Добро пожаловать домой.

Глава 43. (Автор достраивает баррикады, прячется, захватив с собой и Тома, так как один из ГГ все-таки должен дойти до конца фанфика не в белых тапочках... А еще, автор пропадает на пару дней, поэтому на все, что напишете, если напишете, ответит не раньше среды...) POV Том Я не спал всю ночь. «Я люблю тебя, Том…» Черт, Билл, зачем ты это сказал? Любовь? Нет-нет-нет-нет-нет… Зачем? Билл, ты не понял…. Мы должны были просто поиграть. Зачем все ТАК усложнять? Хватаюсь за голову, сидя на подоконнике. С кровати раздается вздох. Не поднимаю глаз. Мне не нужно его видеть, я и так уже всего рассмотрел за эти бессонные часы. Мой маленький ангел. Черные волосы, раскиданные по подушке, зацелованные, искусанные в кровь губы, с которых срывается воздух теплыми облачками. Билли. Вот сейчас ты проснешься. Удивленно распахнешь огромные кофейные глаза. Обведешь взглядом комнату и медленно улыбнешься, краснея, вспоминая все, что мы творили этой ночью. А потом увидишь меня. Что ты подумаешь, Билл? Глядя на мою сгорбленную, унылую фигуру. Что ты подумаешь? Скрипит кровать. Ты приподнимаешься на локтях. Так и не дождавшись моей реакции, пытаешься сесть. Шипение. Больно, Билли? Прости, я не сдержался. Хотя, сегодня тебе все равно было бы больно. Я лишь мог бы постараться уменьшить твою боль. Мог бы проснуться рядом с тобой. Нежно обнимая, ждать твоего пробуждения. Ответить счастьем на твою смущенную улыбку и заласкать мягкие губки, извиняясь за их вчерашние страдания. Мог бы по-доброму и самодовольно улыбнуться на это твое шипение, доказательство того, что ты стал моим. Мог бы взять тебя на руки и, не слушая слабое возмущение, отнести в душ, где снова бы ласкал худенькое тело, считая поцелуями, сколько отметин я оставил на нем. Я мог бы тонуть в твоих кофейных глазах, светящихся счастьем и любовью. Я мог бы ответить тебе тем же? Наверное, мог бы. Любой бы ответил, но… Прости меня, малыш, я такой трус. Я одинок в обществе. И меня слишком много в своем одиночестве. Я слишком привык к нему. Для меня одиночество – это просто цепной пес на страже психики. Я же просил, мой маленький, давай не будем встречаться? Давай просто будем вместе, не залезая при этом в чужие души. Потому, что я тебя не пущу. А вот ты уже пустил. И теперь я обязательно сделаю тебе больно, больнее, чем мог бы, оставайся ты равнодушным. Оставайся ты бесчувственным, как я. А теперь ты будешь страдать. И плакать, да, Билли? Прости, я не хотел… Я хотел научить тебя жизни, но не думал, что ты так меня испугаешь. Еще немного, и я бы в тебя… Даже не хочется думать. Я не хочу становиться человеком, малыш. Ничто не длится вечно. И когда-нибудь, если я сейчас сдамся, ты сам оттолкнешь меня. И тогда больно будет уже мне. Прости, мой хороший, но я эгоист. Я боюсь этой боли. Снова. Ты заставил меня о ней вспомнить. - Том, что-то не так? Все не так, Билли. Зачем я это сделал? Почему не послушал ни мать, ни тебя? Почему не смог остаться твоим братом? Да я и стать-то им не мог. Но зачем нужно было тебя… А Густав ведь говорил, что так будет. Всего один раз он высказался, зато высказывался долго. Придурок, он знал, он видел уже тогда. Да? Да все видели. Всем было понятно, что ты не такой, не станешь просто так терпеть приставания. Отвечать, отдаваться… Черт, ненавижу себя. И тебя ненавижу, Билл! - Том, что-то случилось? Ты меня пугаешь. А ты-то меня как… Знаешь, мне кажется, я еще буду себя ненавидеть… Ну. То есть, еще сильнее. И ты меня тоже. Но так надо. Так будет лучше. Для меня. Прости. Вспоминаю первую ночь и утро Билла в моей квартире. Я забыл тогда про него. Дважды. И умудрился перепутать с одним из своих подстилок. Этого ангела. Какая же я скотина. Что я тогда тебе говорил, маленький? - Милашка, спасибо за секс, все было ахрененно. Обещаю, что вечером не перезвоню. Дверь помнишь где? - Что? Том, это шутка такая? Билл смотрит на меня распахнутыми в непонимании