая своей тонкую талию и сильнее прижимая к себе, в пальцах другой я зажал черные пряди на затылке, притягивая ближе и заставляя уткнуться головой мне в шею. Голосом, пропитанным сладчайшим ядом вперемешку с тихим шипением, я зашептал ему на ухо, едва касаясь горячими губами ледяной дрожащей кожи: - Запомни, щенок: ты для меня обуза. Ты мне не нужен. Мешаешься. Бесишь. Так что, либо сиди тихо, веди себя послушно и не отсвечивай, либо я, все-таки, устрою тебе встречу с дражайшей родственницей. Или, может, отправлю в приют, пока ещё не поздно. Или ещё куда. При этих словах мальчишка всхлипнул, а уткнувшийся в мою шею нос стал ещё холоднее. Довольный достигнутым эффектом, я отпустил его, приподнимаясь. Да, что это, бл*дь, за пи*дец?! Подкидыш безвольно упал на подушки, карие, ставшие стеклянными, глаза высохли. Он не плакал. Просто лежал на постели поломанной куклой с пустым взглядом. И лишь одна его рука, почему-то, крепко сжимала мою футболку. Настолько крепко, что худое тело дернулось за мной, стоило мне сорваться с кровати и унестись в свою комнату, громко хлопнув дверью.