Ясно солнышко

Погода стояла мерзкая. Та, которая еще не решила — сегодня быть дождю или уже снегу. Мелкая морось срывалась с неба косо, подхваченная ветром, и липла к лицу холодной пленкой. Где-то в этой каше уже угадывались первые хлопья, но они тут же таяли, превращаясь в грязные капли, будто зима передумала приходить по-человечески, а решила для начала настругать всем этой топленой мерзоты в еблеты. Джин шёл быстро и не глядя под ноги, лишь иногда матерясь сквозь зубы, когда сапог скользил по мокрым булыжникам дороги. Капюшон куртки из овчины он натянул аж до бровей, но ветер всё равно ухитрялся залезать под подбородок и цепляться за шею, холодными пальцами пробираясь под кожу. Третий день. Третий, мать его, сраный, дурной день — ни слова. Ни дурацкого сообщения в стиле «я у Ебастиана, отвечу позже», ни смайликов в виде баклажана и сердечка в тон, ни виноватого «ой, сорри, вырубился». Телефон молчал, как сдохший, и Джин ловил себя на том, что проверяет его уже болезненно и машинально каждые пару минут — того и гляди, прирастет труба к ладони. Сэм раньше никогда так не делал. Он мог забыть ключи от дома, деньги, куртку, здравый смысл — но не пропадал вот так, не забывал напоминать о себе каждый день хоть личным присутствием скалозубой моськи, хоть СМС-ской. Не после переглядок в баре. Не после горячего, затяжного первого поцелуя под мерцающим городским фонарем на площади. Не после таинственной ночи, когда духи сходили с ума в воздухе, искрясь от энергии влюбленных, которых видел лишь один. Не после всего. А долина знала, в чем дело. И это знание, вязкое и холодное, тянулось за Джином по пятам, но его разобрать было невозможно — точно как исчезали круги на поверхности луж после его шагов, разбитые каплями дождя, так и исчезало и это понимание, едва только фермер мысленно подбирался к нему. Неуловимо. Он пытался убедить себя, что всё просто, и он себя лишь накручивает: строгий отец, спор с ним из-за какой-нибудь выходки белобрысого дурня типа попытки спереть отцовские сигареты или случайного подросткового хамства в сторону матери — вот тебе и запрет на телефон и домашний арест до кучи. Ничего нового. Такое бывало и раньше. Но Сэм всегда находил способ связаться — через Себастиана или Абигейл. Или применял тихий ночной съеб через окно, а там уже по лесу Синдерсэп, укорачивая путь до фермы, чтобы к утру приволочься обратно по холодной росе с довольной рожей и ломящимися от остатков удовольствия мышцами. Сейчас же все не так. И от чувства, что Джин не понимал, что именно идет не так, ему хотелось рвать и метать. Он просто знал. Ощущал, как порой ощущается легчайший озоновый запах перед грозой. Вот-вот сверкнет, и небеса разразятся оглушительным громом. Дом на Виллоу Лейн показался внезапно, будто вынырнул из серой пелены. Свет в окнах горел, но не так, как обычно — не тёпло и не уютно. Просто свет. Ровный, холодный, как в приемной клиники. Джин задержался у плотно сбитого заборчика с чуть облупившейся местами краской, занеся руку над щеколдой и так замерев. На секунду. Не потому, что сомневался, а потому, что тело само притормозило у невидимой стены, словно предупреждая: дальше будет больно. Как в играх. Не спешишь в большой пустой зал подземелья, потому что понимаешь — сейчас там из-под пола вылезет босс и снесет тебе калитку с двух плевков, как бы хорошо ты бы ни был прокачан. «Босс» очередного шага ждать не стал, сломав каноны всех игр. Дверь распахнулась, выплюнув на холодную притоптанную тропинку длинный световой прямоугольник, разрезанный большой тенью. Кент стоял в проёме ровно, будто ждал все это время прихода нерадивого любовничка сына. Без куртки, в тёмно-серой рубашке, застёгнутой под горло. Свет из прихожей резал его лицо пополам, оставляя одну сторону в тени. Взгляд — тяжёлый, кажущийся спокойным. Обманчиво спокойным. Так смотрят охотники на зайца, который вот-вот сунет голову в силки, привлеченный приманкой. — Ты, — сказал он. И вроде сказал тихо, а ветер ни черта ни заглушил. Будто в голове прозвучало. От этого короткого слова Джину вдруг стало очень холодно. Теперь уже не только снаружи, но и внутри. — Сэм дома? — чувствуя, что язык становится деревянным, как после «веселых» конфеток Волшебника, Джин посмотрел прямо и уверенно. А внутри трясся, как битая собака. И злился. Необычайно сильно злился. Кент смотрел на него ещё секунду. Потом отступил в сторону, открывая проход. — Проходи, — сказал он. — Поговорим. И в этом «поговорим» не было ничего человеческого. Силки затянулись, впиваясь в шерстку на шее кролика.

