my boy

В саду охотились стрекозы. Носились над георгинами. Угольно-охряные, бирюзово-чернильные продолговатые тела, сделанные будто из стекла или из гладкого камня. И на контрасте хрустальные крылья. Георгины цвели пышно. Пахли пряно. Средь ярких шапок жёлтого, вишнёвого или нежно-розового цвета виднелась белая макушка. Мина с усердием вырывала сорняки из чуть сыроватой земли. Пропалывала клумбы. Нужно было нагрузить тело работой, истощить его, чтобы разум устал за компанию. Можно было, конечно, и потренироваться. Но силы тоже нужно рассчитывать с умом. Долгая дорога и беспокойная ночь утомили Мину. Но не утомили её ум, который с упорством пытался вспомнить ночные кошмары. Она проснулась резко, но без кинематографичного вздоха. Без криков. Это не было похоже на выныривание из воды. Скорее на выбивание болезненным пинком из равновесия. Прямо под зад. Неприятно. Непонятно. И в какой-то степени унизительно. Мина сжала майку на часто вздымающейся груди, скомкав прилипшую к телу ткань в кулак. В острой россыпи алого света, впивающегося в закрытые глаза, она видела калейдоскопы кошмаров. Сложные узоры всегда выстраивались в один и тот же. Который Мина не помнила после пробуждения. Память выжигала любой намёк на ужас, творившийся под веками глубокими и душными ночами. Но тело не давало себя обмануть. Оно впитало в себя память о страхе, немом оцепенении и желании, но невозможности кричать. Когда весь привычный мир рухнул без права на появление нового. Она ворочалась. И кажется зарядила спящему рядом Годжо в нос, слепо пытаясь нашарить его рядом. Мина знала, что это были за кошмары. Но она их не помнила. Она толком не помнила и цепочку реальных событий, порождавших в мозгу вечную агонию. Что, подобно хищному зверю, просыпалась лишь по ночам. В сырой земле копошился червь. По лепесткам георгинов ползала каплей крови божья коровка. Мина не сразу поняла, что так и застыла на корточках у клумбы, смотря в одну точку. Когда они ехали сюда прошлой весной, поля были усыпаны немофилой. И казалось, небо простёрлось по земле. Обилие этих сестричек незабудок напоминало один из палитры цветов в глазах Годжо. Когда они ехали в домик за городом нынче осенью, по полям разливались кровавые моря ликорисов. Мина не любила паучьи лилии. Потому, что это цветок смерти. И красным цветом обязан крови падших на поле боя воинов. Красивая легенда, конечно. А Мина как никто другой знала, что в реальной смерти нет ничего благородного и красивого. Реальная смерть бесчестна, уродлива и несправедлива. — Ты так медитируешь, что ли? Раздалось сбоку. И Мина вздрогнула. — Нет, просто задумалась, — ответила она, выпрямившись. Неприятно заныли колени и хрустнула спина. Мина потянулась. Спина захрустела сильнее. — Старушка. Мине в голову пришла шальная мысль снять перчатки и запустить их в Сатору. За просто так. Всё равно ведь не попадут. Они шмякнутся на землю двумя резиновыми кляксами, не долетев до мага и десяти сантиметров. Хотелось вести себя по-детски глупо, дурачиться. Тем более, что озорной блеск в глазах Сатору располагал. Но тут он потянулся. Вытянул руки в замке над головой. Высокий и складный. Взъерошенный после такого же беспокойного из-за Мины, оттого вынужденно длящегося чуть дольше сна. Почти умилительно. Залюбуешься. Но футболка чуть задралась. И этого было достаточно, чтобы у Мины совсем испортилось настроение. Даже возиться в саду с цветами перехотелось окончательно. Живот Годжо пересекал огромный уродливый шрам. Такой страшный и отвратительный, что при взгляде на него иногда хотелось исходиться криком или воем. Мина помотала головой, встряхнув светлыми прядями. Они выбились из небрежного самурайского пучка