Всего лишь сон

      Мальчишка слушал, склонив голову набок. Когда песня окончилась, он смущённо улыбнулся.       — Красиво. Но это грустная песня.       — Того, о ком поётся, сейчас нет со мной, потому и грустная, — ответил Арагорн.       И понял, что соврал. Это был Боромир. Не иллюзия, не воспоминание, отретушированное тёмными чарами. Это он сам. Та его часть, что всегда жива, неподвластна никакой тьме, её не могут ранить потери и войны, страх и отчаяние — он ничего этого не знает. Ещё жив наместник Эктелион, его дед, отец умеет улыбаться без печали во взгляде, мать ласкает его по вечерам и поёт колыбельные, и уже есть младший брат. Вероятно, только это краткое время Боромир мог назвать счастьем. Потом была только война.       Арагорну безумно хотелось прижать к себе этого мальчишку, заключить в объятия и больше никогда не отпускать. Спрятать его от Саурона, что рыскает тут, защитить его. Но в защите он не нуждается. Оружие Саурона — точнее, той тени, что от него осталась — только страх и отчаяние, а их нельзя внушить просто так тому, кто никогда этого не знал. Арагорн очень ясно представил себе, как Саурон показывает ребёнку могилу его матери, сгорающего заживо отца, умирающего брата — а тот в ответ топает ножкой, упрямо вскидывает подбородок и заявляет, что так не бывает. И весь морок рассеивается пеплом на ветру. Потому что так действительно не бывает — в мире этого ребёнка. Смерти нет. И какое же счастье, что спустя почти сорок лет войны и горьких потерь, этот ребёнок жив.       — Эй, я тебя знаю! — вдруг воскликнул мальчишка, всё ещё внимательно разглядывавший Арагорна. — Ты же Торонгил, друг моего деда!       — Да, так и есть, — улыбнулся Арагорн. Он наконец справился с комом в горле, протянул руку, и юный наследник наместников, чуть смутившись, сделал шаг вперёд и вложил в его ладонь свою руку. — Скажи, тебя не просили, случайно, что-то передать мне?       — Как ты узнал? — мальчишка нахмурился. — Не просили. Но я нашёл это, — он принялся шарить по карманам и выудил откуда-то обрывок какой-то кожи с тисненым рисунком. Арагорн узнал один из пары наручей Боромира. Их он отдал Арагорну, когда тот уходил на Тропу Мёртвых.       На обратной стороне обрывка было чем-то острым нацарапано «Арагорну от Боромира».       — Это ведь твоё имя? Дед сказал, что твоё, но его пока не стоит произносить, — шёпотом сказал мальчик. — И моё имя, но я такого не писал.       — А где ты нашёл это? — Арагорн понял, что ухватил какую-то важную нить. В мире мыслей и снов не бывает ничего случайного; совершенно точно, Боромир прислал подсказку.       — В кресле отца в зале совета. Наверно, выпало у него из кармана. Но он очень сердится, когда слышит о тебе от дедушки, я решил не отдавать эту … штуку.       — И правильно сделал, — Арагорн потрепал мягкие кудри, мальчишка улыбнулся. Все, кто говорил, будто он тень своего отца, плохо знали этого мальчишку, он очень рано учился принимать собственные решения. И спина его часто знала розги.       — А знаешь ли ты, где мог достать твой отец такую шутку с именем, которое ему не нравится?       Мальчишка всерьёз задумался. Арагорн наблюдал за работой мысли, отражённой живым подвижным лицом, и размышлял о том, как этот ребёнок местами напоминает выдумщика Перегрина Тука. Видимо, живой ребёнок глубоко в душе и сделал Боромира добрым другом молодых хоббитов, особенно самого юного.       — Отец иногда ходит в подземелья по вечерам и всегда возвращается в дурном настроении, вот, — сказал наконец мальчик. — Он ходит в темницы, на нижние ярусы. А вечером как то был приём после его…прогулки. И тогда я нашёл эту вещь.       — Темницы, значит, — протянул Арагорн. — Можешь проводить меня?       — Я не знаю, куда он ходит точно, эти подземелья… — юный Боромир нахмурился, оборвал фразу. Ему всего шесть лет, а сказать «мне страшно» он уже отказывается. — Но уже вечер, отец уходит в это время. Идём!       