Ложь во спасение

~Когда человек берется за оружие, он обязательно хочет что-то защитить. Это может быть его собственная жизнь, положение в обществе, честь; кто-то, кто ему дорог; что-то, во что он верит… хорошее это или плохое, но это желание защитить одинаково для всех.~

~Если хочешь казаться сильнее, то лучше спрячь своё оружие от окружающих.~

~аниме-сериал Блич (Bleach)~

*** Корабль увозил султаншу всё дальше от родной страны и всего, что ещё не так давно казалось незыблемым. Там, на другом берегу, её ждала совершенно другая жизнь, где от прежней останется только самое важное, то, без чего жизнь не мыслилась вовсе — Влад и Аслан. Другая вера, другая страна и нравы, а ещё нависшая угроза и лишения, к которым она, нежный дворцовый тюльпан, не привыкла совершенно. Однако она была готова на жертвы ради одного лишь шанса быть с любимым и не попасться в лапы демонов, которым нужны её непонятные силы. Огорчало другое… Султан Мурад пустил все возможности на поиски беглецов, однако побег был придуман давно и до мельчайших деталей, и Александра со своим могущественным даром скрывала их от нахождения как простыми людьми, так и демонами. Поэтому их так и не поймали. Но незадолго до побега Лале узнала тайну, что её дядя, любивший племянницу почти как родную дочь, тяжело болен. Лекари делали все, что в их силах, однако честно признавались, что султану осталось не более двух-трех лет. За каких-то два года после своего первого неудачного, марионеточного правления шехзаде Мехмеду удалось перевернуть всё с ног на голову: он настолько укрепил свои позиции в народе, в войсках и в Совете дивана, что уже вполне мог бы считаться соправителем своего отца, всё больше теряющего стремление к власти, и всё ещё могущественный враг шехзаде, его бывший регент Халил паша, не зря проявлял плохо скрываемое беспокойство. Пока ещё трудно было предсказывать итоги этой скрытой войне за власть, но то, что эта война ведется, было очевидно любому достаточно наблюдательному человеку, приближенному к трону. Так же очевидно, как и то, что дела правления всё меньше зависели от султана Мурада, и если Лале стоило беспокоиться за родину в этом ключе, то не по причине болезни дяди. Она ощущала острую вину, понимая, что её побег, своеобразное предательство и сопутствующий слухам позор может окончательно подкосить дядю, который с годами стал меланхоличнее и близко к сердцу принимать то, что касалось его семьи. Чувство вины было невыносимым, но и известие о её гибели, которая постигла бы султаншу в бейлике жениха, едва ли было бы лучшей альтернативой. Было ещё кое-что в оставленном за спиной прошлом, что отчаянно не давало покоя. В последнем письме из похода против албанцев и венгров, которое принесла ей Александра при знакомстве, мало того, что была личная печать Влада, так ещё и содержание — подтверждение слов Александры о существовании магии, демонов и всего прочего, и прямое побуждение к побегу, хоть и пока без подробностей об этом. В сентиментальном порыве Лале решила хранить это письмо до последнего, дабы избавиться от него вместе с другими письмами перед самым побегом. Каково же было её удивление и ужас, когда она в назначенный срок открыла ларец для почты и не обнаружила в нем этого письма!.. Кто-то украл его из покоев, кто-то, кто бывал в них достаточно часто, чтобы знать, где Лале прячет ларчик с почтой и ключ от оного. Понятно, что действовали через тех немногих слуг, что были вхожи в покои султанши — приносили еду, убирались, наряжали и прочее — но у Лале не было ни малейших подозрений ни об исполнителе, ни о том, кому это могло понадобиться и зачем. О том, что она вообще получила это письмо, знала только она, её друзья и Александра, которой Влад полностью доверял. Самое худшее, что приходило на ум — что в султанском дворце тоже есть некто, связанный с тëмными силами, некто, призванный проследить, чтобы жертва попала в лапы демонов без помех… Тем не менее, отступать было уже поздно: посещали крамольные мысли остаться, дабы с риском для своей жизни не подставлять Влада ещё больше, чем уже подставило сохранение этого