***

За столом было слишком тихо. Не уютно-тихо, не вечерне, не так, как было раньше, когда Джоди творила вкусный ужин, а Джин заглядывал с корзинкой овощей или фруктов — а так, будто весь дом затаил дыхание и боялся выдать себя лишним звуком. Даже старые часы на стене, которые обычно мерно тикали, сейчас молчали. Или Джину так казалось. Он не мог оторвать взгляда от двери в комнату Сэма. Там темно. И тоже ни звука. Кент сел первым. Не спеша, без лишних движений. Придвинул стул до тошноты ровно, прямо вот по линейке, и сложил крепкие руки на столе, ладонями вниз и по направлению к юноше. Джин сел напротив — на край, не снимая влажной куртки. Колени упирались в холодную перекладину, и это почему-то помогало держаться здесь и сейчас в этой реальности, но все так же не сводить глаз с полоски темноты под знакомой дверью, которая обычно тепло светилась от настольной лампы. Запах в кухне был тяжёлым. Чай. Старое дерево. Что-то металлическое, едва уловимое. Джин втянул воздух носом и услышал, как сипло он входит в сжатые от нервов легкие. Джоди была тут же — в углу, у раковины. Чуть сгорбленной спиной к ним, будто старалась оставаться незаметной. Из раза в раз терла до скрипа вспененной губкой давно чистую кружку. Плечи у неё были напряжены, будто она держала на них что-то невидимое и тяжёлое. Шебутливая, хлопочущая Джоди куда-то исчезла, оставив лишь эту зашуганную оболочку. Кент молчал. Он вообще умел молчать так, что хотелось заговорить первым — лишь бы разорвать это давящее ничего. Но Джин делать этого не собирался. Стиснул зубы, и пусть в голове набатом бился один-единственный вопрос, который зверски подмывало задать. Где Сэм? Взгляд сам собой зацепился за руку Кента, как только перестал сверлить темный зев коридора. Смотреть в лицо напротив — смерти подобно. Костяшки правой руки. На паре из них были свежие ссадины. Не глубокие, но отчетливые: тонкий слой кожи содран, и живая плоть под ним выделялась тошнотворно ярко-красным цветом. Ранки явно были не старые, не из военного прошлого. Джин сухо сглотнул и чуть прикрыл глаза. В висках запульсировало от почти животной ярости, какой-то инородной, чужой, словно кто-то (или что-то) подключился извне к его телу напрямую через мозг. Вот, значит, как. Он зажмурился, но было поздно — картинка сложилась в голове слишком чётко и быстро. Как пазл, который не хочется собирать, потому что знаешь, что получится в итоге. Кент заметил. Он всегда всё замечал. Медленно, без спешки, он убрал руку со стола и тут же вернул обратно, но уже с предметом. Мини-бомба легла на деревянный, укрытый льняной скатертью стол с тихим, почти вежливым стуком. Небольшой шарик кровавого цвета, который легко спрятать в ладони. Джин видел их десятки раз. Держал в руках. Подкладывал под особо каменистые участки в пещерах. Он знал, на что способна эта дрянь. Голень, иссеченная осколками булыжников в свое время, фантомно заныла в приступе боли. От этого знания стало дурно. — Узнаёшь? — спокойно спросил Кент. Голос у него был ровным и будто бы даже мягким. Такой голос бывает у людей, которые уже всё решили, предсказали все твои возможные реакции и теперь просто доводили дело до конца, следуя четко намеченному плану. Джин кивнул. — Узнаю. Он не отрывал глаз от бомбы. Она лежала между ними, как жирная, алая точка во всей этой истории. Как предупреждение, которому не нужно никаких дальнейших пояснений. Но Кент все же посчитал нужным их дать. — Когда я вернулся, — сказал он наконец, глядя не на Джина, а куда-то сквозь него, — у меня было ощущение, что я зашёл не в свой дом. Джоди в углу кухни замерла. Не обернулась, но прекратила судорожно тереть кружку, дрожащими пальцами отложив ее в сторону. — Сэм вырос и изменился, — продолжил Кент. — И это нормально. Но он вырос… Другим. Я думал, что вернусь — и всё встанет на