therapy

– Доброе утро, Рене. Доброе утро, Эндрю. Как вы? Эндрю спрятал зевок в сгибе локтя. – После дохреллина часов «Скраббла» с тренером? Хочу сдохнуть. – Какой счет? – и глазом не моргнула Би и (чтобы его раззадорить, конечно же, я знаю твои штучки, Би) добавила шепотом: – Дэвид прекрасен в этой игре. У тебя вообще были шансы? – Ты разве не должна быть на моей стороне, как мой терапевт? – О, это работает не так! Второй зевок заставил глаза заслезиться, и Эндрю устало потер их пальцами, надеясь, что сонная резь наконец исчезнет. С «дохреллионом» он не пошутил. Они сидели до трех ночи, как в каком-то сраном семейном кино или в рекламе хлопьев, если добавить туда, конечно, нецензурщину и шутки про алкоголь и наркоту. Кто виноват, что «герой» легче всего превращается в «героин», а «ключ» – в «виски». К полуночи от этих долбаных квадратиков одурели они оба, но тренер оказался крепышом и раскопал в недрах шкафа словарь и шандарахнул им по столу. В семь тридцать Эндрю уже забирал Рене из общежития: сеансы пыток обнимашками стояли теперь в расписании через день и, ха-ха, не остановились от этого хоть сколько-то осмысленными. – Как ты, Рене? – Би адресовала ей свой фирменный утренний «в отличие от вас, я выспалась»-взгляд, и Рене просияла в ответ: – Отлично! Нам с утра пришла в голову отличная идея – провести неделю возле какого-нибудь озера прежде, чем мы разъедемся на каникулы. Элисон настаивала на удобствах, но нам показалось забавным поискать что-нибудь дикое. Костры, палатки, дикие еноты… Дэн сказала, она отлично готовит на костре. С мальчиками, – Рене улыбнулась Эндрю, – мы хотели это обсудить сегодня. «Особенно с мальчиками, которых не было с нами на зимних каникулах», значило это, но Рене предпочла не говорить, а Эндрю – не слышать даже между строк. Он только присвистнул. – Осторожно, Рене. Ради «духа команды»… так вы это называете, кажется? Придется брать с собой новичков, которые вот-вот приедут, и Кевин утопит их в ручье. – Он ведь сам участвовал в отборе, – напомнила Рене. – Это не отменит того, что после первых тренировок он будет плакать в подушку. – И ладно, – не расстроилась Рене, – в лесу можно плакать сколько угодно, это даже пойдет на пользу экологическому состоянию. – Ну ладно, – после короткой паузы улыбнулась Би. Этап «необязательной болтовни перед каждым сеансом» был завершен. – Мы готовы начать? Рене, Эндрю? Рене ограничилась кивком. Эндрю, поленившись подбирать слова, сделал то же. Бетси повторила их жест, встала и прошлась по кабинету, чтобы присесть на край стола и окинуть их двоих взглядом. – Рене, сегодня я хочу попросить тебя поучаствовать немного больше, чем в прошлый раз. Если это будет для тебя неприемлемо, ты можешь отказаться или попросить изменить что угодно в происходящем. – Конечно, – понимающе откликнулась Рене. – Эндрю, то же самое. – Боже, Би, кого из нас двоих ты подозреваешь в умственном дефекте, тебя или меня? Я это слышал сто раз. Би сочла это за «спасибо, Бетси» и продолжила: – Рене, можешь вспомнить какую-то ситуацию, когда тебе было неуютно, страшно или тревожно и ты нуждалась бы в защите? Постарайся выбрать что-то достаточно безопасное для себя, но подходящее. Эндрю скептично приподнял бровь, впился в Би глазами и одними губами предположил: – «Обезьянка видит – обезьянка делает»? Рене коротко побарабанила пальцами по подлокотнику и кивнула. – Есть. – Расскажи, пожалуйста, – Би ободряюще улыбнулась; «обезьянку» она предпочла не заметить, но зачем-то отлепилась от стола и пристроилась на подлокотник своего кресла, оказываясь ближе к Эндрю. – Оно дурацкое, – призналась Рене. – Воспоминание. Честно говоря, я вспомнила два, не знаю, какое лучше. Расскажу сначала первое, там мне… Четыре? Пять? Я мало что помню из того возраста, если это важно. Но точно помню, что это была зима или поздняя осень. Кто-то выкинул щенка на помойку. Он возился между пакетом с какими-то объедками и старой изрезанной шиной, никак не мог выкарабкаться. Был очень неуклюжий, плохо стоял на лапах. Я нашла его и спрятала в своем шкафу. Просила