глазами. А я поднимаю на него свои: холодные, стальные, равнодушные. Его рот то и дело открывается, то ли пытается подобрать слова, то ли просто глотает воздух. Ну же, маленький, давай. Наори на меня, скажи, какое я дерьмо, скотина, кобель. Только не молчи и поскорей выметайся, я не знаю, на сколько меня еще хватит. Подрываюсь с подоконника и, подскочив к кровати, сдергиваю с нее подкидыша, вскрикнувшего от пронзившей тело боли. Длинные тонкие конечности запутались в одеяле, и мальчик упал, повиснув на все еще удерживаемой мною руке. Отпускаю его, отчего Билл снова вскрикивает, встречаясь пострадавшей моими стараниями попой с полом. Огромные карие распахнутые глаза смотрят испуганно. С затаенной в них детской обидой. Черт, даже после этой ночи, сорванный мною, ты остался невинным, ну, как так? Нельзя, нельзя думать, начинать жалеть, начинать чувствовать. Нельзя, Том! - Убирайся. Да-да, я помню, что глаза у тебя безразмерные. - Я сказал, одевайся и выметайся отсюда! Чего смотришь? «Люблю». Мальчик, тебе сколько лет? Пора перестать верить в сказки, мы давно не в Диснейленде. Ты не принцесса, а я не принц, который, обесчестив красавицу, обязан на ней жениться. Поиграли и хватит. Хорошо было? Тебе понравилось? Захочешь еще – приходи. Это, конечно, не в моих правилах: спать дважды с одним и тем же, но для тебя, так уж и быть, сделаю исключение, «братишка». Все это время Билл молчал, а по бледным щекам катились прозрачные, чистые слезы. Ни всхлипов, ни других атрибутов надрывных рыданий. Просто ровные мокрые дорожки, которые он, казалось, не замечал, и уж точно не мог контролировать. Что-то в моей груди противно щемило, но я приказал сам себе не обращать внимания. Все потом. Морду себе набью я тоже потом. Мальчик медленно встал, не отрывая от меня взгляд, и, замотавшись в одеяло, побрел к выходу из комнаты, словно на автомате, ведомый нитями невидимого кукловода. Уже у порога он обернулся, пристально глядя на меня, и сказал: - Знаешь, Том, это ужасно… когда люди предают. А если именно в тот момент, когда без них уже не представляешь своей жизни… Боже, боже, какие красивые слова! Билл, заткнись, умоляю! - Да, что ты? Прямо-таки жить уже без меня не можешь? Как же это ванильно и сопливо. Жить нельзя без кислорода, детка, а свою романтику засунь себе в задницу, там как раз теперь немного свободней. Я сам не понимал, что говорю, но слова выплевывались раньше, чем я успевал их обдумать и остановить. Билл вздрогнул, как от пощечины, даже пошатнувшись. Его голос, сорванный, но обреченно ровный, снова зазвучал: - Запомни, Том. Я не знаю, кто еще и когда скажет тебе эти слова… Я люблю тебя. Все, это стало последний каплей. Душа дернулась, но злой и чокнутый мозг запинал ее в дальний угол, а рука сама по себе потянулась, схватила первое попавшееся и швырнула в сторону Билла. Было такое странное ощущение, что я сам в этом процессе не участвовал. Клянусь, я слышал звон разбившегося хрусталя, хотя потом уже понял, что разбиваться там было нечему. Очень медленно до остывающего рассудка доходило, что же я натворил. Билл стоял, широко распахнув вмиг высохшие глаза, а на полу, возле стены лежал отскочивший от нее в паре сантиметров от головы подкидыша… Тяжелый, распахнутый медальон на порванной цепочке. Пока я переваривал то, что чуть не искалечил своего мальчишку, сам он осторожно опустился, поднимая и рассматривая собственный мне подарок. Его губы дрожали, и он закрыл их одной рукой, сдерживая рвущиеся из груди звуки. И тут только до меня дошло… «- Билли, а ты знаешь, что часы дарить нельзя? - Да, знаю. Я не верю в приметы. Я просто хотел, чтобы они всегда были с тобой. И отсчитывали время. Время, которое мы… вместе. Я хочу, чтобы они никогда не …» - Они сломаны, Том. Часы остановились. Мне казалось, что в тот миг остановилось и мое сердце. А я ведь еще даже не понимал, что только что совершил самую ужасную ошибку в своей жизни.