Под Рождество

Мацури любит синяки на её ногах. Даже больше стонов. Больше, чем тянуть за волосы или царапать и без того покрасневшую кожу. Харуми любит грубость её нежных рук. Когда она заставляет опускаться на твёрдый пол, на колени, без прелюдий. Когда хватает запястья, чтобы связать жёсткой верёвкой или застегнуть на них металлические наручники. Когда с силой впивается в ягодицы, порой оставляя след от ногтей, и властно тянет к себе податливое тело... На самом деле, это низ доминирует над верхом. А последний может и не догадываться о таком. Однако, чувства разрушают данное правило. И партнёры становятся равны. Скоро — двадцать девятого декабря — будет их шестая годовщина. Они с недавних пор живут вместе, на съёмной квартире. Маленькой, зато своей, и расположение у неё удобное — до работы и универа рукой подать, а рядом есть всё необходимое. Почти центр Токио, как-никак. Дома всегда почти ходят голые, будучи вдвоём. Разве что с похолоданием надевают парные носки. Их достаточно, чтобы не мёрзнуть зимой — очень тепло здесь, жарко даже порой, и есть котацу, за которым они также сидят без одежды: с едой, домашкой и проверкой тетрадей, играя во что-либо и просто отдыхая. Двадцать четвёртого на них надеты лишь те самые тёплые носки и одинаковые красные шапочки с белыми помпонами. В таком виде можно было бы провести и последующую ночь, если бы не сёстры Аихара, которые должны придти к одиннадцати для совместного празднования Рождества. Сейчас почти десять, и Харуми разбирает одежду на кровати, которую несколькими минутами ранее набросала туда из комода. Рядом Мацури распутывает гирлянду. Отдалённо, с кухни, слышится музыка из старой колонки. Справляется девушка быстро и удовлетворённо ударяет ладони друг о дружку, а затем вставляет вилку в розетку возле постели. Гаснет основной свет, и она оборачивается к замершей в несколько удивлённом непонимании Танигучи. Изгибы её тела виднеются темноватым силуэтом в фиолетовом неоне, и Мидзусаве тут же хочется к ним прикоснуться. Они видели друг друга чертовски часто и чертовски много, но у обеих бабочки в животе просыпаются и под рёбра взлетают как в первый раз, крыльями в груди хлопают быстро и гулко, стоит моменту стать интимным. Харуми кофту к себе прижимает и наблюдает за Мацури с любопытством, пока та подходит к ней нарочито медленно и закидывает руки на широкие плечи, обнимает за шею, не отпуская конец гирлянды. — ... У нас мало времени, — предупреждающе шепчет Танигучи перед поцелуем — остановить пытается таким образом, но не сильно хочет этого, по правде говоря. Поэтому и не получается. Мидзусаве на носочках приподниматься приходится — привычное дело. Она берёт инициативу на себя, целует тягуче-неспешно. Контролирует. Кофта падает на пол, ладони побольше ложаться на оголённую талию, и младшая кусаться начинает, когда старшая углубляет поцелуй. Харуми бранит себя за то, что не может ей отказать даже в такой ситуации, устоять перед ней опять не в силах, и с восторженным остервенением впивается зубами в кожу на её шее, втягивает, доставляя болезненное наслаждение и вслушиваясь в тихое шипение, пока пальцы с длинными ноготками путаются в каштановых волосах. Контраста в их постели немало: и соревнование некое устраивают будто, победить друг друга стремятся, и дотрагиваются трепетно-бережливо, с очаровательной осторожностью, словно к чему-то священному прикасаются, хрупкому очень. Такова их любовь. И не только в сексе: их отношения, их чувства в принципе такие. Разные, противоречивые, но сильные до безумия и нерушимые, бесконечные, необъятные. Сознание обеих почти опустошается, мутнеет знакомо, и Танигучи ладонями к чужой пояснице скользит, опускается к заднице, чтобы сжать её грубовато и прижать к себе ближе Мидзусаву. Та в долгу не остаётся: спину царапает и одаривает поцелуем кусачим, а затем на плечи давит, требуя опуститься на пол. Старшая слушается незамедлительно, коленями в твёрдый ковролин упирается и смотрит выжидающе снизу вверх, ощущая ладонь на макушке. — Мацури... — возразить пытается, но чужая рука на её затылок перемещается