Он потянул Арагорна за собой, и вместе они спустились с утёса к Белому Древу. А там Арагорн был вынужден спрятаться. Что-то ему подсказывало, что тот Денетор, что вышел из ворот Дома Наместников, не был воспоминанием Боромира и частью его самого. Слишком яркими казались черты, слишком правильными, с флёром той самой магии, которой Саурон приправлял свои ведения и красил марионеток для спектаклей. Юный Боромир тоже юркнул за колонну, глядя на Арагорна. Он тихонько смеялся, прикрывая рот ладошкой, для него началась весёлая игра в следопытов и разведчиков. Мелкими перебежками они с Арагорном последовали за Денетором вглубь переходов, в подвалы под замком.       Но когда начался спуск в подземелья, Арагорн напомнил себе, что весь этот город, каждый камень и каждый переулок, кровавый фонтан и белая собака — не настоящее. Это разум человека, обожжённый болью, и что там таится на дне подземелий, никто уверенно не скажет. Арагорн повернулся к следовавшему за ним по пятам мальчишке.       — Ты не пойдёшь со мной дальше, — сказал он.       — Но мне не страшно! — громким шёпотом возмутился мальчик.       — Послушай, — Арагорн опустился перед мальчишкой на одно колено и заглянул ему в глаза. — Это не место для игр и праздных прогулок. Но однажды ты спустишься в эти подвалы, когда будет очень нужно. И я верю, что ничего из того, что ты там найдёшь, тебя не сломает. Но если станет трудно или всё-таки страшно, позови меня. Я всегда буду рядом.       — Хорошо, обещаю, — мальчишка кивнул, принимая очень серьёзный вид.       — Обещать ничего не нужно, обещание ты уже сдержал, — Арагорн взглянул на обрывок наруча в своей руке. Потом притянул к себе мальчишку и поцеловал высокий белый лоб. — Иди к себе. Твой отец скоро вернётся, не хочу, чтобы он рассердился.       Когда торопливые шаги стихли и Арагорн остался один, он снял со стены факел и ступил на узкую винтовую лестницу, штопором вгрызающуюся в скалу. Из чёрной глубины подземелья пахнуло плесенью и холодом. Где-то там таится вся тьма человеческой души. Страхи, сомнения, всё, за что человек сам себя стыдит, а порой ненавидит. Здесь хранится всё, что когда-то причинило боль. Горький осадок всегда есть на дне бутылки, даже у самого лучшего вина. А в самом светлом и крохотном домике недалёкого человека, кто, как ему кажется, знает всё о любом из углов, — и в таком доме есть паутина между стропилами, тараканы за печкой и крысы в подполе. А если человек — не хижина в три сажени без чердака, а целый город с предместьями, замком и девятью рядами стен? «Сложный человек» говорят про таких. В глубоких подвалах хранится часть этой «сложности». Такие подвалы могут быть невероятно глубоки, тем глубже, чем величественнее то, что над ними. Но если хозяин любит свежий воздух, не спускается в подвалы слишком часто и вешает на ворота крепкие замки, то сможет назвать себя счастливым человеком.       Это действительно был лабиринт. Разные уровни, лестницы, переходы, неожиданные спуски и крутые подъёмы, развилки, тупики. Множество крепко запертых дверей, ещё больше распахнутых. До слуха Арагорна то и дело доносились голоса из-за этих дверей, ему чудились обрывки разговоров, иногда ругань, крики или плачь. А по стенам вслед свету бежали тени, Арагорну не принадлежавшие, и у этих теней и силуэтов были собственные глаза.       Арагорн понял, что забрался уже очень глубоко, когда за очередным поворотом его ждал не каменный мешок тупика, а клочок лесной опушки, теряющийся в вечернем тумане, костёр, роханские знамёна, и две тени, ведущие беседу. Говорили они голосами Хальбарада и самого Арагорна.       — Видел, как у него стояло, когда ты его раздевал?       — Видел. Мерзкое зрелище. Я подозревал.       Голоса были полны презрения, и Арагорн вдруг вспомнил — резко, будто молния сверкнула — утро после привала, когда он перевязывал Боромиру раны и убаюкивал его эльфийскими песнями. А тот, проснувшись по утру, пришёл в ужас, увидев себя раздетым. Вот чего он боялся! Что его тяга к Арагорну окажется слишком очевидна, но не взаимна. И этот страх жив до сих пор, несмотря на год в любви и доверии. Или, что вероятнее, воскрешён рукой Саурона, глумящегося над старыми сомнениями своего врага.       