Под Рождество

— Встань. Танигучи теряется от неожиданности перемен и яркого контраста. Знает, что получает сейчас жаждущий и по-учительски терпеливый взгляд из-под прикрытых век — необходимо подчиниться. Она даёт другим рукам затянуть спадающую повязку на глазах потуже и перестаёт дышать в момент, когда согревшиеся ладони ложатся на её щёки, а такие же измученные, как и у неё самой губы оставляют своё мимолётное касание на её губах. Мидзусава хихикает и откидывает голову назад, на постель, не давая украсть второго поцелуя, на широкие плечи давит — напоминает приказ. Старшая сглатывает невольно — ей известно, что будет дальше. Ей хочется зацеловать Мацури, но ослушаться она не смеет, поэтому решает, что сделает это позже, а сейчас лёгкими быстрыми чмоками опустится вниз. Младшая в свою очередь приподнимается, ощущая уста между грудями, наблюдает, как они ласкают её живот почти невесомо, от щекотки вздрагивает, когда касаются левого бедра, садится после последнего над лодыжкой и ухмыляется вновь, глядя на то, как Харуми обратно на пол возвращается и встаёт на колени. Ждёт. Мидзусава протягивает к ней руку словно в замедленной съёмке, ладонью снова на щеке порозовевшей укладывает, пальцем большим поглаживает по кругу раз, второй, третий, а затем подушечкой дотрагивается до приоткрытых в готовности губ и беспрепятственно проникает в рот, шире его открывает, намокает от мягкого языка, который одаривает его приветственными касаниями. Девушка следит за происходящим неотрывно, заворожённая абсолютным послушанием, с минуту где-то, по истечению которой пальцем скользит от уголка губ вниз, влажный след оставляя, достигает конца подбородка и подхватывает его с помощью указательного, удерживает, тянет чуть вперёд и в этот же момент наклоняется, целует несколько жёстко, с напускной агрессией, и сразу слышит заглушённое мычание. Таковы желания Танигучи. Ей нравится, когда младшая терзает её уста до крови, но ещё больше нравится то, как она припадает к шее ненадолго, чтобы за полдесятка багровых отметин получить вдвое больше полноценных, пусть и тихих стонов, вызванных такой приятной, возбуждающей болью. Мацури заканчивает долгим и крупным засосом с правой стороны и ловко успевает проскользнуть к тумбочке прежде, чем измученная Харуми утыкается лбом в постель и ловит в своём затуманенном разуме мысль о том, что ей опять придётся носить водолазки да тоненькие шарфики на работу, чтобы не давать ученицам и ученикам почву для гадких слухов и подростковых фантазий. Свежие пятнышки пульсируют ощутимо, и она уверена, что это продлится минимум три дня, прежде чем они начнут пропадать. В принципе, нормально, пока воротник не надоедает так, что хочется его оторвать, покромсать, растоптать и сжечь, забивая на все правила школы... Но такого, к счастью, не происходило, ведь Мидзусава следит за тем, чтобы время от времени синяки на шее её девушки отсутствовали полностью, дабы та не ограничивала себя в выборе одежды для выхода на работу. Из обрывочных, и без того ускользающих размышлений Танигучи вырывает хватка на обоих запястьях, которые, не церемонясь, заводят над головой. Вокруг них тут же умело обвязывают гирлянду, затягивают надёжно и крепко, проверяют — лучше, чем ожидалось. Харуми чувствует, как фиолетовые лампочки впиваются ей в кожу, а провода стягивают до красноты, удерживают её руки связанными без возможности самостоятельно выпутаться. Идеально. Она выдыхает с предвкушением, когда Мацури заставляет её приподняться и грубым толчком лечь грудью на кровать. Последнее ожидание всегда кажется старшей невероятно длинным. Она покусывает и так искусанные губы в нетерпении, наполовину обездвиженная и что-либо видеть неспособная, возбуждённая донельзя и отчаянно ждущая Мидзусаву, которая находится буквально в шаге от неё и, регулируя ремешки в районе паха, глядит с былым вожделением на колени, что упираются в достаточно твёрдый пол, на округлые ягодицы и манящие бёдра, между которыми уже собралось приличное количество ароматной влаги, чьи капельки готовы вот-вот скатиться но гладкой коже, на немного изогнутую спину и