Восхитительный Агриче

Десять дней до. — О, как мило, что ты так ему предан. Удивительно для Агриче, — усмехнулась проклятая Шарлетта. Его мир сузился до острия ее усмешки. Горячая волна ярости, соленая и липкая, подкатила к самому горлу, грозя захлестнуть. Пальцы сжались в кулаки до хруста, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Перед глазами вспыхнула картинка, настолько яркая и желанная, что от нее перехватило дыхание: вот его пальцы впиваются в эту тонкую, змеиную шею, вот он чувствует под ними хрупкий хрящ, вот ее лицо медленно синеет, искажаясь в беззвучном хрипе. Задушить. Раздавить. Стереть. Но тут же, словно лезвие льда, пронзила мысль: Асиль не простит. Что угодно, но не это. И ярость, только что бывшая всепоглощающим штормом, сдалась. Ему пришлось — осознанно, усилием воли — протолкнуть ее обратно, вглубь себя, заставить опуститься в желудок тяжелым, раскаленным комом. Он сглотнул ее, как глотают яд, чувствуя, как она разъедает его изнутри. Он запер дикий крик где-то в глубине груди, где тот мгновенно замерз, превратившись в ком ледяной, невысказанной боли. Он позволил этому яду течь по своим венам, травить себя — лишь бы не увидеть ту самую, единственную тень разочарования в глазах, ради которых он дышал. И в этот миг, сквозь звон собственной подавленной ярости, к нему пришло не просто осознание, а ощущение — физическое и оттого еще более унизительное. Он — могучий воин, Агриче, чья ярость могла обращать в бегство целые отряды, — добровольно надел на себя ошейник. И не просто надел, а сжался в комок, боясь лишь дернуть цепь, потому что тот, кто держит ее конец, мог... отшвырнуть его прочь. — Думаешь, он себя ограничивает? Деон ее просто не слушал. В ушах стоял оглушительный грохот его собственного плена.

***

Семь дней до. Асиль стоял, озаренный скупым лучом солнца, и его улыбка была подобна отточенному клинку — опасному и прекрасному. Этим томным прищуром волшебных глаз, от которого у Деона замирало сердце, он смотрел на горничную. Этим блеском, который Деон в безумии считал своим личным солнцем. Длинные, изящные пальцы, чье прикосновение он знал наизусть — каждый шрам, каждую выпуклость вены, — теперь с нежностью заправляли выбившийся локон за маленькое, ничего не значащее ухо Карлы. И Деон почувствовал это. С болезненной, почти физической ясностью он ощутил на своей коже призрак того прикосновения. Тот же легкий нажим, та же траектория движения. Только призрак этот оказался не его. Он был общим достоянием, штампом на конвейере внимания Асиля. И тогда по острым, некрасивым скулам горничной пополз предательский румянец. Яркий, пошлый, признательный. Удар пришелся без промаха, прямо в незащищенное горло. Деон смотрел, как тает эта никчемная девчонка, и в его собственном горле вставал комок горькой, обжигающей желчи. Он был не единственным. Он никогда не был единственным. Эта мысль пронзила его насквозь, как ржавый гвоздь. — Вы так любезны, господин, — пролепетала Карла, и ее голос звучал фальшиво и жалко. — Улыбайтесь чаще, Карла, мне смотреть на это любо, — прошептал Асиль. И тон. Тот самый тон. Низкий, бархатный, проникающий под кожу, разносящийся по венам вместо крови. Тот самый, с которым он говорил Деону в те редкие, украденные у мира ночи, когда тьма скрывала его стыд и он позволял себе поверить, что он — любимый. Нужный. Единственный. В этот миг что-то рухнуло. Не с грохотом, а с тихим, отчетливым хрустом в самой глубине его груди. Хрустом ломающейся основы. Или это только он так считал? Всё — кажущаяся теплота, мимолетная забота, тайные шепоты в предрассветной тишине — всё это оказалось дешевой мишурой, театральной декорацией. Он был не сокровищем, бережно хранимым в сердце. Он был просто еще одним глиняным горшком, в который Асиль, когда ему было скучно, милостиво наливал несколько капель своего вина — ровно столько, чтобы сосуд не треснул от полного запустения и продолжал служить.