письма, но Аслан отговорил подругу от этого, уверяя, что всё продумано и другого выхода у них нет. Сбежать-то они сбежали, но сколько же неразрешенных вопросов оставило позади это украденное письмо… Если даже они ошиблись насчет пособника темных во дворце, скупую часть про магию и демонов в письме могут счесть странной метафорой или бредом, но прямое побуждение к побегу, надежды на скорую встречу и личная печать Влада могут стать огромным источником проблем… Оставалось только молиться Всевышнему, чтобы этого не случилось. *** Практически сразу после того, как Мехмед полностью оправился от ранения, ему пришлось взяться за подготовку к новой назревающей войне с Албанией и всё тем же Скандербергом, который значительно набрался сил и приобрёл финансовую поддержку в лице богатых венецианских купцов. Этот поход планировался затяжным — на полгода или даже весь год. Поэтому следующие несколько месяцев шехзаде, лично следивший за всеми аспектами подготовки, практически не появлялся во дворце, а насчет беглецов Андрии стало понятно, что концы в воду, их не найдут, хотя поиски, конечно, продолжались. Скандал был немаленький, но как-то незаметно затих и потерялся на фоне предстоящей войны. И Андриа не знала, как к этому относиться: с одной стороны, она от души желала личного счастья своему блудному брату и его безрассудной возлюбленной; с другой — ничего ещё не кончено, и этот побег еще может ударить по ним с тройной силой, ведь в любом случае за границей Лале будут искать где-то поблизости с Владом, поскольку всё знали о неразлучности трех друзей. Другое дело, что без доказательств вины не будет и обвинений… но что, если доказательства найдутся?.. Эти тяжелые размышления примешивались к одиночеству, в котором осталась Андриа, до сих пор не имея пока возможности написать Владу и ожидая весточки от него. Постепенно отчаянные вопли интуиции, которые не давали ей покоя, переросли в некую апатию, бесчувствие — девушка будто смиренно, почти равнодушно ожидала любых поворотов судьбы. В один из таких вечеров, когда, чтобы задавить все лишние мысли, Андриа спокойно читала книгу, вдруг одна из служанок доложила, что вернувшийся этим вечером во дворец Мехмед назавтра с утра приглашает… на охоту. Вдвоем. Предложение было неожиданным как минимум потому, что охота была полностью мужским занятием и обычно предполагала целую свиту охотников и гончих. Андрии доводилось охотиться, но в последний раз ещё подростком, дома, в Валахии. Испокон веков охота была для правителей активным отдыхом и развлечением, но Андриа познакомилась с нею из нужды, когда некоторое непродолжительное время они с Владом и Мирчей жили впроголодь, прячась от узурпаторов в отсутствие отца. А позже она вошла во вкус и ездила на охоту даже в составе отцовской свиты, пока судьба не завела их с Владом в Османскую империю, где никто не позволил бы ей подобной вольности. Мда, никто… кроме Мехмеда. И предложение показалось донельзя соблазнительным: выбраться из проклятых четырех стен, что сводят с ума, провести хоть немного времени вместе с шехзаде перед очередным походом, ощутить на губах вкус свободы, ветра и леса, тяжесть оружия в руках и охотничий азарт. Именно то, чего ей, запертой на чужбине и в дебрях нехороших предчувствий, так не хватало. Эдирне славился великолепными охотничьими угодьями, традиционно принадлежащими султанам. Андриа осознала, как сильно скучала по бесконечным просторам, звукам и запахам густого летнего леса только тогда, когда оказалась там. Вспомнилось, как с самого раннего детства она уходила вместе со служанками из замка в лес, собирать грибы и ягоды, просто удовольствия ради, и проводила там дни напролет. Теперь шехзаде с привычной самодовольной ухмылкой наблюдал её непосредственную детскую радость, и впору бы ужаснуться, насколько хорошо он её изучил, будто одну из тех наук, что так легко ему давались, но ни одно пасмурное облако в этот день не способно было появиться на ясном небосклоне её настроения. В свою очередь Андриа видела, что шехзаде порядком измотан той суетой, в которой он с утра до ночи вертелся несколько