Молчаливые желания

Тарталья сжимает край свитера в руке и с трепетом смотрит на своего коллегу, у Сказителя пальцы путаются в спицах и пряже, терпение подходит к концу, но он упорно пытается связать пару петель на распустившемся крае одежды. В комнате, можно заметить, стоит полная тишина, только Чайльд слишком сильно вслушивается в дыхание другого Предвестника, а тот с головой уходит в важное дело. — Может, бросим это? Я новый куплю, или дома поправят, Тоня и Антон умеют. — Подожди. Шестой закусывает губу, уже с меньшим рвением пытаясь спасти испорченную вещь. В конце концов, он сдаётся через десять минут. — Прости, не получается. Аякс отстранённо кивает и остаётся сидеть на кровати, пока Сказитель убирает все вязальные принадлежности. От искреннего «прости» коленки начинают дрожать, а низ живота невыносимо тянет. Нервно стуча пальцами по одеялу, Одиннадцатый бегает взглядом по комнате, но каждую секунду всё равно останавливается и вновь украдкой смотрит на коллегу. Его, только его, извинения берут за душу, вынуждают мысленно упасть на колени и прислониться к его ногам. Сказитель ни разу ничего не заметил, он вечно занят личными мыслями и проблемами; Тарталья не против. Так даже лучше — не будет подозрений и недопониманий, он сможет лелеять свои мечты в тайне от их объекта. Часы на площади отбивают полночь, стучит засов ворот в главной зале, и Скарамучча тихо ругается, оборачиваясь назад. Не любящий нарушать субординацию, он одними губами, кажется, начинает шептать «извини», но прерывает себя — это лишнее, а Чайльд мысленно стонет в разочаровании — он не удовлетворён. *** Шестой из Предвестников вечно сам себе на уме, но ему всё равно доверяют. Он спокоен, лишь иногда позволяет себе огрызнуться, и в этом часто бывают виноваты сами Фатуи. Созданный для чужих бессмертных желаний и оказавшийся непригодным, Сказитель действует и смотрит на жизнь иначе, зная, что впереди у него ещё не один век. Другие Предвестники злятся, но всё понимают, тактично обходят стороной. Все, кроме Одиннадцатого. Тарталья, вообще-то, совершенно такой же, как и Сказитель — решает он сам — только взбаламошенный и точно не бессмертный. Аякс думает, что ему бы следовало постыдиться собственной нахальности, и всё же каждый раз при встрече со «странником из Инадзумы» его мнение меняется. Они сидят в зале для собраний, преодолевая смертную скуку. Половина Предвестников нацепила на себя маски, а лица тех, кто этого не сделал, выглядят ещё хуже, было бы лучше их не видеть. Впрочем, Чайльду нет до них никакого дела, его взгляд направлен лишь на Скарамуччу, предлагающего очередной план по захвату близлежащих территорий. — Первую половину войск разместим на границе, вторую отправим к горам. Они пройдут через Южный перевал и зайдут к противникам с тыла, застав их… Тарталья честно старается вникать в смысл услышанного, но внимание сосредотачивается на голосе, звучащем плавно и без единой запинки. Скарамучча стоит неподвижно, Скарамучча легко стучит пальцами по столу, Скарамучча сглатывает (это видно для наблюдателя, потому как его кадык заметно дёргается), Скарамучча… Чайльд пристально следит за ним, не упуская ни малейшего движения, шолоха. В голове Одиннадцатого такие непристойные и эгоистичные мысли, а в голове Шестого сейчас кучи стратегий на все случаи жизни, а потом, думает младший Предвестник, они снова сменятся на всю эту дрянь, о которой только и могут думать бессмертные. Аяксу стыдно за свой эгоизм, стыдно за то, что его почти не волнуют чужие проблемы, ему хочется встать на колени и молить, молить, молить о прощении, пока стыдно не станет уже Сказителю, и тогда он наконец услышит мрачное — юноша знает, что у этого слова могут быть самые разные оттенки — «прости». — Разве не на Южном перевале недавно сошла лавина? Четырнадцатый эскадрон до сих пор откапывают, — Капитано задумчиво трёт подбородок и дымит трубкой из-под приподнятой маски. Лучшему военному стратегу нет нужды выказывать излишнюю вежливость. Тарталья сжимает руки в кулаки, ногтями впиваясь в кожу. «Как ты смеешь…» — мысленно вспыхивает он. Капитано — фигура, на которую он равняется. Тот, к кому он заходится неподдельным уважением. Но Одиннадцатому хочется возразить, хочется перебить старшего, сказать, что тот не прав. Потому что никто не может так беззастенчиво критиковать его настоящего идола. Даже если на критику это едва смахивает. Так, замечание. — Это произошло на Южном? В таком случае используем Юго-западный. Ещё возражения есть? Капитано молчит, поэтому Царица легонько стучит по скипетру и кивает головой — знак согласия. На выходе из зала Аякс нарочно проходит мимо Скарамуччи, пытаясь привлечь его внимание. Страшно не получить желаемого. — Я скоро приду, пустишь? — Шестой усмехается, в то время как голос его едва заметно