связанные руки в фиолетовом свечении, на каштановые волосы в чуть растрёпанном высоком хвостике и пышную грудь, прижатую к постели. Танигучи по ковролину елозит немножко в далеко не слабом желании, зад приподнимает невольно и ноги как можно теснее сжать пытается, чтобы почувствовать хоть что-нибудь, пока младшая снова рассматривает её всю и выдавливает нужное количество новой смазки в ладонь. Вкусно пахнет карамелью — украсть её в сексшопе около месяца назад было заданием для Мацури в игре «правда или действие». С ним она, как и со множеством других вещей, справилась превосходно. И Харуми не сомневается: сейчас ей вновь крышу снесёт от этого превосходства. — Мацури... — зовёт она жалобно, не в силах ждать дольше. Мидзусава не отвечает — подкрадывается к ней сзади незамеченной, встаёт также на колени и одной рукой растирает прозрачную массу по чёрному фаллосу. — Мацури, ты где? — хнычет старшая, и в следующее же мгновение охает и вздрагивает от неожиданности — получает неслабый шлепок ладонью. Звонкий. Долгожданный. — Я разрешала тебе говорить? — выражает недовольство Мацури и шлёпает её второй раз, а затем сжимает до покраснения и притягивает к себе так, чтобы конец игрушки упёрся в намокшую вульву. Харуми рефлекторно двигается назад, но младшая делает то же самое — уклоняется. — Прости... — совсем уж несчастно извиняется Танигучи и возвращается в указанное положение, стараясь не ёрзать. Мидзусава ухмыляться продолжает и поощрительно поглаживает по спине, царапая её и спускаясь ноготками к мягким ягодицам, оставляя на них всё больше красно-розовых линий и пятен. Харуми прячет лицо в одеяле и с трудом сдерживается, когда чёрная резина вновь соприкасается с ней. Мацури начинает тереться почти сразу, размеренно, медлительно даже, а Харуми чуть ли не поскуливает в тёмную ткань и сжимает связанные руки в кулаки. — Мацури, пожалуйста... — просит. Но младшая слов не разбирает: — Что? — переспрашивает она после пары новых царапин. Танигучи приходится голову в бок повернуть, демонстрируя тем самым более растрепавшуюся причёску и брови, что домиком хмурятся на очаровательном лице; неон скрывает румянец, освещает фиолетовым. — Пожалуйста... — повторяет она, и голос подводит её. — Пожалуйста, что? — Мидзусава одной рукой направляет фаллос в нужном направлении и дразнится, надавливая, но не входя. Девушку охватывает небольшая дрожь, и она намекающе подаётся навстречу игрушке: — Можно? Но та снова от неё ускользает, вызывая раздосадованное шипение. Ухмылка Мацури становится ещё шире, когда она возвращает скользящие движения и получает на них такой же отклик. Обе знают, что старшая сейчас в её власти. Каждая её клеточка принадлежит младшей, и от осознания этого у обеих тянет в пояснице восхитительно сладко, а бабочки в животах пуще прежнего с ума сходят. — Скажи мне, чего ты хочешь. Попроси хорошенько, — требует Мидзусава и давит ногтями на кожу сильнее, концом оказывается внутри и тут же исчезает. Это становится последней каплей: Танигучи старается повысить голос, но от мучительного воздержания он подрагивает: — Я хочу, чтобы ты меня трахнула! — ...Хочешь, чтобы я трахнула тебя? — передразнивает Мацури с усмешкой, и, накручивая каштановые волосы на кулак, аккуратно толкается вперёд — с лёгкостью входит примерно на половину. Харуми как мартовская кошка изгибается и стонет звонко-протяжно, тут же рефлекторно вбирая в себя оставшуюся длину. И теперь уже препятствующих дразнений не встречает — одной рукой её тянут за пряди, заставляя поднять и чуть запрокинуть голову, а другой в задницу впиваются. Возможно, останутся синяки, которые о себе напоминать будут, побаливая, пока не пройдут, освобождая место для новых. Помимо засосов на шее, это было второй и последней рождаемой в постели проблемой для шатенки в повседневной жизни. Последствия она приняла без сожалений — потрясающий секс с потрясающей девушкой, взаимно влюблённой в тебя по уши, стоил того. Бесспорно. Мидзусава толкнулась первый раз, плавно и медленно — надо дать привыкнуть. А затем также второй, третий и четвёртый, удерживая старшую за хвостик и то