therapy

– Рене. Пошли. Она оглянулась через плечо. Только что ухнула в расщелину монета, и автомат принялся жужжать, чтобы через секунду выплюнуть в нижний отсек бутылку газировки. Рене не нужно задавать все эти идиотские вопросы – куда, зачем, когда, бла-бла. – Секунду. Еще крекеры. Еще пара монет, и к бутылке упала мятая пачка крекеров. Рене деловито извлекла все и сдула со лба челку. – Ну вот, теперь я готова! Эндрю ничего не сказал – молча развернулся. Лестница, стеклянные двери, заинтересованная рожа Ники, «не твое дело, куда, отъебись», еще одно заинтересованное – Джостена, но этот только таращится глубокомысленно, чтобы сделать очередные дебильные выводы и изложить их потом в самый неподходящий момент; еще одна лестница, ступени в крошках чипсов, парковка и, наконец, машина. Щелчок ремня. – Не возражаешь, если я похрущу? – Рене потрясла в воздухе пачкой крекеров. – Если ты не наоставляешь крошек, как придурок Ники. – Слово скаута! – О, не выдумывай, – закатил глаза Эндрю, поворачивая ключ; очередное «действие по привычке», как они окрестили это с Би. Эта ее страсть к именованию всего на свете. – Плохих девочек не берут в скауты. – Это было позже, – безмятежно отмахнулась Рене. – Отряд для второгодников? – Вроде того. Мне было интересно, каково это. Я ходила на занятия с малышами и даже кое-чему их учила. – Ха-ха. – Не этому, – улыбнулась Рене, открывая пачку с противным треском. До медцентра они ехали молча – хватало радио, которое Рене, взглядом спросив разрешения, подкрутила на ретро-волну. Скрипучие песни, унылая ностальгия, гимн уходящим годам, мелкие ничтожные смыслы. Прекрасно. На двухминутном светофоре посреди гудящего перекрестка Эндрю прикрыл глаза. Это было первое задание Би. «Подпусти это ближе». Маленькие дозы невидимой химии, красная наклейка, десять из десяти по убойности. «Не дольше минуты», говорила она, настаивая на таймере и четкой фиксации ощущений – у нее настоящий пунктик на фиксацию всякой ерунды. Нет, Би, обойдешься без этого. (– Черепаший темп. – Сначала ходить, потом бегать, Эндрю. – Убогое занудство.) Светофор пульсировал красным, какой-то нетерпеливый говнюк, пристроившийся сзади, истошно гудел, Рене отстукивала ритм по крышке бардачка и наверняка покачивала в такт головой, Эндрю «подпускал ближе» невнятное едкое ощущение глубочайшей проебанности всего мироздания и не ощущал, ха-ха, ничего нового. Глаза он открыл ровно в ту секунду, как загорелся зеленый. По-летнему полупустая парковка напоминала адскую печь. Рене вытерла пот со лба и ни словом – умница – не прокомментировала оставленные Эндрю на переднем сидении повязки; жар опалял руки так, словно он был бледнокожей девицей, которую способен изжарить один-единственный солнечный луч. Сунув руки в карманы, Эндрю зашагал к медцентру. Би встретила Рене так радостно, словно они не виделись лет десять. За минуту они успели обсудить новую страницу перекидного календаря на стене – теперь с уродливым цыпленком, недавний концерт студенческого хора и планы на лето, и только после этого Би обернулась к Эндрю со своим фирменным сопливым: – Как ты? – Хватит болтовни, – отмахнулся он, – приступим. – Приступим, – с готовностью кивнула Рене, с ногами забравшись в ближайшее кресло. – Расскажешь, что от меня требуется? – Сидеть и не рыпаться. – О, – легко улыбнулась она, – это я могу. – Ты не очень-то ввел Рене в курс дела, да? – вздохнула Би, опираясь задом на старательно прибранный стол. Ох, Би, как будто никто не знает, что обычно у тебя тут тот еще срач. – Не ной, Би. Рене сделает все как надо. Что ты там запланировала? Совместный просмотр фильма? Трогательные обнимашки? Прогулку за ручку? – Рене издала тихое «ого», наигранное ровно настолько, чтобы Эндрю мог ответить той же дозой ленивой иронии: – Би называет это «глобальное наращивание опыта». Разговоры по душам, бла-бла, куча прилагающихся нелепых вещичек. – Для начала я заварю нам чай, – оповестила Би. – Не какао? – попытался ужаснуться Эндрю, но на этот раз голос не поддался – остался ровно-безразличным; как пытаться поднять клюшку отрубленной рукой, ха-ха. – В такую жару? – Би сделала вид, что не заметила, и отошла к своему намоленному столику с чайными принадлежностями. – Нет уж, никакого какао! Эндрю шагнул к креслу и сел, пинком развернув его так, чтобы он мог сесть лицом к Рене – Би все равно докопается, если он отвернется, чтобы не видеть их рожи. Легкое движение воздуха заставило приоткрыть глаза. Рене наклонилась вперед, положив ладонь на подлокотник его кресла. Лицо ее оставалось привычно-дружелюбным; настолько дружелюбными могут выглядеть только те, кто нихрена ими не является. Если бы напротив сидел Ники, протянутая рука означала бы очередную сентиментальную ебань, и Эндрю переломал бы ему пальцы. Но это была Рене. Не фанатка утешений. Эндрю ощутил, как дрогнул в кривой усмешке его рот, и накрыл ладонь Рене своей. Сраные «Сумерки». Би опустила на стол три кружки практически бесшумно и, поглядев на явившуюся ей картину несколько секунд, как ни в чем не бывало предложила: – Расскажи, что чувствуешь, Эндрю. – Ничего. Это для тебя не новость. – Тогда расскажи, чего ты не чувствуешь, – сбить с толку Би было невозможно. Она уже начинала напоминать довольную акулу, почуявшую кровь. – Или я могу задавать вопросы, если тебе так проще. Эндрю отвел от нее взгляд, лениво дернув задеревеневшим плечом.