душа и четверостишия (сборник)

Всё не прошёл тот сладкий миг, что даровал мне озарение. И нету ни в одной из книг такого яркого спасения, как то, что дал мне этот мир, когда признал я его чрево как лучшее из всех квартир, как сон, спокойный и без гнева. На бога дикого смотрел, только не вниз, как он, — а выше, туда, где ливень меня грел и бережно держали крыши. Леса артерий и сердец шептали, спящему на соснах, а снег, душевный как отец, пел колыбельные о вёснах, о тех порах, когда мы все придём к тому, что мне досталось. И чтобы небо в грязной тьме, храня нас, больше не скрывалось. Чтоб млечный путь сиял, как глаз, смотря с любовью к всем, и холод дарил, как средство от проказ, как в времена, когда был молод. Я так хочу, когда умру, запечатлеть все свои чувства, чтоб кто-то, вставши поутру, вдруг захотел творить искусство. Я видел небо, видел кровь и поле радостных ромашек, а ты и дальше жизнь готовь говеть в кишках пятиэтажек. И дальше ты не продолжай всё воскресать - не хватит мочи. Себя ты снова проклинай куплетами "Спокойной ночи", а я же буду далеко от твоего родного хлева. Как эта ночь, пройдя легко, вопрос задаст родным: «Ну, где вы?» И я скажу: «Я здесь, я мыслю!», ты — промолчишь и не ответишь, ведь ты — всего лишь плоть и числа, и прав лишь только когда бредишь. А я не брежу, я — не раб, хоть и меня никто не слышит; услышат, когда станешь прав, или кто-то другой напишет.