места. Что я объясню ему, как устроен мир. Как следует жить и выживать, что правильно. Как быть мужчиной. Он коротко усмехнулся. Без радости. На суровом лбу пролегла морщина. — А он уже всё решил. Игры. Скейт. Эта его… — Кент сделал неопределённый жест рукой и чуть скривился, словно от легкой зубной боли, — …музыка. А теперь еще и ты. Джин почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось, когда мужчина напротив аккуратно, почти любовно огладил кончиками сухих, натруженных пальцев бомбу на столе. — Пойми, я не виню тебя, Джин. Ты — не причина того, что Самсон покатился по наклонной, а лишь следствие. Во всем этом я виню лишь себя. Да, некоторые… обстоятельства помешали мне вернуться раньше. Но теперь, когда мне выпала удача вновь увидеть своих сыновей, своими долгом и обязанностью я считаю вырастить из них достойных людей. — Ты парень неплохой, — продолжил Кент. — Работящий. Сильный. Не глупый, раз сумел так долго водить меня за нос. Но больше так не будет. Я скажу прямо, чтобы без недопонимания. Мужчина чуть наклонился вперёд. Свет люстры переполз на его лице, подчеркнув жёсткие линии скул, складки у рта, тени под почти неживыми, немигающими глазами. — Ты отстанешь от моего сына. Джин почувствовал, как что-то внутри него медленно, противно опускается вниз. Не страх — нет. Холодное, вязкое понимание. — Если же ты решишь, что и дальше способен вести эту игру, — Кент слегка постучал пальцем по металлу, — то однажды что-то подобное станет для тебя крайне неожиданным и весьма неприятным подарочком. Джоди тихо всхлипнула. Совсем негромко, как будто не хотела, чтобы этот звук вообще существовал. Она наконец-то обернулась, и ее широко распахнутые, красивые глаза с болью устремились на Джина. Маленький кулачок был прижат к груди, судорожно сжимавший пенистую губку. Кент даже не повернул головы. — Я воевал, — сказал он вдруг почти буднично. — И я видел, что бывает с теми, кто не понимает простых вещей. Тишина снова навалилась, тяжёлая, как мокрое одеяло. Джин кое-как обрел слабую связь с реальностью: почувствовал, как вспотели ледяные ладони, как сердце застряло где-то в горле. На пробу шевельнул сухими губами. Вроде еще живой. Только вот звук никак не хотел выходить. Он медленно встал, держась за край стола, будто вот-вот наебнется. Ноги были ватными. — Я понял. Голос прозвучал глухо, но ровно. Он сам удивился. А еще больше удивился тому, как незнакомо он звучал. Кент кивнул. Убрал бомбу со стола так же спокойно, как и положил, невыносимо аккуратно разгладил почти невидимую складку на скатерти в том месте, где лежала она. — Рад, что мы договорились. Только очутившись за тихо закрывшейся входной дверью, где холодный ветер снова ударил в лицо, Джин почувствовал, что всё это время не дышал нормально. А еще — что он нихера не «понял». Одним махом сиганув через аккуратную ограду и продравшись сквозь колючий, отмирающий розовый куст, Джин пробрался к до боли знакомому окну, которое теперь мертвым черным оком смотрело прямо на него. — Сэм… Он забарабанил костяшками пальцев по холодному стеклу, оставляя на нем призрачный след от собственного неровного дыхания. Трясло нешуточно — и не поймешь, от чего больше, от ледяного ветра или переполняющего всю вывернутую душу страха. За Сэма, которого будто стерли из этого дома? За себя, которому скормит бомбу этот вояка-садист, если обнаружит сейчас под окном? За их будущее, которое кажется сейчас еще более беспросветным и мрачным, чем это сраное окно, в которое он продолжал долбиться и бессвязно умолять, словно его могли услышать сквозь гудящий не ветер — ураган. — Сэм, малыш, прошу тебя, открой. Я ведь знаю, что ты там. Ответа не было. Только где-то внутри дома скрипнули половицы. Или Джину так показалось. Он застонал сквозь зубы — глухо и болезненно, как зверь, который угодил