Арагорн крепче перехватил древко факела и пошёл дальше, петлял по коридорам, стараясь не смотреть по сторонам. Каждая из туманных тёмных картин, открывавшихся ему, рождала новое озарение, знание о том, что Боромира гложет, что ему снится в тех самых снах, после которых он просыпается злым и ищет меч. Но подсматривать тайком, копаться в беззащитном, растерзанном разуме Арагорн не хотел. У них будет время, годы на то, чтобы узнать друг о друге всё. Но не так.       Но иной раз зажмуриться или отвернуться Арагорн просто не успевал. Новые видения поджидали его в самых неожиданных поворотах, выскакивали навстречу из темноты, не боясь света огня. То и дело попадались мёртвыми те, кто наяву был жив. Распятый, пригвождённый к каменной стене Леголас. Гимли, изрубленный орочьими топорами над могилой Балина. Два маленьких хрупких скелета, орками обглоданных. И было очень много мёртвых из тех, кто действительно погиб. Их лица Боромир помнил гораздо лучше, чем живых, все эти люди лежали в коридорах, каждый из них умирал снова и снова на глазах Боромира, когда он прошёл этим путём. А ещё краем глаза Арагорн увидел плаху на фоне Белого Древа и голову наместника Денетора — другого, почти настоящего — надетую на пику ворот башни Эктелиона. Арагорн был уверен, что в этом кошмаре наместника к смерти приговорил вернувшийся в Гондор король, а может сам и казнил на глазах у его сына. Словно насмехаясь, эхо ещё повторяло мольбы Боромира за отца.       Свернув на очередной развилке, Арагорн оказался среди деревьев и руин в лесу у Амон Хэн.       Фродо он увидел сразу. Маленький хоббит лежал в прошлогодней листве, обратив к небу белое лицо. Здесь был день, из-за облаков пробивалось солнце, но Фродо не видел неба. Взгляд его остановился, навсегда наполнившись ужасом, а на шее расцвели багровые следы широкой длиннопалой ладони, задушившей его.       — Забавно, — сказал Саурон. Он сидел на бревне у головы Фродо, покачивал в воздухе ногой и с ленивым любопытством разглядывал хоббита.       — Мне всегда казалось, что завладение Кольцом должно стать триумфом, но Боромира оно сломало окончательно.       — Ничего этого нет, — сказал Арагорн. Он отвёл взгляд от лица Фродо, с усилием, которое заметил Саурон. — Это только сон.       — Сон всегда реален, пока спишь, — усмехнулся Саурон. — И становится бредом только когда проснёшься. А наш друг спит давно, он уже и не помнит, где его собственные воспоминания, а где моё колдовство. Он ушёл отсюда считая себя убийцей.       — Но всё же ушёл, — сказал Арагорн.       Оставаться спокойным получалось всё труднее. Арагорн смотрел в глаза тому, кто мучил и продолжает истязать самого дорогого ему человека, и боролся с желанием вцепится ему в горло. Саурон снова обрёл силы смеяться и насмехаться, вскидывать голову и смотреть с превосходством. Арагорн несколько раз глубоко вздохнул, успокаивая разум. Нельзя позволить себе гнев и ненависть. Сейчас его разум связан с мыслями Боромира, а ему лишняя боль точно ни к чему. Только покой и уверенность.       Мысли о Боромире сразу придавали сил.       — Чего ты добивался?       Саурон поджал губы и покачал головой, предлагая сыграть в угадайку. Всё ещё мнил себя непостижимым. Но тьма, напрочь лишённая света, лишена граней, рельефа, рисунка и даже толики загадочности. Арагорн ответил за него.       — Ты не можешь его убить. Этот соперник тебе не по силам. Поэтому ты решил сделать всё его руками, опрокинуть его в отчаяние, подвести к самоубийству. Показать все пороки, слабости, напомнить все грехи, навешать новых, внушить чувство вины, отнять надежду на искупление. Я прав? У тебя опять ничего не вышло, он прошёл этим лабиринтом. Ты понятия не имеешь, с кем воюешь. Боромир не боится смерти. Только не собственной, и наказанием смерть для него не будет.       — Скажи мне, чего же он боится? — спросил Саурон. И губы его растянулись в жестокой усмешке.       