my boy

Я знаю, навеки

в душе твоей запечатлён

тот образ нетленный —лик месяца перед рассветом,

нежданно сокрывшийся в тучах…

© «Непрошенная повесть» Нидзё

Она видела только хмурое небо. В него упирался уставший взгляд болезненно воспалённых глаз. Тихо падал снег. Он обжигал всё ещё горячую кожу холодом и таял, оставляя влажные следы. Во рту ощущался металлический привкус. Яркий и сильный. Заполняющий собой всё. Им можно было захлебнуться: крови во рту много. Подбородок и шею стягивало, значит, та уже начала запекаться багровой коркой на коже. Она не видела этого, а чувствовала. Потому что обзор ограничивался лишь простирающимся над головой серым небом и неспешно падающим снегом. Тело не её, чувства не её. Но она не могла прекратить их ощущать, воспринимать и понимать. Не могла прекратить агонию умирающего тела, когда резкая боль сменяется чувством онемения из-за большой и практически мгновенной потери крови и фантомного ощущения, что конечности ещё подконтрольны воле мозга. Она не видела этого, а лишь чувствовала. Сожалений нет, привкус горечи совсем на кончике языка вместе с обилием крови. Азарт от битвы сменился удивлением, затем пониманием, а после надеждой. Только надеждой на что? Веки налились тяжестью. Стали опускаться. А в поле зрения до сих пор кусок серого неба и снег. Кусок серого неба и снег. Кусок серого неба и… Так пришла смерть. Только не её. Сердце в мощной груди сделало последний удар. И остановилось… …Мина резко открыла глаза. До боли в пальцах сжала тонкую ткань на груди. Лицо покрыла испарина. Взгляд упёрся в досчатый потолок, едва различимый в темноте. Это был сон. Всего лишь сон. Но поганое предчувствие наполнило грудь свинцом. Мина всё ещё ощущала фантомный вкус чужого предсмертия, которое проникло в её сознание во время сновидения и распространились реальностью по телу. Целому и невредимому. Вкус крови остался на языке. Створки со стороны сада медленно отъехали в сторону. Мина резко повернула голову, села в кровати. Проморгалась. В уголках глаз сразу же выступили слёзы. Из-за них появившиеся в свете луны Годжо виделся размытым, как сквозь мутное стекло. Он замер на пороге с нечитаемым выражением лица. Не отрывал взгляда от Мины. В такие минуты он больше походил на сотканное из холодного лунного света божество. Простым человеком Годжо никогда не был, но и человечность ему чужда не была. А в такие моменты голубые глаза — полные сходящегося на горизонте с небом моря — вымывали всё человеческое. Как растаявший снег горную породу по весне. Мина не сразу поняла, почему Годжо так долго на неё смотрит. А потом поднесла пальцы к губам. Подушечки коснулись влаги. Мина отстранила руку. В свете луны кровь на пальцах казалась почти чёрной. Так вот откуда этот металлический привкус. Во сне Мина прокусила губы. — Такая голодная была, что чуть себя не съела? — сказал Сатору, тихо подходя к кровати. Мина невольно подвинулась, уступая больше места под немаленькое тело Годжо. После освобождения из куба он перестал скрываться под мешковатой униформой колледжа, оттого казался больше, чем раньше. Сатору сел на кровать. — Ты плохо здесь спишь. Мина отрицательно покачала головой, словно Годжо спрашивал, а не утверждал. Говорить с ним по-прежнему было для неё непосильной задачей. Мина плохо помнила сон. После него оставалось лишь чувство опустошённости и маленькие физические отметины, как впившиеся в кожу до кровавых полумесяцев ногти или искусанные в кровь губы. Ни криков, ни подскакиваний в постели. Лишь тораном выбитое из покоя сознание. И никакого душевного равновесия. После пробуждения Мина не помнила сон, но точно знала, что снилась ей смерть. И чья это была смерть, гадать не приходилось. У Годжо вот-вот состоится бой с Сукуной. И Мина понимала, что по-другому никак. Выхода нет, а противостоять Двуликому в состоянии лишь Годжо Сатору. Сукуна не тот противник, с которым можно расправиться за несколько секунд или минут, что обычно и было фишкой Годжо. С Сукуной придётся вести долгий и тяжёлый бой. И что-то подсказывало Мине, что не на жизнь. От этой мысли кровь стыла в жилах. К горлу подкатывала тошнота. Мина видела беловолосого Сатору на полях ликорисов, что кровавыми озёрами цветут по осени. Он собирал букеты паучьих лилий и спокойно улыбался, пока ветер трепал его белые волосы. Видела Мина во сне и длинноногую белокрылую цаплю, что бродила средь зарослей лотоса. Это всё сны. Но сны в их мире нельзя воспринимать, как набор картинок под закрытыми веками. Нельзя относится несерьёзно. Мина боялась своих снов. Они приходили к ней с юности и не сулили ничего хорошего, потому что некроманту никогда не снится благая весть. Если только чью-то смерть таковой считать. С покрывала на пол соскользнула книга, которую Мина читала