щипая-царапая, то нежно сжимая и поглаживая округлые ягодицы и изящную спину перед собой. Между тихими полустонами Танигучи подумала, что на лице её девушки сейчас наверняка неповторимая улыбка-ухмылка, а игривый взгляд искрится безмерной любовью. Дуэтом абсолютной власти и беспрекословной покорности. Одновременно. Завороженно настолько, что мир сужается до этой комнаты, их общей спальни и этой кровати, их общей постели. Одной на двоих. Последующие движения более резкими и глубокими становятся, ускоряются постепенно. Светловолосая тоже начинает ртом дышать, и звуки, срывающиеся с их губ, создают мелодию, являющуюся единственным, что до покрасневших ушей доносится. За исключением музыки с кухни, хотя и незаметной практически теперь. Повязка развязывается немного, но лишь настолько, что можно увидеть не больше мелькающей в заданном ритме ткани смятых простыней и подушек. Однако глаза Харуми в блаженстве зажмурены, и она приоткрывает их на секунду-другую только тогда, когда дыхание перехватывает примерно настолько же от того, как Мацури периодически входит с особой силой, тем самым ощущения до максимума возводя и взрывая их каким-то неземным удовольствием в каждой клеточке. От этого старшей кажется смутно, что она всерьёз может потерять сознание. Но этого не происходит, как и не происходило до этого. Запястья затекают и будто бы горят от стискивающей их гирлянды и множества фиолетовых лампочек, но для шатенки это не критично совсем, не отвлекает совершенно, как и деревенеющие от напряжения мышцы, даже когда усталость движения затрудняет, вынуждая делать небольшие передышки, чтобы быстро поднабраться сил и отдышаться. В такие моменты Танигучи всем телом расслабляется, а младшая, оставаясь внутри неподвижно, сверху ложится и обмякает так, чтобы не слишком давить своим весом. Последняя как-то прикинула, что в таком положении они находятся не больше минуты обычно, и тогда же попыталась понять: кто дышит громче? Пришёл ответ достаточно скоро: она. А после него последовал новый вопрос, не разрешённый ещё — неясно было, кому принадлежит частый стук сердца, который вибрацией в районе груди светловолосой отзывается. Вслушиваться в их хаотично противоположные дыхания и редкие протяжные-негромкие звуки, несущие в себе полуудовлетворение, усталость и некое веселье (которое добавляет почти удающиеся смешки). А распознав необходимое, сосредоточиться на сердцебиении, поражающем тело удар за ударом, как слабенький ток. Всё это вошло в привычку, сделалось подобием традиции для Мацури около полугода назад. И с тех пор совершалась при соответствующих обстоятельствах. Без упущения возможности. Сейчас, по истечению знакомой около-минуты, Мидзусава как-то лениво приподнимается, перед этим обязательно шепнув на ушко признание в любви и чмокнув-прикусив его. Не обращая ни капли внимания на влагу-липкость кожи, она оставляет лёгкие краткие поцелуи на шее и плечах, ведёт пьяный след из отпечатков своих губ по лопаткам и дальше, слева направо и справа налево, неразборчиво выделяя позвонок то тут, то там; кривыми линиями-зигзагами опускаясь к пояснице одновременно с цветными ноготками, скользящими по бокам. Харуми посмеивается, потому что ей щекотно немного, и, кажется, чувствует улыбку Мацури, когда уста той соприкасаются с её ягодицами снова, снова и снова. И заканчивают, вероятно, после того, как каждый сантиметр покрасневшей кожи покроют. Лишь тогда светловолосая поднимается окончательно и звонко шлёпает ладонью то место, которое только что целовала, и возвращается в необходимую позицию, укладывая ладони на изгибах тонкой талии по обе стороны. Старшая ахает от внезапности и поворачивает голову, оглядываясь назад и вверх, из-за чего повязка сползает куда-то на макушку. Встречаются взгляды. Танигучи убеждается в своём предположении, а потом обе отмечают не впервые, что человек перед ней — самое прекрасное в мире. В их и во всём. Это аксиома. Второй перерыв, как и первый, пару-тройку минут занимает, и их — неизменно — вполне достаточно, чтобы вернуться в строй и не дать возбуждению отступить, а ощущениям иссякнуть. Вообще, в них