***

Четыре дня до. Губы горели, распухшие от поцелуев, но в них не было ни сладости, ни страсти — лишь едкий, металлический привкус отчаяния. Его собственное тело, выносливое, закаленное в бесчисленных боях, предало его: легкие, привыкшие к самым тяжелым нагрузкам, не могли захватить воздух, сердце колотилось в животной, ничем не оправданной панике. По телу разливалась лава, но она не очищала, а испепеляла изнутри, выжигая дотла всё на своем пути и оставляя после себя лишь безжизненное пепелище. Он устало смотрел на спину Асиля — идеальную, холодную, неприступную, как мраморный монумент. Лишь легкий, предательский блеск пота на той бледной, безупречной коже, которую он только что покрывал слепыми, отчаянными поцелуями, напоминал о случившемся. И снова, как наваждение, этот жгучий, детский вопрос, от которого сводило зубы: Почему он отвернулся? Что я сделал не так? Он чувствовал себя мальчишкой, которого вновь и вновь отталкивают, и эта инфантильная, незаживающая боль была невыносима в теле взрослого воина, привыкшего сносить любые удары. — Останься со мной, Асиль. Это была не просьба. Это была мольба. Голая, беззащитная, вырвавшаяся из самой глубины его души, из того темного уголка, где все еще жил тот самый брошенный ребенок. Он отдал ему всё — свою преданность, свою ярость, свое тело и свою волю. И теперь в этих трех словах был его последний, выстраданный остаток. — Только проверю отчет о делах Гризельды. Ты меня отвлек. В этих словах не было даже раздражения. Не было усталости. Была лишь спокойная, безразличная констатация факта. Он был помехой. Фоном. Делом, которое можно отложить на потом, как откладывают прочитанную газету или допитую чашку чая. Невыносимая боль, острая и режущая, как осколки стекла, смешалась с лавой в его венах. Она не просто жгла — она методично, с хрустом разрывала его на мелкие, несостоявшиеся части. Почему для Асиля всегда что-то важнее него? И самый страшный ответ, который родился в гробовой тишине его разрушенного сердца, был прост и неопровержим: Потому что он и не был для него важным. Никогда. И в этот миг что-то внутри него сломалось окончательно. Не с грохотом обрушивающейся стены, а с тихим, окончательным щелчком, похожим на звук захлопнувшейся где-то вдали двери. И наступила пустота. Абсолютная, беззвучная и равнодушная.

***

Три дня до. — Не лезь в дела Асиля. Твой удел — пожинать плоды вспаханного им поля, когда все закончится. Деон наблюдал. С холодным, почти клиническим интересом, словно изучая редкое насекомое, он следил за бурей на лице Роксаны. Она и вправду была прекрасна в своем гневе, когда сбрасывала маску ледяной аристократки и становилась просто женщиной — хрупкой, пылающей, живой. Но это меркло перед ее слезами. На редкость восхитительная картина: как два больших рубина ее глаз наполняются влагой, превращаясь в хрустальные озера, готовые пролиться гранями прозрачных кристаллов. И тогда, в тот самый миг, Деон испытал нечто самое ни на что не похожее... жалость. Не презрение, не злорадство, а именно жалость. Чувство новое, чужое, липкое, невыносимое по своей чуждости. Доселе доставить до такого вихря ощущений мог один лишь Асиль. Но теперь и его сестра, сама того не ведая, сумела дотянуться до каких-то потаенных струн в его душе. — Интересно, — пухлые, умело накрашенные губы растянулись в отвратительно фальшивой ухмылке. Даже захлебываясь в слезах, Роксана не была такой жалкой, как с этой неуместной, обреченной гордыней. — А каков будет твой удел, когда все закончится? Деон уже засиделся. Мысль об уходе, о простом физическом движении прочь от этой сцены, стала спасительным якорем. Капитаны, удочка, работа — простые, понятные задачи, в которых он все еще был инструментом. Острым, нужным. С сестренкой весело, но его ждала работа для него. — Он говорил, что ждет тебя, когда ты станешь бесполезен? От этих слов сердце почему-то пропустило удар. Не от злости, не от ярости — а от внезапной, леденящей пустоты, разверзшейся в груди. Словно кто-то выдернул затычку, и все его внутреннее тепло, вся уверенность, всё наполнение вытекли наружу, оставив после себя вакуум. — Когда Асиль посчитает тебя уже ненужным? Он вышел, не удостоив ее ответом, но ее слова пошли за ним по пятам, как призрак, как проклятие. Они впились в спину острее и глубже любого кинжала. Он шел по бесконечному коридору, а в ушах, заглушая все, навязчиво и мерно звенело: «бесполезен... ненужен...». И этот набат, этот похоронный звон по его значимости, был теперь громче, чем все его мысли, все планы, вся ярость. Он был громче его самого.