и упали на лицо. Сняла перчатки. — Что за кислая мина? — Годжо сам скривился. Но скорее напоказ. Он знал причину скверного настроения жены. — Я не выспалась. И толком не отдохнула. Отдохнёшь тут. Люди никуда не делись, хоть их количество и поубавилось. А раз не делись они, не исчезли и проклятые духи. Работы по-прежнему было много. Никуда не делся и сам Сатору. А раз он на месте, проклятые духи активны. Его рождение нарушило баланс и активизировало этих тварей сильнее, заставило копошиться, как черви в гниющей ране. Как было, так и осталось. Сбежать сюда ненадолго — единственный приз за долгую и утомительную работу заклинателей. Годжо смотрел на Мину, а потом уселся на энгавэ, вытянув длиннющие ноги. Мина почему-то не могла на них смотреть. Но точно не помнила, почему. Сёко сказала, такое бывает на фоне травмирующего стресса. Сёко сказала, что Мина таким способом вытянула счастливый билет. Она села рядом с Годжо. Тот не переносил жару никогда. Иногда капризничал и канючил. Но с приходом ранней осени и солнце стало милосерднее. Поэтому Годжо из недовольного подростка в свои-то тридцать, ищущего тень, превращался в огромного кота, подставляющего израненные, но уже зажившие бока солнечным лучам. — Ты до сих пор держишь эти мысли в голове? Заканчивай, а то протухнут и завоняют, — сказал Годжо. — Я их не держу. Точнее, я их даже не помню, — сморщила нос Мина. — Чем не повод забыть окончательно? Мина фыркнула недовольно. Годжо не понимал. И не поймёт, если уж на то пошло. Сатору вздохнул. — Ты всё ещё боишься, — сказал он. — И буду бояться всегда. Твоей смерти особенно. Страшной, одинокой и несправедливой, — заявила Мина — Она не совсем такая. — Ты говоришь это некромантке. Реальность жестокая и беспощадная, тебе известно это лучше многих. Она создаёт лишь иллюзию выбора, а нам кажется, что мы делаем его добровольно. — Так и есть. Иногда приходится делать выбор между смертью и смертью. У заклинателей такая жизнь. Не мне тебе рассказывать. Но есть вещи важнее прочих. Чтобы познать истины, Будда прыгнул в пасть дракону, зная, что точно умрёт. Но не умер. — Ты тоже прыгал в эту пасть несколько раз, — Мина вдруг ощутила, как внутри звенит всё от ледяной злости. — И тоже не умер. — В отличие от дракона из легенды про Рождение золотого лотоса, Сукуна исчезать не спешил. Он тебя почти сожрал. — Угу, — протянул Годжо, будто это его не беспокоит. И правда — не беспокоит. — Во мне нет столько благородства и тяги к просветлению, чтобы понять, как можно «прыгнуть в пасть дракону». — Ты себя недооцениваешь. — Переоцениваю. Я человек приземленный, Сатору. Эгоистичный и слабый, не готовый жертвовать тем, кого люблю, ради высшей цели. — Злишься, даже несмотря на то, что я сижу рядом? На кого? На меня? На действительность? Или просто потому, что хочется? — На необходимость порой делать выбор без выбора. Как женщине, которая тебя любит. Годжо замолчал. Мина — реалистка. Рядом с просветлённым, смотрящим на мир иначе, другой у неё стать не получилось. — Ты точно становишься ворчливой бабкой. — Должен же быть баланс в наших отношениях: просветлённый и ворчливая старуха. — К чёрту баланс. У меня всю жизнь с ним проблемы. Он сам его нарушил, появившись на свет, да. Но в этом не было вины Годжо. — Раньше я считала конец Гарри Поттера бредом. Мол, как травмированный мальчишка может стать счастливым отцом семейства. А теперь понимаю, что предпочту такой нереалистичный конец, чем тот, где главный герой остаётся наедине с собой. Или вообще дохнет. — Слащавый? — Спокойный и счастливый. — Понимание счастья у каждого своё. Я был бы не против умереть без сожалений. Почти как тогда, — сказал Годжо. — Ты говоришь мне