просыпается какое-то второе дыхание каждый раз, когда дело доходит до секса. Или до того, чтобы сделать что-либо друг для друга... Но сейчас речь не о том. Иногда думая об этом, они повторяли себе, что их связь — нечто совершенное, волшебное, настолько всепоглощающее и мощное, несокрушимое, что просто-напросто неописуемо; а они друг для друга — всё, сама жизнь. Такие размышления забирали их из реальности, а по возвращению обе находили себя с полуулыбкой — минимум, и реже — напуганными. — Готова? — заботливо спрашивает Мидзусава и вместе с тем игриво-лукавой делается, создавая тот самый бессмертный контраст. Шатенке выпадает мгновение, чтобы восхититься им вновь — в следующее фалос начинает медленно-медленно скользить внутри неё назад, чтобы выйти практически целиком и тут же толкнуться вперёд уже более скоро и резко, потому что Харуми отвечает «да» голосом, дрогнувшим от действий Мацури. Старшая отворачивается и жмурится сначала, но вскоре поудобнее встаёт и самостоятельно на игрушку насаживается. Младшая распознаёт сигнал сразу же, потому что они знаю друг друга чертовски хорошо и лучше даже, и покрепче хватается, чтобы набрать необходимый темп. Чувствуется, что рывок последний, и это оказывается действительно так — менее десяти минут хвататет. Танигучи кончает ярко и, дрожа как осиновый лист, на постель валится, а Мидзусава — на неё, совсем как в их перерывы. Обе скорее дыхание в норму привести стараются, особенно светловолосая, ведь надо освободить руки из плена гирлянды. Однако не успевают девушки в себя толком придти — в дверь звонят, а при взгляде на часы, стоящие на прикроватной тумбочке, становится ясно, что пришли сёстры Аихара. «Вот чёрт» — каждая про себя. Мацури вскакивает и тут же извиняется, услышав, как шатенка ахает жалобно — из неё выходят довольно неожиданно, а от того и неприятно. Провода путаются в потных пальцах и пыхтящие ругательства вызывают. Всё, чего касается их кожа, и всё, что касается их кожи — влажно-горячее, как и атмосфера вокруг, тяжеловатая от всего, что только что было и есть. Неуклюжая спешка веселит и чуть беспокоит, но в итоге младшая весьма шустро справляется. — Собирайся, я пока займу их, — произносит она и целует Харуми в губы, как бы извиняясь за то, что опасения подтвердились. Но та ни намёка на недовольство не выказывает — ослабленная, забирается на кровать, чтобы устроиться на боку и с улыбкой блаженной усталости смотреть на то, как Мидзусава носится по комнате в поисках какой-нибудь одежды. Найти её бывает трудновато — обе привыкли дома голышом ходить. Так что сейчас не впервой одеваться впопыхах приходится. Старшая хихикает сбивчиво и ещё немного наблюдает за этим, прежде чем подняться следом. *** — Как дела на работе? — интересуется Мацури, разогревая еду для праздничного ужина, — Хару говорила, что у вас в планах какой-то суперкрутой проект. — Ох, да! Проект просто потрясный! — радостно восклицает Юдзу и ещё большим энтузиазмом преисполняется, доставая необходимую посуду, — Мы же в смешанной школе работаем, так что среди учениц и учеников есть те, кого привлекают ребята своего пола. И, как оказалось, таких ребят немало. — Поэтому вы решили создать кружок поддержки ЛГБТ или типа того? — по-доброму усмехается Мидзусава — то ли от реплики своей, то ли от того, что весьма забавно выглядят оленьи рожки на голове Мэй, молча слушающей разговоры и, кажется, разглядывающей светловолосую искоса. — Думаю, такое в нашей школе пока не одобрят, — с печальной улыбкой сообщает входящая в кухню Харуми. Щёки её розовеют, когда Аихара младшая взгляд на неё переводит. «Да, у нас был жаркий секс накануне Рождества. А чего добились вы?» — так и кричит ухмылка Мацури, когда её голубые глаза вновь с фиолетовыми встречаются. — Мы хотим сделать анонимную почту, чтобы дети не боялись признаться на День Святого Валентина и Белый День, — выкладывает шатенка и сосредоточенно помогает с подготовкой к вечеру, потому что смущается, причём в этот раз как-то чересчур сильно. Мэй пусть и неразговорчива, но быстро всё понимает. Если это Харуми и Мацури касается. Всегда, почему-то.