***

Два дня до. — Я не держу бесполезных людей в своем окружении. Голос Асиля резал тишину — холодный, отточенный, без единой ноты гнева. Лишь абсолютная, безжизненная констатация. Он отчитывал одного из слуг. Невиса, кажется? Но для Деона, замершего в тени арки, это был не выговор. Это была казнь. Публичная и бесстрастная. — Ты не сберег моего брата. Не можешь угодить моей сестре. Зачем ты сдался мне? Каждое слово било не по несчастному слуге, а впивалось острыми ледяными иглами в его, Деоново, сердце. «Не сберег моего брата». Это из-за него, из-за его слепой ярости, погиб единственный человек, которого Асиль когда-либо удостоил звания друга. «Не можешь угодить моей сестре». Это он, ослепленный ревностью, чуть не уничтожил его мать, стратегический актив, ценный козырь. Он невольно вытянулся в струну, каждую мышцу свело от напряжения, будто готовясь к удару, который уже летел в него. В горле встал горячий, плотный ком, и он сглотнул его, пытаясь прогнать накатившую волну чистого, животного ужаса. Но я нужен. Так? Я ведь полезен? — этот вопрос зазвучал в нем не утверждением, а отчаянной, почти детской мольбой. Он делал самую грязную работу. Он был его мечом, его щитом, его псом, который рвет глотки по первому свистку. Это должно было что-то значить! Должно же? — Радуйся, что Шарлотта тебя еще не убила. И прочь с глаз моих. Фраза «прочь с глаз моих» прозвучала не как сиюминутное распоряжение, а как приговор, вынесенный ему лично. Заранее. Деон отшатнулся от арки, будто дотронувшись до раскаленного металла. Он смотрел, как униженный слуга, сгорбившись, бредет прочь по коридору, и в этой согбенной спине видел не чье-то, а свое собственное будущее. Когда? — пронеслось в голове, жгучее и неотступное. Когда от меня вреда станет больше, чем пользы? Когда я совершу очередную, последнюю ошибку, которую уже нельзя будет простить? Он с болезненной четкостью представил, как те же самые, дословно, слова, тот же ледяной, лишенный всякой эмоции тон, будут обращены к нему. И с ужасающей ясностью понял: Асиль выкинет его. Точно так же. Без тени сожаления. Не удостоив и вторым взглядом. И от этой мысли, от этого прозрения, ему перехватило дыхание. Она была страшнее любого боя, любой физической пытки. Она не оставляла ран — она оставляла после себя лишь выжженную, безвоздушную пустыню, в которой не оставалось ни капли смысла, ни единой причины, ради которой стоило бы делать очередной вдох.

***

День до. — У меня такое хорошее настроение. Деон утыкался лицом в белую шею, прикрывая глаза. Асиль молча поглаживал его по спине, прекрасно зная, что ему невыносимо смотреть в безразличные голубые глаза. Поэтому он и не смотрел. В этом заключался их договор: Деон получал иллюзию близости, Асиль — удобного союзника, не обремененного необходимостью отвечать взаимностью. — Да? Довел Роксану и доволен? — спросил насмешливо блондин. — Я её не трогал. Уже целых два дня, — похвастался Деон с иронией, в которой пряталась тень надежды. Смотри, как я стараюсь для тебя. Сдерживаю себя. — Какой ты молодец... Асиль погладил его, провел рукой по сильным плечам, по шершавой коже и следам от ран. И в этот миг Деон, с затаенным дыханием, поймал себя на мысли: Он оценивает актив. Свою собственность. Он знал, что красив, что старшему нравятся его навыки. Но нравился ли он сам? Приподняв голову, он заглянул в те внимательные глаза и с холодным ужасом осознал, что не в состоянии прочесть в них ничего, кроме собственного отражения. Он был зеркалом, в котором Асиль видел лишь самого себя. Его губы были заняты поцелуем, а мысли, вопреки жару, начинали обретать пугающую четкость. Он чувствовал, как его тело предательски таяло, становясь податливой глиной в чужих руках. И он вспомнил себя: Десятилетний Деон посмеялся бы, услышав, что он может стать таким. Пятнадцатилетний убил бы за такое оскорбление. А почти двадцатилетний...почти двадцатилетний с горечью осознавал, что это не оскорбление. Это — диагноз. — Ты такой хорошенький в последнее время, — томно шепнули ему на ухо. — Только радуешь меня своим поведением. И эти слова, которые когда-то заставляли его сердце биться в восторге, теперь прозвучали как похвала дрессированной собаке. «Хорошенький». «Радуешь». Он замычал от удовольствия, но в этом звуке был стыд. Удовольствие смешалось с унижением, и он уже не мог их разделить. — Господин! — резкий голос за дверью вырвал его из транса. Асиль замер, а потом раздраженно вздохнул. И этот вздох был страшнее любой ярости. Это было раздражение мастера, которого отвлекли от забавы. — Ты не можешь бросить меня, — зашипел Деон, и в его голосе впервые прозвучала не страсть, а паника тонущего. Он потянулся, резким движением сорвав с плеч Асиля рубашку. Это был уже не жест желания, а попытка удержать, приковать к себе цепями. — Кажется, это важно, — старший с холодной практичностью вырвал ткань из его рук. Для него не было выбора. Деон никогда не был выбором. — Не смей! — Лежи. Скоро вернусь. И он ушел. Не обернувшись. В эту ночь Асиль так и не вернулся. Деон лежал в его постели до самого утра, и жар в теле медленно сменялся леденящим холодом пустоты. Он был взбешен. Брошен. Но сквозь ярость пробивалось новое, незнакомое чувство — тяжелая, изматывающая усталость. Усталость от этой вечной погони за призраком внимания. Усталость от необходимости быть«хорошеньким» и «полезным». Усталость от того,чтобы в двадцать лет чувствовать себя брошенным щенком, которого оставили ждать в прихожей до самого утра. Когда Асиль вернулся под утро и, не глядя, бросил ему пару ленивых, уставших поцелуев в качестве компенсации, Деон впервые не потянулся к нему в ответ. Он просто принял их, как дань, и понял, что цена за эти крохи оказалась для него слишком высокой. Он все еще был сломан. Но теперь в глубине его души, среди обломков, тлела не боль, а усталое, горькое прозрение.

