Авангард

Куски закрашенного маслом холста покрывало пол в комнате. Мольберт опрокинут, по полу течёт цветная вода… Ларри не плачет, нет. Просто сегодня он уничтожил то, над чем так долго работал. Работы, в которые было вложено столько сил, эмоций, любви, стараний. Работы, на которых был изображён лишь один человек. Абстракции, портреты, пейзажи, но на всех них был изображён только Салли Фишер. Никаких ёлок и треугольника там на самом деле не было. Его голос, руки, искореженная шрамом улыбка, характер, любовь автора… Все это было на тех холстах. Было. До сегодняшнего дня. В комнате было на редкость тихо. Не играла музыка, не было слышно хрипловатого и чуть более звонкого смеха, шуток, шелест пакетов от чипсов. Только тихие всхлипы местного обитатели, что сидел на своей кровати поджав ноги. Всё покатилось под откос ещё тогда, когда он только влюбился. Хотя, может это и не любовь вовсе. Может это просто зависимость которую люди по ошибке называют любовью. И ладно если бы так, но объектом симпатий стал парень. Чуть странный, сначала пугающий, но добрый и понимающий. В нем на удивление гармонично мешались грубость и мягкость, тьма и мягкий солнечный свет. Но это солнце отвернулась от него и теперь дарит свои лучи другим. Как это случилось? Увы, ответ на этот вопрос он и сам бы хотел знать. Сал напоминает Ларри тёплые осенние сумерки, ну или же зимние ночи. Что на тех жалких, испачканных краской тряпках на полу? Когда то это было изображение музыки, звучащей из сердца влюбленного юноши, но сейчас лишь мусор. Он ничего не значит, никому не нужен, никому уже не дорог. Примерно так же чувствовал себя и его создатель. Фишер знает про эту влюблённость, но сердцу не прикажешь. Любить по указанию невозможно. Поэтому он и дарит свои чувства не Джонсону, а другому человеку. Салли не видел тех портретов, не видел тех слез. Не наблюдал как художник режет себе пальцы чтобы добавить последние мазки на некоторые из них. Следовательно не знал и про то, что сейчас происходило с его другом. Это и хорошо, потому что тот не очень бы желал видеть эти голубые глаза сейчас… В них отражалось мягкое небо, суровые льды Северного океана, блеск воды на речке в 4 утра… Сейчас он чувствовал себя чужим в этом голубом холодном озере, а ведь когда то каждую ночь мечтал нырнуть туда снова. Сегодня Ларри узнал про то, что у объекта его симпатии появился спутник жизни. И самое печальное, что это был не он. Уже час он просто вот так сидит и молчит. До этого слезы текли градом из тёмных очей, руки разрывали свои собственные творения, душа рвалась вместе с тканью. Ларри чувствует как потихоньку проходит боль в голове, прочищается нос после истерики, но внутри все прошло ещё во время неё. Абсолютно все. Сейчас он не чувствовал ни радости, ни грусти, ни обиды. Лишь странное удовлетворение внешним видом своей комнаты и созданным в ней бардаком. Если бы мама сейчас зашла в комнату, то она была бы в шоке. Может, стоило ей рассказать, а не избивать душу бездушному изображению собственных бредней? Все равно уже поздно. Да, это очень болезненное известие, но временное. Ларри уберёт комнату, поставит на место мольберт, на него новый холст с подрамником. Поймет что у них не было возможности встречаться, подумает что так даже лучше. Смирится, забудет, повзрослеет. А потом, спустя несколько месяцев нарисует его снова. Снова окунется с головой в это состояние, со слезами будет оттягивать вверх пряди на затылке и мочить солью футболку. В его комнате слишком много воспоминаний. Со временем его грусть пройдёт, но память все-таки останется. Как бы ни было грустно сейчас, потом оно забудется. Время неумолимо и вечно. Оно беспощадно перетирает в песок даже самые большие переживания, и наши проблемы становятся мелочами спустя годы, а потом и вовсе забываются. Но, несмотря на это, даже из глубокого детства в памяти остаются ощущения. Цвета, звуки, касания, ощущения. Может быть он будет вспоминать голос своего синеволосого мальчика уже с улыбкой, будучи взрослым и зрелым мужчиной. А может и не доживёт до этого возраста, кто знает.?