его сидеть потише, постоянно напевала, чтобы его не слышали, приносила ему воду и всякое, что удавалось найти, но сутки спустя обнаружила, что он умер. Сейчас понимаю, что это, наверное, была какая-то инфекция: он все-таки был очень вялый. Но тогда я решила, что он задохнулся, потому что я завернула его в свитер, пытаясь согреть. Рене моргнула и улыбнулась, будто извиняясь. – Говорю же: дурацкое. – Как тебе было найти его мертвым, Рене? – Больно, – просто сказала она. – И очень одиноко. Целые сутки мне не казалось, что я одна, а потом все разрушилось. И я совсем не знала, куда деть его, и чувствовала огромную вину. Эндрю коротко закрыл лицо ладонью. Би, конечно, давно не ждет от него ничего хорошего и не удивится, если он поинтересуется, какого хера они тут устроили слезливую телепередачу для домохозяек, но ладно – еще секунд десять этот ебаный стыд, ебаный стыд, Би, не иначе, можно вынести. – Посмотри на Рене, пожалуйста, Эндрю, – позвала Би. Он уже угадал, что она сегодня предложит ему сделать. Все в стиле слезодавительных шоу, конечно. Эндрю выдохнул и поймал взгляд Рене… «Ладно, ладно, утешительные обнимашки – и расходимся», – хотел сказать он, но промолчал, только осуждающе цокнул языком. – Рене. Серьезно? Рене моргнула, но от этого глаза у нее повлажнели еще больше. О боже. Да они издеваются. – Я не знала, что так будет, – честно сказала она и рассмеялась, натягивая манжету дырчатого летнего свитера пониже, чтобы утереть глаза, как салфеткой. – Оно ведь правда дурацкое. – Окей, – произнесла Би. – Эндрю, представь, что мы сейчас там – Рене четыре, она только что потеряла маленького друга. Постарайся помочь ей. – Сейчас, только найду свою иисусью накидку – и сразу воскрешу всех маленьких мертвых щеночков. – Это ведь не все, что можно сделать, верно? – Ага. – Эндрю посмотрел на Рене в упор. – Но с этим Рене отлично справится через несколько лет, когда сдаст своих любящих мамочку с папочкой копам. – Это правда, – задумчиво произнесла Рене. – Но не скажу, что в истории с Бобби… – Матерь божья, Рене, ты дала ему имя? Он прожил у тебя всего день. – У всех должно быть имя, – серьезно возразила она. – В истории с Бобби мне не стало бы легче, если бы кто-то упек в тюрьму маму и ее любовника в тюрьму или, допустим, убил на моих глазах. Тогда я ее любила. Ну, блять, конечно. Эндрю сглотнул сухой комок в горле, закинул ногу на ногу и делано утомленно вздохнул. – Ничего, Рене. В четыре это еще куда ни шло. Лучше, чем в шестнадцать. – Да, в шестнадцать я была не такой наивной, – покладисто согласилась Рене. – Задание, – напомнила Би. – Это задачка без ответа, Би. Погляди на Рене. Она похожа на плаксу, которой нужны утешения? Рене, я сделаю вид, что вообще не видел этой жидкости на твоих щеках минуту назад. – Эндрю, – Би пересела в кресло и наклонилась вперед, чтобы добавить своему виду проникновенности, – тебя злит это задание. Можешь подумать, почему? – В нем нет смысла. – В задании? – невозмутимо уточнила она. – Или в том, чтобы утешать четырехлетнюю девочку? Рене бесшумно поднялась с кресла и отошла к столику. Тронула тыльной стороной ладони чайник, так же бесшумно вытащила из шкафчика пару голубых чашек, затем еще одну. Эндрю следил за ее действиями несколько минут, делая вид, что внимательного, до раздражения терпеливого взгляда Би не существует, прежде чем бросить: – Утешения ничего не стоят, Би. Это дешевая валюта. Печенька вместо полезного ужина, если любишь метафоры. – Расправиться с обидчиками – да, утешить того, кому плохо – нет? – Чувства – херня. Это не проблема. Би выпрямилась и переместила руки на подлокотники. – Эндрю. Разве Касс расправилась с твоими обидчиками? Эндрю застыл. Он и так не шевелился – на то, чтобы отвечать Би на идиотские вопросы, хватало почти неощутимых движений губ, – но теперь его окатило ядовитым адовым жаром и на секунду уничтожило. Тихо звякнули чашки, и снова стало тихо. Тишина простояла минуту. – Мы закончили, – уронил Эндрю. Хлопок двери показался глухим. Его собственные шаги потонули в стуке крови в висках. Нахер.