И Арагорн всё понял. В его собственных мыслях раздался звонкий голос прекрасной Эовин. «Я не боюсь ни боли, ни смерти. Только клетки». Она и Боромир — из одной породы. Их влекут песни и легенды, величие, подвиги, высокий смысл. Они заснут спокойно лишь тогда, когда уверены, что принесли свет в этот день, в это мир. Им нет дела до свечей, но привычно зажигать звёзды. И неба бывает мало, не то что земли. Конечно, что ещё кроме вечного мрака может быть страшно.       Арагорн бросился назад по коридору. Лабиринт перестал быть лабиринтом. В конце длинного тёмного коридора без единого факела, чернела дверь, ещё темнее окружающих её теней. За этой дверью — Арагорн был уверен — самый глубокий из склепов, и Боромир там. Оттуда он не вырвется, потому что не хочет. Уверен, что заслужил это, а приговорил его тот, кому он сам вручил корону и право судить.       — Изящное решение, правда? — Саурон словно вытек из темноты и отблесков пламени. Арагорн поднял факел выше, разглядывая дверь. — Что ты там говорил, чего я не знаю? — Саурон рассмеялся зло и торжествующе.       — Я освобожу его       — Пожалуйста. Я даже могу сказать, у кого ключ, но ты, вероятно, и так уже понял. Я хочу быть тут, когда ты откроешь двери, не против? Хочу посмотреть на эту встречу.       Ничего не ответив, Арагорн бросился по коридору назад к выходу. Путь сам ложился под ноги и оказался значительно короче, будто бы подземелье прогоняло гостя.       За стенами замка уже была глубокая ночь. В чёрном небе ни луны, ни звёзд, а вокруг темно, хоть глаз выколи. Арагорн выругался про себя. Искать марионетку Денетора и ключи от склепа становилось сложнее.       — И что там внизу? — спросил голос совсем рядом.       Арагорн был уверен, что на пару седых волос у него стало больше. Юный Боромир вылез из-под каких-то ящиков, накрытых мешковиной. Он сонно тёр глаза, но весь дышал любопытством.       — Я же велел тебе идти в кровать, — вздохнул Арагорн. И заработал взгляд, который мог означать «что ещё ты там мне велел?», а у взрослой версии озвучивался куда менее прилично. — Не важно, я безумно рад, что ты меня не послушал, — Арагорн заключил мальчишку в объятия. И снова сделался серьёзным. — Послушай, мне нужна твоя помощь. У твоего отца есть ключ от одной из камер подземелье. Там заключён человек, которого надо освободить.       — Я знаю, — кивнул мальчик. — Он сделал очень много плохого, его приговорили навсегда. Приказ короля.       — Какого короля? — спросил Арагорн, хитро прищурившись. — У Гондора нет короля.       И в тот же миг Арагорн увидел, как смятение прокрадывается в уверенный взгляд мальчика, как морщится от непонимания личико, вздрагивают бровки. Реальность столкнулась с хитро нарисованным сновидением. И не совпала с ним пазами, мозаика не сложилась и тут же начала сыпаться, как старая штукатурка. Что-то вздрогнуло в недрах крепости, а в стоячем воздухе потянуло прохладным ветром.       — Чшшш, всё хорошо, это не важно, — Арагорн успокаивающе погладил мальчишку по голове. — Не важно, чей приказ. Важно, что он несправедлив. Этого человека оклеветали.       — Правда? — мальчишка шмыгнул носом и быстро взял себя в руки. — Ты не врёшь?       — Не вру. Он очень хороший человек, и спас очень многих людей. Он не заслужил сидеть там в клетке.       — Хорошо, утром мы пойдём к моему отцу…       — Нет, нельзя ждать утра. Ему очень плохо, надо освободить сейчас.       — С ним там плохо обращаются?       — Очень. Его там убивают.       Мальчишка снова шмыгнул носом, стиснул кулачки, сделался очень серьёзным м собранным.       — Жди здесь, — сказал он, и Арагорн услышал знакомые стальные нотки и тень приказа в детском голоске.       Мальчик убежал, Арагорн остался один у стен казематов. Он проматывал в голове все встречи с Сауроном и разговоры, гадая, что же ждёт его за закрытой дверью. Но тревога разбивалась о предвкушение встречи. Как же Арагорн соскучился! Там за дверью Боромир. Не тень его, не воспоминание, не какая-то часть, а он весь, целиком и полностью. Мешанина света и тьмы, кладезь дурных привычек и великих подвигов. Что бы ни сделал с ним Саурон, всё можно исправить. Всё можно исправить, пока он жив.