последних месяцев, пусть и внешне вообще ничего не выдавало это. Тогда как здесь, с нею, он был полностью расслаблен и отдыхал душой, судя по непринужденным разговорам. Хотя это больше походило на затяжную романтическую прогулку, они всё же охотились, и, ожидаемо, Мехмед оказался отличным охотником, отпускающим беззлобные шутки насчет неумелости своей спутницы. Между тем, спутница компенсировала неопытность ловкостью и внимательностью. К позднему вечеру, уставшие, но довольные и с добычей, они остановились на привал на поляне и принялись разжигать костёр. Пока шехзаде занимался этим, Андриа разделала и освежевала зайца, а после пошла по округе за дополнительным хворостом. Вернувшись с охапкой, застала удивительную картину: Мехмед нарезал и жарил мясо с искусностью армейского повара. О том, что он не такой белоручка с серебряной ложкой во рту, как кажется, она подозревала ещё со времён обнаружения скрытой оранжереи, но готовка всё же была внове. — Глазам своим не верю, твоё высочество умеет готовить?.. — не удержалась от комментария Андриа, присев рядом у костра. — На войне можно многому научиться, особенно если отказываешься от любых привилегий в пользу походной жизни простых солдат, чтобы лучше понять, как и чем живёт твоя армия, закалить свой дух. — Ой, ну скажи честно, без лишнего пафоса: «хотел показать всем, какой я хороший будущий султан, снисходящий до простого народа». Мехмед посмотрел на неё так оскорбленно, что она наверняка бы впечатлилась, если бы не залюбовалась яркими отблесками костра в его непроглядно-черных глазах. — Не только. Я действительно хочу узнать всё о нуждах моего народа. — Что, буквально? — улыбнулась девушка, срывая ближайшие полевые цветы, чтобы, как в детстве, сплести из них венок, — Будешь пробовать работать продавцом в какой-нибудь лавочке на рынке? Или караванным грузчиком? Или корабельным поваром, раз уж готовить научился, во что мне всё ещё не верится. — О прекрасная пери, свет очей моих, вы огорчаете меня своим недоверием и ядовитыми насмешками! Чем очаровательнее цветок, тем острее его шипы, а мне, раненому ими, видимо остается лишь утирать украдкой слезы. — Запиши потом где-нибудь, отличный получится диван, всем поэтам на зависть, — «прекрасная пери» весело рассмеялась и игриво добавила, не подумав: — Моих шипов вряд ли хватит, чтобы добраться до твоего каменного сердца. — А есть стремление? — шехзаде отвлекся от костра, заинтересованно выгнув бровь, — Присмотрись, жестокая моя роза: может, камень уже истекает кровью от твоих шипов, а ты и не видишь. Андриа тут же ужасно смутилась, растеряв шутливый тон, и, осознав, что разговор зашел куда-то не туда, а метафору нужно срочно сворачивать, выпалила первое, что пришло на ум, с фальшивой непринуждённостью: — Ну что, скоро мне дадут на пробу шедевр кулинарного искусства? — Терпение, — Мехмед усмехнулся, но, к счастью, ничего не сказал об её тактическом отступлении. Доплетя венок, впрямь проголодавшаяся Андриа дождалась ароматно пахнущее какими-то простыми приправами мясо, и на первом же кусочке замерла с выражением приятного удивления. — Мм, правда вкусно… — улыбнулась, и, ненадолго отставив тарелку, торжественно возложила венок на голову Мехмеда. — Короную вас, мой султан, за ваши несправедливо попранные мною умения. Клянетесь ли вы править по чести и совести, сохраняя благородное устремление понимать чаяния своих подданных и заботиться о них? Ответная улыбка вдруг увяла на губах шехзаде, а во взгляде мелькнула ледяная сталь — он задумался о чем-то своем. Приняв это на свой счет, Андриа тоже посерьёзнела: — Я перегнула палку в своих шутках, да? — Нет, — он задумчиво поджал губы, и в резких правильных чертах его лица появилось что-то хищное. — Это пока тайна, но ты достойна её знать: отец серьёзно болен, лекари дают ему в лучшем случае пару лет. Он и с албанским походом торопится во многом потому, что хочет, наконец, закрыть вопрос со своим заклятым другом Скандербергом, а не оставлять целиком на моих плечах, и чтобы умереть в бою, как воин. Ещё год назад я мог бы солгать тебе, что мне всё равно, сам бы