лапой в подлый капкан. Его выворачивало наизнанку. Все то, что он копил, сдерживал на кухне, теперь лилось жалобным потоком. — Малыш, — судорожно продолжил парень, — я сейчас вынесу к ебаной матери это окно вместе с рамой, клянусь. Поговори со мной. Я придумаю, я найду выход. Ты только позволь мне… Штора дрогнула. Совсем чуть-чуть. И сердце у Джина ухнуло вниз, будто под ногами вдруг исчезла земля. Окно приоткрылось, выпустив наружу теплый воздух с вкраплениями ноток пыли и лекарств. Пахло не уютом, не домом. Обреченностью. Болезнью. И ее узник стоял в полумраке, еле освещаемый уличным фонарем. Лицо гитариста было разбито. Синяк под глазом — крупный, уже уходящий в грязно-жёлтый. Лопнувший уголок губ. На скуле — смазанная ссадина. Джин мгновенно заткнулся. Почувствовал, как внутри что-то медленно, с мерзким скрежетом, осыпается. И ярость — снова какая-то чужая, будто не своя — начинает клокотать в груди, вытесняя страх. Больше всего поразили глаза. «Хамелеоны» с вечно чуть расширенными зрачками и влажно сверкающие, теперь были совершенно потухшими. Не испуганными и не злыми, а абсолютно безжизненными. — Чего ты орёшь, — сказал Сэм хрипло. Не вопрос. Констатация. — Ты не отвечал, — Джин говорил быстро, сбиваясь, словно боялся, что если остановится — потеряет его снова в этой всепоглощающей тьме. — Я думал… Я не знал, что происходит. Я решил прийти, а твой псих-старик… — Я знаю, — перебил Сэм. Тихо. У ветра даже не получилось его заглушить. — Я всё знаю. Холод лез под куртку, в грудь, в кости. Снег теперь уже не таял — он цеплялся за ресницы, за кудри у лба, за овчиный ворот куртки. Джин кое-как дышал медленно, будто боялся спугнуть этот хрупкий контакт. — Я заберу тебя, — вырвалось у него. — Слышишь? Мы уедем в город. Да хоть сегодня ночью, я Пэм такую котлету денег дам, что она рванет туда с нами прямо сейчас. Я что-нибудь придумаю. Работу, жильё — всё. Я… Сэм смотрел на него долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд куда-то вглубь своей комнаты — туда, где была дверь. За ней в доме мирно спал Винни в окружении плюшевых динозавров. За ней мама утирала слезы и убирала со стола, стараясь случайно не звякнуть тарелкой в раковине. — А они? Джин открыл рот. Потом закрыл. Он понял. Гитарист горько усмехнулся, все глядя на него своими мутными глазами. — Всех заберешь? — уточнил он. С расстановкой, серьезно. Будто за эти дни повзрослел лет на двадцать, и теперь вдумчиво разбирал ситуацию. Джин потрясенно увидел в нем отражение Кента в этот момент — точно такую же интонацию он уже слышал за столом на кухне минутами ранее. — Маму и Винсента. Их ты тоже собрался забрать? — Я не понимаю. — Конечно, не понимаешь. Сэм то ли скривился от боли, то ли кисло улыбнулся. То ли все одновременно. — Ты думаешь, он успокоится? — продолжил он. — Думаешь, не переключится на ту же маму? Мол, сын гомиком вырос — значит, она сделала что-то не так. А потом возьмется сам Винни воспитывать, чтобы не дай Иоба такое же разочарование ебучее, как я, не выросло из него. — Сэм… — Заткнись. — Не заткнусь, — прошипел Джин и навалился на подоконник грудью. Подавив в себе желание влезть в затхловатое, но заманчивое тепло дома, в котором он, возможно, смог бы выступить более убедительно, он поймал блондина за запястье и прижал тыльную сторону его ладони к своим холодным, обветренным губам. Глаза, обычно серые как пасмурное небо, теперь казались совсем черными. И подозрительно влажными. Сэм смотрел в них, не мигая. Позволяя фермеру касаться, выцеловывать кожу. Сгорая, несмотря на вой холодного морского ветра. От свободы отделял какой-то жалкий подоконник. Вот, открытое окно. Всего-то шаг. — Я всё равно что-нибудь придумаю, — дрогнувшим голосом прошептал Джин. Воспрял, затрепетал, уловив сомнения Сэма. — Ты не должен жертвовать. Ты, блять, герой. Я