душа и четверостишия (сборник)

I. В унылом эфире покоясь, под радио звонкий напев, меня раздавил поезд, с трудом подавляя гнев. Стояло сухое лето, за лесом тлел лесоповал, я бегал за ветром где-то и где-то случайно упал. Он ржавый был и ворчливый, машинист был почти подстать. А я, как дитя, сопливый, просил его не ворчать. Он был как июль, сопревший. я — свеж, как зубная нить. Он подходил озверевше. Я просил его не давить. Может, я не так сделал что-то, и прощенья не будет впредь. Может, эдакого урода — под колёсами лишь терпеть... Снова не сшить телогрейку и рваный рукав руки, снова не склеить брыжейкой размазанные кишки. Лучше бы не было вовсе такого тупого меня. Он меня наказал по-отцовски и уехал, мотором звеня. Ушла без идеи повесть. Ушёл ветер с дымом вдаль. Меня раздавил поезд. Шлагбаум перекрыл гештальт. ... II. Я долго о прошлом думал, раскиданный по путям: не слушал сквозного шума, не верил чужим смертям... Когда уходил из тела, изрезанного в рагу, подумать сознание хотело о ненависти к врагу. И будто в бреду напрасном поехал по рельсам вдоль, любуясь закатом красным, держа в уме хруст и боль. Деревня смеялась смехом, огнём где-то лес горел... Колёсами переехал ещё кучу лишних тел. Истратилось зло слепое, как живость в останках моих. Меня раздавил поезд. И я раздавлю других.