в это поверил, и, наверное, думал бы даже, что рад, мол, наконец-то трон будет моим без всякой чехарды. Но если бы ты знала, сколь сильно изменил меня тот, предыдущий поход… Я открыл для себя множество вещей, в которые никогда бы не поверил, если бы не видел собственными глазами, узнал о мире и людях то, что даже с моим врожденным хладнокровием хотелось бы забыть. И при всём этом кажется до смешного странным то, что я как маленький мальчик, которого впервые погладили по головке, вместо того, чтобы как всегда незаслуженно поставить в угол, радуюсь тому, что меня наконец-то, так поздно, заметил собственный отец, чье внимание и похвалу я уже многие годы не считал для себя чем-то важным в… семейном, а не политическом смысле. Я давно убедил себя, что не буду жалеть никого, кто встанет на моём пути к трону. Тогда почему… почему сейчас, при мысли о его неизбежной скорой смерти, мне так тяжело?. Всё это было сказано ровно, твердым недрогнувшим голосом, но Андриа едва не захлебнулась в застарелой боли, таившейся в этих словах. Не зная, как ещё выразить нахлынувшие на неё чувства, девушка легко погладила шехзаде по щеке, будто очерчивая острую линию скул, и, не удержавшись, прильнула к его плечу, с готовностью принятая в объятия. — Мой отец практически забыл о моем существовании сразу после смерти мамы, — через какое-то время тихо сказала она. — Старший из братьев, который видел в нем своего кумира, чаще всего следовал и этому примеру, а второй брат теперь так далеко, в сложном положении, и я переживаю за него каждый день… Но самое отвратительное, что отца я всё равно любила, несмотря ни на что, тянулась к нему и всегда им восхищалась. Он был… непростым, но сильным человеком. Конечно, братьев любила больше, но всё же… когда он погиб, я долго плакала и о нем тоже, а не только о Мирче. Может, это и впрямь странно — любить тех, кто нас равнодушно отвергал, когда мы были детьми, за какие-то жалкие крохи внезапной родительской ласки, — но в этом однозначно нет ничего плохого. Любовь — не постыдная слабость, даже когда упорно кажется иначе, ведь она помогает нам оставаться людьми, а не уподобляться зверям, возвышает над звериными правилами этого мира. Теперь, когда ты сам взрослый, у тебя есть осознание, возможность и немного времени, чтобы хоть чуть-чуть наверстать упущенное… у меня в отношении моего отца не было ничего из этого. Мехмед не ответил, очевидно, задумавшись над её словами; вместо этого молча уткнулся носом в её волосы, вдыхая их запах, будто она действительно была каким-то диковинным цветком в руках увлеченного садовода. — Я был наивным глупцом, когда жаждал власти ради власти, побед лишь ради личной славы. Мой отец в прошлом имел и то, и другое, множество достойных заслуг, и все равно — sic transit gloria mundi*. Теперь я понимаю, что власть — это бремя, подобное кресту, который нес в гору на своё же распятие почитаемый вами, христианами, пророк Иса. Это ответственность за прошлое — наследие предков, за настоящее — благо и процветание вверенных мне людей, и за будущее — след, который я оставлю на суд потомкам. Когда мне открылась правда, я ужаснулся, потому что не уверен — в человеческих ли силах справиться со всем этим? Смогу ли при этом, так, как мечтал, стать великим султаном и утвердить, приумножить величие своего государства?.. Андриа с беспокойством взглянула в его глаза, впервые за все годы знакомства находя в них настоящий глубинный страх. Страх, который Мехмед доверил ей… — Ты за год выучил два иностранных языка, просто того захотев, — конечно, ты справишься! — легко пошутила она, но, вновь посерьезнев, добавила: — Когда мы с Владом только-только появились в школе, ты вдохновенно, со всем так любимым тобою пафосом вещал о завоевании Константинополя, нескольким подросткам, которые едва ли понимали смысл твоих притязаний, а взрослые отвергали, не слушая. Ну а я тогда подумала, что зря они так, ведь все достижения начинаются с целеполагания, с незыблемого намерения. Так вот, глядя на тебя сейчас, могу сказать одно: да отсохнет мой язык, если ты не завоюешь однажды этот город, у стен