Красные тени

Хоуп совершенно отчаялась в беспорядочном потоке потерь и травм, что ей удосужилось пережить за столь краткий период. Майклсон утопает в звенящей тишине своего собственного рассудка, пребывающего на пике процесса осмысления. Она больше не видит света в собственных глазах, на языке уже не крутятся колкие фразы. Иссушенная, изломленная, неправильная. Обыкновенная серость, в которой увязли все пожухлые лица близких, стала обыденной. Она звонит отцу по привычке и не получает ответа тоже по привычке. Ну конечно, пожертвовал своей жизнью ради дочери, как же, черт возьми, благородно, папуля! Рычаг человечности выключен, а ручка прикреплена железными цепями к самой земле. Папочка, а может мы похожи куда больше, нежели ты надеялся? - Думается Хоуп, когда она сворачивает шею директору школы. Губы тянутся в улыбке, а в душе расцветает дурманящий цветок чистейшего в своём проявлении экстаза, являвшегося чище кокаина в пятидесятых. Этот цветок запускает свои корни прямо в некогда благородное сердце, заставляя кровоточить и расщепляться на рванные ошмётки. Кровь Лиззи на губах настолько приторно-сладкая, что от неё першит в горле. Кровь сохнет на губах, покрываясь сукровицей, но Хоуп не хочется её смывать. Напротив, она глядит на своё отражение и видит в нём красоту. Собственный смех звучит в голове куда раньше, нежели рот открывается. Два вытянутых клыка превратились в предшествие скорой смерти каждому встречному. Красные тени протяжно тянутся вдоль стен, вниз, в самую преисподнюю. Красные тени давно окутали всё существо Хоуп, забравшись глубоко под кожу, въевшись в сухожилия и разорвав последние остатки благоразумия. Красные тени предлагают-шепчут-приказывают трибриду, а трибрид в свою очередь им поклоняется, преподнося ежедневные жертвоприношения.

***

На блеклых лучах зимнего солнца Джози выглядит совершенно бесцветной, обездвиженной, заранее мертвой. Зальцман слышит появление Майклсон, но не разворачивается к гостье, смотря на первый снег с особым безразличием. — Я ждала, когда ты придёшь. — Не голос, затуманенное эхо некогда наполненной жизнью Джози, чья улыбка грела глаза, а очи видели первоначально заложенную библейскую суть. Настолько чистая, настолько кристально-ясная и бесстрашная Зальцман, чьё безропотное существование заключалось в защите близких, была уже похоронена. Любовь к родным — апогей, с недавних пор пропустивший трещину. — Что же ты не подготовилась? — Изгибает бровь Хоуп, скрещивая руки на груди. — Зачем? Обезумевшего трибрида невозможно победить, к чему же попытки? — Твоя семейка не отличалась тем же здравомыслием. — Ухмыляется Майклсон, делая шаг в сторону Джо. — Наша «семейка». — Как скажешь, дорогая. — Хоуп с особой нежностью убирает тёмные локоны Джози на одно плечо, оголяя сонную артерию. Вампирское чутьё улавливает аромат только что распустившихся пионов и розового детского мыла, исходящий от манящей кожи будущей жертвы. — Ты убьешь меня? — Спрашивает Зальцман и по коже проходится табун мурашек, не оставшийся без внимания Майклсон. — Дорогуша, — Хоуп склоняется над плечом, будто бы обиженно надувая губы. За снисходительностью скрывалась жесткость. — вроде бы такая смышлёная девочка, а задаёшь настолько глупые вопросы. — Действительно. — Усмехается Джози, разворачивая голову к своей будущей убийце. В глазах ведьмы застыли бриллиантовые слёзы, поблёскивающие зеркальностью на холодном свету. — Глупый вопрос. — Ты боишься? — Нет. — Выдыхает Зальцман. Казалось сердце её скоро выпрыгнет из грудной клетки. — Врешь. — На это Джози ничего не отвечает, униженно убирая взгляд в пол. — Но почему ты даже не попыталась сбежать в другой город, а лучше в другой штат? — Негодовала Хоуп. — Почему ты осталась в школе Сальваторе, даже после того, как я вырезала всех подчистую? — Я уже смерилась со своей участью. К тому же мне в какой-то мере даже льстит, что ты оставила меня на десерт. — От этого высказывания губы собеседницы растянулись в удовлетворённой улыбке и вскоре зазвучал глухой смех. — Ты такая смешная, Джо-Джо. — Хоуп выпускает свои клыки. Радужки глаз загорелись янтарно-желтым мерцанием, а под очами набухли венки. — Мне всегда было интересно какая же ты у нас на вкус. — Джози уже чувствует обжигающее дыхание, инстинктивный ужас и дрожь в коленках, однако нечто останавливает Майклсон. — Хотя знаешь, дорогуша… — С этими словами Хоуп разворачивает Зальцман к себе, внимая ужас и обречённость с наслаждением каннибала. Руки трибрида покоятся на худощавых бёдрах Джо, а взгляд горит греховной искушенностью. — я тут подумала, — Хоуп убирает выбившуюся прядь до смерти напуганной Зальцман за ухо, после чего тянется ближе к лицу Джози. — ты можешь мне доставить удовольствие ещё каким-то другим способом перед смертью. А то смерть чрезмерно уж слишком скучное и механическое явление. — С этими словами трибрид впивается в губы несчастной с садистическим удовольствием.