не оставлю тебя здесь. И их тоже. Сэм вздрогнул. — Вот именно, — прозвучало теперь резко, на выдохе. Джин растерянно моргнул, когда расслабившаяся было ладонь резко дернулась назад, и под пухлыми губами оказалась теперь пустота. — Не оставишь. — Ты полезешь, — продолжил он. — Ты начнёшь воевать и сделаешь всё только хуже. Я это знаю. Я тебя знаю. И батю — тоже. И кто-то из вас живым явно не останется. Голос сорвался. — А я не хочу, чтобы ты из-за меня… — Сэм замолчал и сглотнул, вцепившись пальцами в край подоконника и гипнотизируя его взглядом. — …исчез. Ветер осатанело выл с побережья, превращаясь в серьезный ураган: выметал опавшие влажные листья из самых укромных уголков, ломал мелкие ветви, свистел в почти облысевших кронах деревьях. Сушил слезы. И никак не охлаждал этот горючий комок в горле Джина. — Убирайся, — прозвучало наконец. Тихо. Почти спокойно. Будто бы во сне, а не наяву. Будто это вообще показалось. — Пока ещё можешь. — Сэм… — прошептал Джин. Потянулся вперед, как преданный пес, которого хозяин вышвырнул прочь из дома, а он, дурень блохастый, еще и не понял, что это конец. — Я никуда не исчезну, я… — Убирайся, Джин. Вали! Пальцы — трагично-светлые в этих сумерках, дрожащие — схватили кулон Русалки на шее и рванули. Кожаный шнурок лопнул, и ракушка упала в траву, напоследок тихо звякнув об подоконник. Более не наполненная жизнью. Блеклая. Пустая. — Забери это! — выкрикнул Сэм. Скривил губы и сделал шаг назад, во тьму, скрывая в ней горячие слезы, полившиеся по щекам. — Мне нельзя на это надеяться. Понял? Нельзя! Окно с треском захлопнулось, разделив их. Резко, окончательно и болезненно. Джин остался стоять в своем мире. Он смотрел на тёмное стекло, на собственное отражение — кривое, искажённое, чужое. Потом медленно опустился на корточки и поднял кулон. Ракушка была холодной. Совсем. Долина молчала. «Отвергнутый». Джунимо не было видно — ни в туях, ни в ветках, ни под ногами. Будто их никогда и не существовало. Холод лез в кости вместе с осознанием: Сэм не сбежал не потому, что не хотел. Он остался, чтобы защитить тех, кого любил. Маму. Брата. Его. Его? … Джин даже не услышал, как снова открылась входная дверь. Так и стоял, разглядывая сквозь мутную пелену срываемых ветром слез помертвевшее окно. — Ты, блять, — голос Кента был низкий, ледяной. Такой, каким говорят не для диалога, а для приговора. Фермер осоловело моргнул и посмотрел на него, будто бы не до конца осознавая реальность. Реальность, в которой ему вот-вот могут неиллюзорно оторвать голову. — Ты что, плохо меня понял? Мужчина спустился с крыльца медленно и тяжело, выверяя каждый шаг. Куртки на нём не было. Ветер тут же вцепился в него, влепил ткань рубашки в крепкий торс, швырнул в лицо мелкий мокрый снег. Глаза под сдвинутыми бровями — тёмные, бешеные. Не солдатские уже. Отцовские. Самые страшные. Джин выпрямился. В последний раз посмотрел в окно и развернулся навстречу судьбе. В контраст холодной ярости Кента — спокойный, пусть и с розовыми от эмоций глазами. Потерявший все, не увидит поражения. Ноги еле держали, тело не ощущалось, сердце билось глухо, неровно. Но отступать было некуда — за спиной только ночь, шторм и та самая долина, которой он больше не верил. Которая дарила, но забирала троекратно. Которая издевалась, игралась с ее заложниками, не выпускала за свои пределы, а если и позволяла уйти ненадолго — то калечила. Джордж, сунувшийся в пещерах явно туда, куда не следовало. Потерявший ноги. Кент, уехавший на войну. Вернувшийся искалеченным. Долина извратила его рассудок еще больше. Он, Джин. Некогда любимый ее «сын». — Я всё понял, — проговорил он, смело глядя на мужчину. И снова удивился, как ровно это прозвучало. — Нет, правда. Все более, чем понятно, сэр. Ты мне угрожал. Ты избил собственного сына. Ты думаешь, это