которого полегло в бесплодных попытках не одно поколение османов, — чтобы возродить его новым, дать новую жизнь, возможно, лучшую, чем есть сейчас. И это я говорю, несмотря на то, что я христианка, а Константинополь — древний центр православия, как и на то, что я ненавижу захватнические войны. И я уверена, что это — лишь малая часть того, что тебе, неугомонному джинну в человеческом обличии, по силам сделать. Мгновение Мехмед всматривался в её лицо так, будто вдруг нашёл в нём некое долгожданное подтверждение давней догадке, а затем притянул к себе Андрию ещё ближе и поцеловал. Разум девушки куда-то стремительно убежал, не прощаясь, руки сами обвили шею и запутались в черных волосах шехзаде, а губы податливо раскрылись. На несколько долгих и прекрасных минут она готова была забыть обо всём на свете, но внезапная мысль о доме и брате отрезвила, заставила разорвать поцелуй и мягко оттолкнуть Мехмеда. Видимо, то был день, когда еда была главным меценатом её отговорок, поэтому пылающая от смущения и многих других предательских чувств Андриа выпалила: — Может, уже поедим, пока не остыло? Я голодная. Искренне стараясь и впрямь отвлечься на еду, девушка вернулась к оставленной тарелке, заодно и немного увеличивая дистанцию. Увы — помогало мало. — Вообще-то обидно, когда моя невеста предпочитает зайчатину моим поцелуям. Андриа резко подавилась и сильно закашлялась; шехзаде похлопал её по спине и заботливо подал флягу с водой. Откашлявшись, девушка сипло переспросила, почти уверенная, что ослышалась: — Твоя кто? — Ты примешь ислам, и после похода мы заключим никах. Отец позволит, он сам женат на православной христианке, сербской принцессе. Политические причины найдутся. А взамен я помогу твоему брату вернуть валашский престол, венгерский ставленник нам там невыгоден. — Влад на это не согласится… — Ему придется. Хотя бы потому, что у меня есть прямое доказательство тому, что Лале с ним в Молдавии, и если я это доказательство предоставлю отцу, то последствия для твоего брата будут неутешительны, как и для молдавского господаря, который добровольно их укрывает. Андриа похолодела: она чувствовала, когда Мехмед ей лгал, и в последних словах он был предельно честен и серьезен. — Допустим, только допустим, Лале правда сейчас в Молдавии с Владом. С чего бы тебе молчать об этом? Не очень верится, что только ради такого вот своеобразного… предложения. — Есть и другие причины, но они к теме никак не относятся. Надо отдать должное, твой брат надежно её спрятал и… защитил. Твоя подруга в безопасности и, подозреваю, страшно счастлива со своими обожаемыми друзьями, святая троица воссоединилась. Неужели ты хочешь, чтобы их вновь разлучили? К тому же, если придумаешь более подходящий свадебный подарок, чем твоё любимое родное княжество — только скажи, весь мир положу к твоим ногам, моя роза. Но это не предложение, а констатация факта — ты будешь моей женой, моей султаншей. Неужели ты думала, что я когда-нибудь тебя отпущу? Сказать, что Андриа была в шоке — значит ничего не сказать. — Мне нужно подумать, — только и прошептала она, демонстративно доставая спальный мешок. Ей предстояла очень долгая ночь. *** В новом письме от Влада между строк чувствовалось счастье пополам со страшной усталостью. Определенно став осторожнее, он не рассказал сестре о Лале, да и вообще, кажется, очень о многом умолчал, но прозрачно намекнул, что некто в его ближайшем окружении, хорошо знакомый им обоим, пребывает в добром здравии и передаёт Андрии наилучшие пожелания. Читая эти строки, девушка всё больше терзалась сомнениями, в какие же слова облечь то, что её непримиримый и прямолинейный брат, вознамерившийся рано или поздно начать бороться с османами до последней капли крови, наверняка сочтет подлым предательством с её стороны. С одной точки зрения это было правдой, с другой — ложью, однако нужные слова всё же подбирались, и довольно легко, потому что ложь во спасение давно и надолго стала её неизменным оружием, потеснив даже любимые меч и саблю. Оружием, которое не к лицу было валашской княжне, а вот султанше будет в самый раз.