***

– Эй, приятель. Ты же не сядешь за руль? – Сделай громче. – Что? – Громче, блять. – Да куда громче, – то, что говорил Роланд, Эндрю угадывал по губам. Роланд опытной рукой забрал его стакан, почти не глядя плеснул еще – минералки из открытой бутылки, придвинул назад. Он совершил ошибку. Эндрю сгреб его за рубашку, расстегнутую до середины груди, и вкрадчиво повторил: – Громче. Роланд был понятливым. Туповатым слегка, потому что в его тупую голову все-таки пришла идея уставиться на Эндрю жаждущим взглядом и хмыкнуть. Эндрю переместил руку на его горло. – Соскучился по твоим нежностям, – сказал Роланд. – Жаль, теперь они не для меня. Музыка ударила в стены. Эндрю прикрыл глаза и не глядя столкнул на пол стакан с минералкой. Сорвался голос вокалиста, зазвучали и стихли барабаны, оставив пронзительный визг гитары. Послышался стук стекла по столешнице бара. На этот раз это была не минералка. Эндрю выпил залпом, не открывая глаз. Ему не нужно было видеть, что происходит вокруг. Тошнотворная иллюминация. Конвульсивные танцы. Даже с закрытыми глазами он знал, кто и где находится: шестеро на танцплощадке, трое у первого столика, двое у второго, молчаливая блондинка с опухшими веками в углу барной стойки, еще четверо вышли на улицу. Он ощущал любое изменение – холодком на затылке, встающими дыбом волосками на руках, то стихающим, то разгорающимся в животе адреналином. Блондинка уронила голову на стойку и зарыдала. Один из выходивших вернулся, стуча громоздкими ботинками по каменному полу. Первый столик взорвался мерзотным хохотом. Танцплощадка потеряла одного из танцующих. Он подошел к бару – слишком близко – чтобы взять у Роланда мартини, и удалился ко второму столику. Эндрю разжал кулак, уронив на колени нож. Когда-нибудь Роланд научится замечать, как исчезают вещи из-под его стойки. – Привет. Новые шаги, знакомые до чертиков, Эндрю различил, как и хлопок двери, как и тихое «извините» в попытке протиснуться между столиками. – Роланд, – позвал Эндрю. – Прости, приятель, – Роланд благоразумно держался подальше и, судя по пробивающемуся сквозь музыкальный грохот скрипу, усердно протирал стаканы. – Нил, налить тебе что-то? – Нет, – Джостен занял соседний стул и – адреналиновая вспышка скрутила внутренности – посмотрел на Эндрю. И, сделав какие-то выводы, немного отодвинулся и уточнил: – Так лучше? Свет резанул по глазам, но Эндрю достаточно привык за последние часы ориентироваться и так – резко наклонившись, он безошибочно ухватил стул Джостена за ножку и рванул на себя. Так лучше. На эту выходку Джостен ничего не сказал, только оперся локтем на стойку, чтобы не терять равновесие. Дохрена, блять, спокойный. Пальцы поймали завязки его кретинской толстовки, сжали, потянули, но Джостен угадал и это движение и сам подался вперед, замирая в сантиметре от лица Эндрю. Эндрю вскинул руку, большим и указательным пальцем сжимая его горло там, где бились артерии. – Нихрена не спокойный, – уронил через пару секунд, опуская руку. – Идем. Над парковкой эпилептически мигали фонари, подсвечивая тонированные стекла и раскиданные кое-где смятые сигаретные пачки. Джостен вытащил из кармана ключи и вырубил сигнализацию. Машина Ваймака мигнула фарами и затухла. Джостен прислонился к капоту, скрестив на груди руки. Эндрю цокнул языком и четко проговорил: – Ты не открываешь рот. – Просто интереса ради. Если бы это я свалил на сутки и игнорировал бы телефон… – Тебя я бы прикончил. Ты – сплошная проблема. Когда ты исчезаешь, ты оказываешься у блядского Мясника, в Эверморе, хер знает где. – Знаешь, нет ничего такого в том, чтобы допустить саму возможность того, что кому-то не плевать. Эндрю подошел к нему вплотную, толкнул плечом, но Джостен не поддался и не уселся на капот – остался стоять, даже не думая моргать своими голубыми глазенками. – Или, – продолжил, – в том, чтобы предупредить, что ты собираешься напиться до одурения в одиночестве. – Отъебись, Джостен. Все договоры пошли к чертям, я никому больше ничего не должен. – Друзья у тебя остались. – Ха-ха. Джостен помолчал и наконец отлепился от капота, вынуждая Эндрю сдвинуться с места. Постоял еще секунду, почти касаясь лба Эндрю своим, и звякнул ключами. – Поехали?