сила? Забота? Любовь? Кент шагнул ближе. Так близко, что Джин снова увидел ссадины на костяшках сжатого кулака — свежие, неровные. Не от работы. Не бытовые случайности. — Ты не имеешь никакого права, — процедил Кент, — лезть. В мою. Семью. — Имею, — Джин поднял голову. Ветер хлестал по лицу, слова приходилось буквально вырывать из воздуха. — Потому что ты не защищаешь ее, а ломаешь. Ты не отец — ты солдафон. Жестокий и трусливый. Ты вымещаешь свою войну и боль на ребёнке, потому что больше не на ком. Свет мигнул, мир на долю секунды стал белым, и через несколько мгновений гром разорвал небо. Не где-то далеко, а прямо над домом. Такой, что заложило уши. — Закрой рот, — сказал Кент. Тихо. Очень тихо, но это все равно было слышно. — В последний раз предупреждаю. Джин чуть дернул головой, словно отбросив от себя эти слова. Небрежно, мимоходом. Угроза отскочила, как гладкий камешек от кирпичной стены. — За что ты избил его? — фермер тоже шагнул вперед. Между ними оставалась всего-то несколько метров. — За то, что он не такой, как ты хотел? За то, он живой? Не подчиняющийся никому? Шторм разразился по-настоящему — будто кто-то сверху наконец потерял терпение. Деревья опасно гнулись, высокая трава пригладилась под напором, снег летел почти горизонтально. Старый клён у дома застонал — не скрипнул, не затрещал, подобно остальным, а именно застонал, как живая душа. — Ты его убьёшь, — выкрикнул Джин, перекрывая рев стихии. — Если уже не убил! Единственного, блять, кто не поддавался этой… Этой твари! «Ты теперь здесь лишний». Чужая мысль ворвалась в мозг, словно принесенная непогодой. Как тогда, в шахте. Джин поежился, но гнев его был сильнее. Достаточно сильным, чтобы следующую такую инородную мысль громко проговорить вслух, поддавшись: — Ты больше не посмеешь его тронуть! И в этот момент земля дрогнула. Они оба это почувствовали — умолкли и настороженно вскинулись, как звери, уже готовые вцепиться друг другу в глотки, но потревоженные чем-то извне. Где-то под ними хрустнули корни. Звук был глухой, мерзкий — как если бы ломались все кости одновременно, взрывая живую плоть. Дерево рухнуло. Не красиво. Не символично. Не как в кино. Просто — вниз. Сухой, окончательный удар. Крыльцо взвизгнуло, доски разлетелись, припорошенная снегом земля взметнулась облаком. Кент исчез под массой веток и ствола — мгновенно, без крика. Без последнего слова. Тишина накрыла мир, как ватное одеяло. Джин ощутил, как по лицу течет. Не растаявший снег, не слезы. Тронул лоб, провел пальцами до веснушчатого носа, собирая на кончики пальцев кровь из высеченной раны. Ветвь прошлась вскользь, оставив подпись. Как в приговоре. А потом — вой. Где-то далеко, из глубин шахты, протянулся низкий и протяжный звук. Не человеческий. Не звериный. Как если бы сама земля вдохнула слишком глубоко и выдохнула своими каменистыми легкими, испуская наружу тысячелетний стон. В башне Волшебника затухли разом множество свечей — сквозняк ворвался в распахнутое бурей окно, едва не сорвав шляпу с мужчины. Расмодиус резко обернулся, пролив варево из медной плошки на каменный пол. Выжившее пламя на некоторых свечах трепетало, грозясь погрузить зал во мрак окончательно. Он замер, прислушиваясь, и лицо его впервые за долгое время стало по-настоящему тревожным. — Что же ты наделал, — выдохнул он. Джин стоял перед рухнувшим кленом и бездумно растирал на пальцах кровь, не слыша ничего. Совсем. Ни ветра. Ни дождя. Ни собственного дыхания. Мир стал глухим, блеклым, словно из него вытянули все цвета. Он смотрел на дерево, на обломки, на неподвижную руку, торчащую из-под ветвей — и не чувствовал ничего. Ни облегчения. Ни ужаса. Ни торжества. Только пустоту. — Я… — голос сорвался, но он всё-таки сказал это, глядя куда-то в темноту, туда, где раньше всегда чувствовал присутствие долины. — Я этого