душа и четверостишия (сборник)

Я не помню, когда родился, помню только, когда зачали. Помню, как я тогда умылся в водах чрева, в крови — в начале. Пуповина слала мне грёзы о событиях, что были раньше — и пока что от сплина слёзы не настигли — то будет дальше, когда вылезу и закроюсь постепенно, с годами тлея, если сразу, зайдя, не усвоюсь, и останется груз на шее – прошлой мудрости бич-плацента. С летом бабушки довоенным, лимонад где был без процента, где в избе запах был бесценный, вроде как я тогда уж помню, но забуду когда-нибудь скоро, как пойду в руках с вероломно ярким, желчным букетом в школу. И тогда же сотрутся гены, и уйдёт поколение рубашек, как уходят по рельсам Гены, унося на плечах Чебурашек. И тогда удалится мама с выпускного в красивом платье, и тогда я забуду драму – жизнь поэта, кричащего: «Нате!»: он пылится, стоя на полке шкафа, что смастерил мой дядя и отца в красно-белой футболке, что её марал и не гладил. Я взрослеть буду долго, нудно, измываясь душой над телом, мама этого безрассудно меня делая, так хотела? Забьюсь лучше к корням, как в матку, и забуду лишь своё имя, и не будет мне жизнь столь гадкой. Я вернусь к тебе, ностальгия!