жестокие вещи сейчас. — А ты не ведёшь себя жестоко? Мина растеряно поглядела на Сатору. До неё не сразу дошло, что он имеет в виду. — Я иногда не понимаю, что реальность, а что сон. Я боюсь, что реальность там, во сне, бой с Сукуной вечен, а то, что ты рядом, неправда. — Я помогу разобраться лучше. Годжо протянул руку и дал Мине щелбан. Она ойкнула громко, потирая ушибленный лоб, на глазах выступили слёзы. — Твои методы отвратительны. — Зато действенны, — Годжо наклонился к недовольной Мине. Кончики их носов почти соприкасались. Мина знала, что Годжо никогда не поймет её страх до конца. Он не боится ничего. Даже умереть. Но Сатору не хочет, чтобы ей было плохо. Поэтому старается быть чутким. Пусть и по-своему. — Ты просто боишься признать, что всё хорошо, — прошептал Сатору. Ветер трепал его короткие пряди, путался в них. Грел открытую кожу. Сатору был прав. Мине её внезапное счастье казалось взятым у кого-то взаймы, мимолётным. Хрупким, напоминающим попытку прожить чужую жизнь, которую могут прийти и отнять, потому что так у них с Сатору не должно быть. Но вот он. Не иллюзия, не игра воображения сошедшей с ума от горя. Вот он, чёрт возьми. — Да, — шепнула Мина. И тихонько положила узкую ладонь на левую сторону груди Сатору, где билось сердце. — Всё хорошо, всё правильно, Мина. Годжо чуть приобнял её. Мина проехалась лбом по широкой груди. Уткнулась в неё. Годжо не поймёт — это справедливо и несправедливо одновременно. Мина слушала лес кругом. Дыхание Сатору. Горячее, как согретый солнцем ветер. И внутри из тлеющих углей тревоги — пусть обманчиво беспочвенной — разгорался самый настоящий костёр неверья. Пламя иррациональности происходящего. Годжо положил руку на затылок Мины, сняв заколку. Волосы небрежно рассыпались по спине и плечам. Сухие губы коснулись макушки. Вторую руку Сатору положил Мине на талию. Пальцы впились кожу под рубашкой. Что-то неуловимо изменилось. Воздух стал гуще. По телу электрическим разрядом прокатилась дрожь. Мина медленно подняла голову. Встретилась взглядом с Сатору. Он выглядел как морской бог, вышедший на берег с приливом. Белые волосы, из лунного света сотканные. Глаза — застывшие осколки голубого янтаря, в котором вместо пёстрой бабочки или незадачливого муравья застыло целое небо. Руки и ноги у Сатору были слишком длинными. И не обрасти они мышечной массой, казались бы пугающе нечеловеческими по пропорциям. Но и тут получилось в противовес правилам складно. Может, так и выглядели боги — невообразимый хаос, едва ли напоминающий человека. Это с приходом буддизма боги стали походить на людей, добродетельных и милостивых бодхисатв. Мина была уверена, что на самом деле древние боги мало напоминали существо человеческой внешности, скорее невообразимое, отражавшее внутреннюю мощь внешним обликом глубоководных чудовищ. Таким был Сукуна. В его чудовищном облике Мина не видела демона, она видела тёмного бога, мощь которого не под силу объяснить не то что простому человеку — не всякому магу. Годжо оказался ближе всех. Он лишь иногда напоминал тех самых древних богов, которых воображала Мина, начитавшись древних свитков. И она не хочет думать, приобретёт ли он со временем вид, передать который не сможет ни один человеческий язык — мертвый или нет. В последние месяцы Мине в голову приходил образ существа: хребет выпирал, туго обтянутый кожей, как у дракона, когда божество склонилось. Бог был чудовищно огромен и сух, будто и правда дракон, под чьей чешуйчатой бронёй не осталось ничего кроме тугих мышц и сухожилий. Волосы белые, неровно остриженные. Где длинные, где короткие. Будто он развлекался, полосуя длинными острыми когтями по белёсой пряди. Из одежды рваные