подрагивает. Хрусталь «маски» трескается, но замечает это лишь Аякс. Ему страшно? Неприятно? До сих пор зависим от чужого мнения? Чайльду обидно за своего товарища, но подсознательно он уже настроен услышать хоть одно извинение за этот вечер. Услышать, запомнить и снова часами проматывать в голове, крепче прижимая одну ногу к другой, изнывая от своих же извращённых желаний. — Конечно. *** Аякс дробит его титул на «Скара» и «Мучча», а настоящее имя сокращает до незатейливого «Кудзуши». Сказитель шутит, что скоро он станет каким-нибудь «Ши», правда, особо не противится. Шестой вообще редко возражает, раньше он не брезговал, но в последнее время стал отмалчиваться. Так проходит каждый их вечер — Тарталья что-то бурчит себе под нос, Сказитель сонно кивает в ответ и валится на колени к коллеге, довольному всем. Только с ним Сказитель позволяет себе подобную фамильярность. Одиннадцатый не может внятно объяснить свою тягу к извинениям другого Предвестника, но знает точно, что на самом деле не заслуживает их. Одиннадцатый никогда не видел в Скарамучче молодого юношу младше него самого, нет, его всегда завораживал настоящий возраст Шестого, все прожитые им пять сотен лет. Это обстоятельство не давит, скорее, влечёт. Сказитель ведь старше отца Чайльда, старше матери и всех остальных живых родственников, и всё равно ставит себя на равных с ним и просит прощения за любые проступки. Аякс знает, что его коллега, может, в душе и неуверенный в себе, но не настолько, поэтому часто задумывается: «Неужели он догадался?» Догадался, что после его слов, Тарталья уже стоять не может, догадался, какие чувства в нём тут же вспыхивают, стоит едва услышать столь легко выкидываемые фразы. Хотя в целом ему всё равно, ведь пока такой уважаемый Предвестник готов рассыпаться перед ним в беспричинных извинениях, Аякс готов по-садомазохистки наслаждаться этим. — Кудзуши… — шепчет он и крепче сжимает уснувшего на его коленях Сказителя. Смутно он догадывается, что куклам не нужно спать. *** Терзать губы Скарамуччи ему разрешено лишь раз от раза, потому такие моменты упускать нельзя. Тарталья старается незаметно определять грани дозволенного каждую встречу — если Шестой не засыпает в первый час, значит, можно. Проблема в том, что зачастую Предвестник отключается, и Аяксу приходится в одиночестве размышлять обо всём, что взбредёт в голову, лишь бы самому не терять связь с реальностью. Сегодня день оказывается удачным — ему можно больше, гораздо больше, чем обычно. Он сжимает свой член в руке и снова откидывается на подушки, пока другой Фатуи прижимает его к постели. Чайльд не знает, сколько времени у него есть, Чайльд пытается достичь оргазма как можно быстрее, Чайльд пытается оттянуть это момент. Сказитель седлает его сейчас, закатывает глаза в недовольстве, мягкие и изящные, его тёмные волосы заслоняют бледное лицо. «Скажи это, скажи же…» — вертится в голове. Царица бы разозлилась, презрела их? Аяксу абсолютно безразлично — он задыхается от одного вида Шестого на своих бёдрах, разве может его всерьёз волновать что-то ещё? Рукой он крепче обхватывает ствол, не разрывая зрительного контакта с другом, отчего тот сдержанно выдыхает, но брезгливый взгляд не отводит. Узнай Электро Архонт о происходящем, убила бы Тарталью. Но он только за, если Скарамучча будет каждый день сидеть на его могиле и молить о прощении. Самый младший Предвестник — самый проблемный Предвестник. — Кудзуши, — зовёт он в полушётом. Отвлёкшийся было Сказитель сминает попавшийся под его пальцы шарф и возвращает всё внимание Чайльду. — Да, прости. Одиннадцатого словно током пробивает, он дёргается и кончает с несдержанным стоном. Тело покалывает от пережитого оргазма, а в голове всё ещё звенит «прости», и повторяется раз за разом «прости, прости, прости». Аякс не может больше терпеть, хватает Шестого и тянет на себя. — Извини ещё раз, Аякс, — с незаметной ухмылкой шепчет тот и осторожно прислоняется к приоткрытым губам. Поцелуй выходит смазанным. Тарталья в странном наваждении дёргает край пиджака, хватает воздух, но ему мало. Куникудзуши дышит горячо, тоже неравномерно. Одиннадцатому уже неважно пользуются им или нет, понял товарищ его желания или так и не догадался, Архонты, Чайльд хочет лишь одного и одновременно абсолютно всё. Он больше не останавливается, продолжает целовать Сказителя, переворачивается и теперь уже сам надёжно прижимает его к кровати. Ходят слухи, что выброшенная кукла Сёгуна никогда ни с кем не спит, поэтому на следующее утро Тарталья либо проснётся самым счастливым человеком Тейвата, либо не проснётся вовсе. Это неплохо, это даже хорошо. Умереть на руках Шестого к утру было бы благословлением для Аякса, но он решает повременить с этим. В конце концов, эта ночь станет самым лучшим извинением за все пережитые им мучения.