***

Два часа до. Усталость была тяжелее свинцового плаща. Деон не чувствовал себя настолько измотанным даже после многосуточных слежек, когда веки слипались от невыносимой тяжести, а в висках стучало. Сегодня ему пришлось умываться ледяной водой несколько раз — не для бодрости, а чтобы просто стряхнуть с себя это оцепенение, эту душащую апатию, и не потерять лицо перед обитателями дома Агриче. День выдался не из легких. Его раздражало всё. Монотонная тренировка, кропотливый сбор ядов, устранение парочки назойливых людей под видом несчастного случая — все это казалось бессмысленной суетой. Но хуже всего был предстоящий родовой ужин. Хотя, по степени затраченных душевных сил, его следовало бы поставить первым в этом скорбном списке. Громкий, резкий смех Ранта, похожий на карканье старой вороны, бил по всем оголенным нервам сразу. Деон сжимал вилку так, что металл едва не гнулся. Хотя искусству сохранять маску бесстрастия здесь учили раньше, чем читать или писать. Единственным его утешением была удобная позиция — прямо напротив Асиля. Старший брат, освещенный мерцающими тенями свечей и холодным светом луны из высоких окон, был прекрасен. Что, впрочем, было неизменной данностью. Белая шелковая рубашка, почти прозрачная в этом свете, обрисовывала контуры тела и демонстрировала кожу цвета слоновой кости. Даже самая простая одежда на нем выглядела как произведение искусства. Деон мысленно готов был положить к его ногам все сокровища мира, лучшие драгоценности и ткани, но Асиль не был кисельной барышней. Его масштабы были иными, пугающими. Агриче рухнет, а трупы падут к его ногам. Вот тогда он будет рад? Внезапно он уловил нечто чужое на том безупречном лице. Что-то глодало Асиля изнутри. Он хмурился совсем чуть-чуть, почти незаметно. Не вглядывайся Деон так пристально, он бы никогда не заметил. Повинуясь импульсу, он потянулся под столом ногой. Носком ботинка он нашел чужую ногу, задел брюку, задрал ее край и коснулся голой кожи. Асиль наконец оторвался от своих мыслей и обратил на него внимание, удивленно дернув бровью. Все будет так, как ты захочешь. Он шепнул это одними губами, пока Рант был отвлечен, прекрасно зная, что старший умеет читать по губам. И случилось чудо. Настроение Асиля переменилось мгновенно и кардинально. Он улыбнулся. Не той привычной, отточенной улыбкой-маской, а по-настоящему. Уголки глаз слегка сморщились, а в бездонной синеве его глаз вспыхнул короткий, но подлинный огонек. И в груди у Деона, в этой выжженной пустыне, где он уже привык к холоду, — потеплело. Один этот миг, один этот проблеск искренности стоил всех вчерашних унижений и сегодняшней усталости. Он снова был на крючке, и острота этого ощущения была одновременно и мучительной, и животворящей.