чёрные хакама и бинты, что закрывали половину лица чудовища. Оно всегда хранило выражение каменного безразличия. Но бывали моменты, когда существо растягивало губы в жуткой улыбке, демонстрируя острые зубы. Такие большие и белые, что Мина с трудом поверила, будто они умещаются в пасти. Голос звучал, словно из глотки вещали сразу несколько человек. Множество голосов переплетались в один, насмешливый и безжалостный. А под самой повязкой таились шесть нечеловеческой силы глаз. Годжо коснулся щеки Мины, почувствовав, что она слишком сильно погрузилась в мысли. Иногда Мине казалось, что Годжо чуждо что-либо человеческое, а иногда что он человечнее всех, кого она когда-либо знала. Но Мина всё же понимала, что все сводилось к одному — к её невозможности понять Сатору до конца. Это как черпать воду из бездонного колодца. Занятие утомительное, в какой-то момент приобретающее бесполезность, но продолжающееся по инерции или из упрямства. Мина протянула руку к Сатору, коснулась кончиками пальцев лба, провела по переносице, зацепившись за кончик носа. По губам с полупрозрачным контуром. Ноготки царапнули по подбородку. Годжо перехватил её руку. Поцеловал ладонь.Обхватил губами указательный палец. Слегка прикусил фалангу под суставом, прежде чем втянуть в рот полностью. Горячий язык прошёлся по коже. Мина сама запустила ему в рот средний палец к указательному. Годжо закрыл глаза, выдохнув. Возбуждение стекло вниз живота. Через каких-то жалких две минуты Мина обнажённой лежала на футоне, где они спали этой ночью. Прохладные простыни хранили запах их тел. Сюда почти не проникал свет из-за крон росших у окон деревьев. Сатору поцеловал Мину. И стянул с себя футболку. Мина зажмурилась. Она не могла смотреть на шрамы. Ни на тот, что когда-то оставил Фушигуро Тоджи. Ни на свежие, оставленные Сукуной. Не потому что было противно. Мине казалось, что если она коснётся их или посмотрит, то сойдёт с ума от боли. Эгоистичное чувство, учитывая, что шрамы принадлежали не ей и были частью не её истории. Мина сама перевернулась на живот, уткнувшись лицом в прохладную подушку. Она чувствовала, как Сатору — большой, тёплый, жадный до её прикосновений — склонился ниже. Он медленно провёл ладонью по её спине, по изгибу талии, задержался на ягодицах. Ниже. Пальцы коснулись влажных складок, чуть задевая клитор. Тёплая. Не тёплая даже, горячая. Сатору провёл пальцами, собирая смазку. Мина вздрогнула. Прикусила губу. Сатору уткнулся носом в затылок Мины. Вдохнул аромат. Дразняще ввёл один из пальцев. Мина ахнула. Под кожей зуд нетерпения. Он накрыл её своим телом, прижимаясь грудью к спине. И вся его масса, сила, тепло — всё было только для Мины. Она не видела глаз Годжо, но чувствовала его голодное желание в каждом прикосновении, в необходимости быть кожа к коже. Его ладонь уверенно легла на её талию, вторая рука скользнула под грудь. Потом чуть выше. Пальцы сжали мягкую плоть, вызвав у Мины тихий, довольный вздох. Она ощутила каждую линию его тела: сильного и горячего, как раскалённые на солнце камни. От этого перехватывало дыхание. — Ты такая маленькая, — пробормотал он, уткнувшись носом в белые волосы Мины в который раз. Это происходило из-за невозможности надышаться её запахом. Они сладко пахли жасмином и дождём. Легкий запах летнего сада после ночной непогоды. Годжо чуть приподнялся, чтобы направить себя. И медленно, на выдохе с наслаждением вошёл в Мину, чувствуя, как тело под ним поддаётся, принимает и обволакивает. Горячо и приятно. Мина тихо выдохнула, сжимая простыню в кулаке. Ощущений одновременно было и недостаточно, и слишком много. Сатору провёл по её руке, чуть сжав запястье. И накрыл тыльную сторону