и давит: — Тихо, — звучит строго-снисходильно. Мацури ухмыляется в предвкушении и холодно смотрит с любовью, садится на кровать, ноги шире расставляет. Харуми сдаётся: закрывает глаза, позволяет завязать их быстро вынутой из-под подушки чёрной лентой, и послушно припадает ртом к половым губам, тут же раздвигает их кончиком языка, смакует знакомый вкус. Мидзусава выдыхает шумно, гладит её по голове и отмечает мгновенную приятную дрожь в собственном теле, сопровождённую волной мурашек — они знают верные точки друг друга, как свои пять пальцев. Знают друг друга, как свои пять пальцев. В абсолютном совершенстве. Принадлежат друг другу от и до. Целиком и полностью. Не описать словами это безудержное восхищение. Не описать словами этот дикий страх. Танигучи находит клитор и сосредотачивает на нём слабое давление, краткие мазки языком — вверх-вниз, не иначе. Постанывания улавливает — ускоряется постепенно. Поглаживает ноги, охваченные небольшой тряской — «так мило». Чувствует, как её голову прижимают теснее, дышать практически не позволяя — и средний палец внутрь вводит аккуратно, почти улыбаясь от щекотной радости-воодушевления, что вспыхивает в груди в тот момент, когда Мидзусава тихонько вскрикивает и откидывается назад, на спину ложась. Одного ей вполне достаточно — внутри так тесно, несмотря на обилие влаги, которую старшая слизывает с удовольствием со своей кисти и подрагивающих бёдер, толкается неторопливо, плавно, как Мацури любит. Шапочки спадают с них одновременно. Младшая стонет тихо-тихо, жмурится и вспоминает, что их первый раз тоже был перед наступлением Рождества. Только куда более неловкий и чуть-чуть больнее. Но такой же нереальный, правильный — казалось, что Харуми изначально знала, как с ней обращаться. Или уже тогда они видели друг друга насквозь, так ясно, что хватало единственного, заметного едва ли движения или звука, чтобы понять, что делать. Они всегда были очень близки, почти чересчур, душевно и физически, но умудрялись сближаться ещё больше, от чего связь их становилась невероятнее и страшнее с годами; важнейшей частью их жизней, жизненно необходимой, которую заменить нельзя ничем. Они понятия не имеют, как смогут когда-нибудь друг без друга. И смогут ли вообще. Допускать даже мысли о конце не хотелось и не хочется — каждая случайно возникшая вызывает чистейший ужас. Но подкрепляет и без того незыблемые чувства. Сплетённые вместе, словно молодые стволы деревьев, сросшиеся со временем, ставшие чем-то единым, чем-то, что больше нельзя разрывать ни в коем случае, иначе исход будет невообразимо тяжёлым и глубоко травмирующим, а может и вовсе непереносимым. Летальным... Мидзусава кончает чуть ли не беззвучно, в каштановых волосах пальцами запутавшись в очередной раз, и, пока она крупно дрожит, Танигучи замедляется и расцеловывает низ её живота, даря ощущение поддержки и надёжности. Каждый раз неизменно трогательно, настолько, что сердце сжимается — они любят друг друга так сильно, слишком сильно. Во власти своей любви находятся, не контролируя её и не пытаясь даже сделать этого, ибо бушует она не стихая ничуть, не сбавляя неодолимой мощи. Нескончаема эта любовь, вечна. В себя Мацури приходит довольно скоро, как и всегда — тогда Харуми поднимается к ней наощупь с осторожностью, умело держа равновесие, чтобы почувствовать её улыбку в ленивом поцелуе. А потом ещё в одном. И ещё в нескольких. Сколько бы их не было, обеим почему-то всегда мало. Хочется ещё, ещё и ещё... Аж до потери сознания, снова и снова, каждый день, из года в год — никогда не надоедает, не тускнеют ни эмоции, ни ощущения. На Титанике эти двое безо всяких сомнений доживали бы свои последние минуты в отчаянной страсти и обречённой нежности, не отпуская друг друга ни за что, ни на мгновение. Вместе оставались бы во что бы то ни стало, не теряли бы ни секунды. Рядом, близко-близко, тесно-тесно, и до самого конца... Лишь когда дыхания их в норму приходят, Мидзусава с безупречной внезапностью разрывает поцелуй болючим укусом и шепчет неоспоримо-требовательно прямо в покрасневшие губы: — Встань.