не просил. Слова ушли в никуда. На кусочке от уцелевшего крыльца мелькнуло что-то розовое. Джин перевел взгляд туда, и ему стало дурно. Там уже стояла Джоди — маленькая, как девочка, с прижатыми к груди руками в молитвенном жесте. С округлившимися, карими глазами. — Кент… Имя вырвалось у Джоди не криком. А сорванным, надломленным звуком, который не сразу находят у себя в горле. Ветер трепал ее, взметнул подол фартука, сорвал с шеи платок и швырнул его в сторону, в снег и грязь. Она сделала шаг, второй — и замерла. Дерево лежало поперёк крыльца, тяжёлое, чужое, нелепое. Старый клён, который Кент когда-то очень давно сам подрезал, ворча, мол «разросся, зараза». Теперь они оба молчали. Джоди увидела руку из-под ветвей — и весь мир сошелся только на ней. Колени подломились, и если бы не перила, она бы упала прямо туда, в этот хаос из щепок, снега и обломков жизни. Ладошки взлетели к лицу сами собой, закрывая рот, глаза, всё сразу, будто если не смотреть — этого не станет. — Нееет… нет-нет-нет… Слова слипались, как мокрый снег, превращались в всхлипы. Она начала раскачиваться, убаюкивать себя — вперёд-назад, вперёд-назад. Плечи дёргались, дыхание сбивалось, истерика накрывала волной — не громкой, не театральной, а такой, от которой становится страшно за человека, потому что его тело может вот-вот не выдержать. Джин стоял в стороне. Несколько секунд. А может и вечность. Он смотрел на Джоди. А потом на дерево. На то место, где только что был человек — сломанный, жестокий, но, сильный, живой, следующий своим принципам, выражающий свою любовь слишком дурно и неправильно. На пустоту, которая осталась после. В голове было гулко, как в глубочайшей шахте. Ни мыслей. Ни слов. Только медленно поднимающееся, липкое чувство ужаса. Не из-за смерти. А из-за ее причины. Он сделал шаг. Потом ещё один. Ноги слушались плохо, будто фермер шёл по вязкой глине. Когда он оказался рядом с Джоди, она даже не сразу заметила его — так была погружена в свой вой, в это животное, разрывающее нутро горе. Джин обнял её. Неловко. Осторожно. Как будто боялся, что она рассыплется от прикосновения. Его руки сомкнулись у неё на худенькой спине, чувствуя, как под тонкой тканью домашнего платья мелко и судорожно дрожит тело. Джоди уткнулась лицом ему в грудь, в куртку, в сень чужого тепла, и разрыдалась по-настоящему — громко, хрипло, без стыда. — Он… он же… — слова тонули в рыданиях. — Он просто вышел… На минутку вышел… Джин не отвечал, устроив подбородок на ее макушке и прижимая крепче к себе. Потому что не знал, что отвечать. Потому что всё, что приходило в голову, было слишком страшным. Он стоял, обнимая её, и постепенно — очень медленно — до него доходило. Ветер не был случайным. Шторм не был совпадением. Дерево упало не потому, что сгнило. Долина была здесь. Она слышала. Она смотрела. Она кормилась им — его страхом, его яростью, его любовью, его отчаянием. Она тянулась к нему, как к источнику тепла, как к живительному источнику. И когда он, наконец, сказал вслух о том, чего желал — сказал искренне, из глубин своего сердца, четко и громко — она ответила. Исполнением желания. В страшной, извращенной форме. От этой мысли Джину стало по-настоящему плохо. Холод, до этого сидевший где-то под кожей, вгрызся глубже, в кости, в само естество. Он вдруг ясно понял: здесь нет добрых сил и злых. Есть только земля, которая берёт и отдаёт, если сочтёт нужным. Как мачеха, которая может и накормить, и задушить, если ребёнок кричит слишком громко. Джоди всё плакала. Дом за её спиной стоял тёмный, перекошенный, будто осиротевший за одно мгновение. Где-то внутри — Сэм и Винсент. Жизни, которые уже никогда не будут прежними. Джин смотрел поверх её головы — в ночь, в снег, в пустоту между деревьями. И впервые за всё время ему стало по-настоящему страшно. Долина — живая.