ладони Мины своей, вплетая пальцы между её пальцами, будто замыкая круг. Прижимал Мину крепче, второй рукой обняв за талию, не давая ни малейшей возможности вырваться. И начал двигаться. Медленно, но сразу беря уверенный и сильный темп. Толчки были размеренными, глубокими. Годжо всем телом прижимался к Мине, чтобы не оставить ни миллиметра пространства между ними. Кожа к коже. Его бёдра плотно прижимались к её ягодицам, а грудь — к её спине, и Мина ощущала, как его дыхание становится всё горячее. Пальцы впивались в кожу. Сатору провёл языком по её шее, оставляя влажный след, прикусил у кромки волос. Ускорился. Движения стали резче. Грубее. — Сатору… — простонала она, теряясь в ощущениях. Мина ощущала его вес, его тепло, его жадные объятия. Каждый толчок разносился по телу болезненным удовольствием. Не хотелось, чтобы он отпускал, чтобы заканчивал. У Мины была не жажда — у Мины был голод. Острая потребность в прикосновениях Сатору, одновременно и безжалостных и заботливых. Он здесь, он живой, он рядом. И чем грубее и резче становился, тем легче становилось Мине. Тревога отступала. Мрак рассеивался. А память не пыталась вернуть забытое. И чувства Мины граничили с чем-то болезненным и уязвимым. Годжо не дал ей передохнуть: продолжал двигаться, не отпуская. Одна его рука скользнула к её шее, легко обхватив горло большой ладонью. Поцелуи стали совсем жадными. Годжо целовал обнажённые плечи Мины, шею. Провёл кончиком носа до уха по волосам, и прикусил хрящик. Мина застонала. Годжо сильнее дёрнул на себя, вынудив окончательно встать на четвереньки. Рукой огладил живот, выше — грудь, едва касаясь сосков. Мина чувствовала, как тело Годжо дрожит, как он буквально вжимается в неё, не отпуская. Мина прогнулась в спине, позволяя ему взять всё, что он хотел. Годжо не мог насытиться. Его голод был иным. Мощнее. Жадным до отклика: от стонов до дрожи. Мина не знала, куда себя деть. Слишком много ощущений за раз. Сметающий поток эмоций. Она громко простонала его имя. Годжо замедлил темп, давая Мине время прочувствовать каждое движение, каждый миллиметр его тела. Сам запрокинул голову назад. Мышцы живота сокращались, проступали сквозь мраморную кожу. Бёдра пронзала дрожь. Пальцы на ногах подгибались. В какой-то момент Годжо сильнее обнял за талию, прижимая крепче, а другой рукой скользнул по животу вниз, между ног. У Мины перехватило дыхание. — Это не сон, милая госпожа, — прошептал он, нагло дразня её пальцами, пока не почувствовал, как Мина выгибается, дрожит в объятиях. Годжо вновь набрал скорость. Колени Мины разъехались по простыне. Годжо пришлось дёрнуть её вверх и на себя. Мина сжала в кулаках ткань и громко вскрикнула. Волна наслаждения накрыла её с головой. Годжо позволил себе отпустить контроль, в последний момент сдержался, чтобы не придавить её своим весом. Но не смог не войти в неё до конца, отдаваясь полностью. На коже собралась пелена пота. По бёдрам стекала сперма и смазка. Эстетики ноль, зато сколько свободы было в их близости. Того, чего оба не могли или боялись высказать словами. Тяжелое дыхание наполнило комнату. Мина лежала на животе, Сатору упал рядом, но не спешил отстраняться. Продолжал держать её крепко. — Сатору… — выдохнула Мина, поворачивая к нему голову, чтобы поймать его губы в коротком, жадном поцелуе. Она позволила себе раствориться в ощущениях, довериться ему полностью. Сатору положил ладонь Мине на щёку и поцеловал сильнее, дольше, не дав отстраниться. — Хороший способ заставить тебя не думать, — прошептал Сатору. — Меня или себя? — тихо спросила Мина. Сатору лишь улыбнулся. Мина знала: его объятия — её крепость, его голод — её стихия. Его бесстрашие — её погибель.