***

Сорок минут до. Будучи в таком хорошем настроении, Асиль кивнул ему незаметно следовать за собой. Когда надежные двери его покоев закрылись, старший принялся скидывать с себя одежду. Он выглядел почти как обычный человек, а не полубог. И словно не он час назад придумал заговор на ходу и не убедил в нем Ранта. Деон не знал никого коварнее. — Как же они меня все достали. Когда это все кончится? Деон в несколько широких шагов оказался рядом и прижался губами к обнаженному плечу. Асиль устало откинул голову назад. — Мне нужно умыться, желательно ледяной водой, и привести себя в порядок. А потом покончить хотя бы с Касисом Фиделианом. И можно считать, что день прошел не впустую. — Позволь мне помочь. Наглые заявления давно сменились тихими просьбами. Деон уже не бесился от этого. А от слабого кивка стало тепло на душе. На ледяную воду, льющуюся на его тело, Асиль почти не реагировал. Находился словно в трансе. Металлической большой кружкой Деон молча поливал все его тело. А когда свободная рука скользнула по торсу вниз, Асиль наконец открыл глаза. — Давай покончим с Касисом, и я уделю тебе время. Асиль всегда давал такое обещание. Когда покончим со стариком Оргом. Когда покончим с тем. Когда покончим с этим. Деон уже устал от этого. Когда он сможет получать его внимание без дополнительных условий? Просто потому что Асиль хочет его? Никогда. Деон ведь не Шарлотта или кто-то из младших, чтобы получать все его внимание просто так. Ему всегда нужно выслужиться, доказать полезность и то, что он заслужил награду. Никогда — просто так. — Все будет так, как ты захочешь. Он произнес это снова, но на этот раз слова прозвучали не как обет, а как эпитафия. Эпитафия его надежде. Он смотрел, как вода стекает по идеальной коже, и понимал, что даже лед не способен охладить ту пустоту, что разрослась внутри него. Он будет идти за ним до конца. Убивать. Свергать дома. Но теперь он знал — за каждую каплю внимания ему придется платить кровью. И этот счет никогда не будет закрыт.

***

— Я люблю тебя. Ложь. Искусная, отточенная, как все, что когда-либо срывалось с губ Асиля. Но на этот раз она прозвучала так, словно он вложил в нее остатки своего мастерства, почти искренне. Деона затрясло. Сначала тихо, потом все сильнее, пока истеричный, беззвучный смех не вырвался наружу, сотрясая его изнутри. Асиль всегда называл его истеричкой. И, как всегда, оказался прав. — Еще... — потребовал он сорванным, сиплым голосом, в котором не осталось ничего, кроме голой, отчаянной надежды. — Деон, я люблю тебя. — Еще раз... — Успокойся... — Я сказал — еще раз! — голос вновь сорвался в крик, в котором звенели последние обломки его самообладания. У него не было сил даже удивляться собственному тону. Он не требовал правды. Он умолял об искусной лжи. Он хотел, чтобы Асиль обманул его так же виртуозно, как десятки других, убедил в его нужности и незаменимости хотя бы на один этот вечер. Вдруг он резко опрокинул его, поменявшись местами. В голубых глазах Асиля мелькнула целая гамма чувств: мгновенное недоумение, настороженность и та самая, лживая обеспокоенность, что сводила Деона с ума. Асилю ведь наплевать на него. Всегда так было. Но он так хорошо врал и прикидывался, что Деон просто позволил себе поверить в этот сладкий, ядовитый обман. Его губы накрыли чужие в легком, почти невесомом поцелуе. Нежные движения, аккуратность, будто в первый раз. Как в тот день. Да, в своевременном и умелом использовании рычагов из прошлого Асилю не было равных. — Мой. Только мой. Никому тебя не отдам, — оторвавшись от губ, старший склонился к его уху с серьгой. Его серьгой. — С первого нашего поцелуя. С тех пор, как ты надел на себя эту серьгу — ты был только моим. Я скорее убью тебя, чем отдам кому-либо. И снова предательские слезы выступили на глазах, горячие и горькие. Когда же он перестанет плакать перед этим человеком? Казалось, падать уже некуда, но дно вновь пробивалось, открывая новую бездну отчаяния и болезненной зависимости. — Только мой. — Только твой, — прошептал Деон, сдаваясь. Это была не правда, и не ложь. Это была капитуляция.