накануне. Годжо проводил неувлекательное падение взглядом и тихо поднял её с пола. «Непрошенная повесть» Нидзё, женщины благородных кровей с непростой судьбой. — Ты вроде не разучилась говорить за время, пока меня не было. Мина покачала головой. Они разговаривали. В основном по делу и редко друг с другом. Лишь спали в одной постели. И то, Годжо часто приходил поздно с тренировок. Уставший, не тревоживший беспокойный сон Мины. Луна провожала его до дома, пока другая дома ждала. Неправильно всё это. Мина не должна бояться. Годжо Сатору ведь сильнейший. Но до этого ему не приходилось сражаться с равным противником. Опытным, сведущимИмеющий большие познания, сведения в чем-нибудь. в магии лучше прочих и не знающим жалости. Годжо протянул руку и большим пальцем вытер кровь с губ Мины. Та отстранилась и поспешно вытерла лицо воротом майки, в которой уснула. — Неприятны мои прикосновения? — почему-то спросил Годжо. Голос по-прежнему ровный. Вид уставший. Взгляд пустой, обманчиво отрешённый, как у статуи божества. У демонов-они он не такой — безумный, жадный и насмешливый. Мина бы хотела отнести и Сукуну к демонам, да только взгляд у него с Годжо похож. Последнему недостаёт лишь жестокой надменности. Мина снова отрицательно покачала головой. — Всё в порядке. Она не узнала собственный голос. Хриплый и надтреснутый, как после долгого молчаливого путешествия по пустыне без единой капли воды. — У тебя даже есть силы читать в нашем бешеном ритме. — Я всего лишь пыталась не уснуть и дождаться… — сказала Мина. Луна смотрела в окно через прозрачные сёдзи-окна, ведущие в сад. Она сияла, словно прелестные глаза возлюбленного Мины. В окружении звёзд и звенящего от прохлады прозрачного воздуха. Луна по осени пела еженощно, пела ярко, рассказывала небесные секреты. Надо было лишь уметь их слушать. — Такое ощущение, что ты в меня не веришь, — сказал Годжо. — Нет, в твоих силах я не сомневаюсь. Как и не сомневаюсь в силах Сукуны. — Я не проиграю. — Выиграть — не значит остаться в живых. И ты это знаешь. — Знаю. Прозвучало просто и естественно. Мина нахмурилась. Бесполезно что-либо говорить. Годжо известно его положение. И Мине стоило бы отбросить переживания и сосредоточиться на «здесь и сейчас». Коснуться тёплой кожи, быть рядом и помогать по мере сил и возможностей. Мина в Сатору не сомневается — это правда. Но как было сказано вслух мгновением назад: победить не означает выжить, погибнуть не означает проиграть. — На битву нельзя идти, не допустив мыслей о собственной смерти, — столь же спокойно сказал Годжо. Он правда сейчас был ближе к богу, чем к человеку. Мина посмотрела на руку Годжо, державшую Непрошенную повесть. Кожа казалось белой, почти прозрачной, с переплетением синих вен. Длинные, чуть узловатые пальца лежали на синей обложке на удивление к месту, правильно. — О чём думаешь? — Что руки у тебя красивые. — Неправда. — Только отчасти. Мина отвернулась, не выдержав спокойный взгляд напротив, и тихо прошептала: «Я знаю, навекив душе твоей запечатлёнтот образ нетленный — лик месяца перед рассветом,нежданно сокрывшийся в тучах…» Зашелестела ткань. Сатору мог двигаться абсолютно бесшумно, но сейчас решил этого не делать. Отложил книгу. Коснулся плеча. Сначала пальцами, потом губами. Внезапно холодными, как будто Годжо до этого пил ледяную воду. У Мины по телу побежали мурашки. Да такие, словно она вознамерилась сбросить кожу. — Ты замёрз? — Мина повернулась к нему, глядя из-за плеча. Годжо тоже смотрел на неё, не отрываясь. — Сезон цветения нарциссов нынче холодный. Они так толком и не распустились. Виноват ли в этом холод или ад вокруг? Навряд ли кто-нибудь смог бы ответить. — Ты говоришь слишком поэтично. Даже непривычно слышать. — И чё? Я могу, когда захочу. Мина невольно улыбнулась. Годжо нет. Он убрал со спины девушки белые локоны волос и провёл кончиками пальцев по позвонкам. — Ты похудела. — Ты просто давно меня не видел. Мина хотела добавить «обнажённой», но промолчала. Сатору развернул её к себе. Так, будто она ничего не весила. И тут же поцеловал. Его не смутил металлический привкус крови. Мину не смутила боль, похожая на укол булавки. Терпимый, но неприятный. Ей хотелось, чтобы губы Сатору вымотали и подарили крепкий сон, язык прошёлся по ранам. Пусть Годжо, как маэстро, играет напористее и скорее, заворачивая её и себя в шелковистый кокон. Но прикосновение губ за долгое время было не шелковистым и чувственным, а голодным и полным жизни. Сатору крепко поцеловал Мину, сжимая её щёки ладонями. Девушка вцепилась в широкие плечи. Впилась ногтями, ощущая под ладонями настоящее тело, а не сотканную иллюзию. Годжо уже не в Тюремном царстве, а рядом с ней, здесь. Ни страдалец, ни скиталец, ни безумец, по-прежнему одинокий, но свободный и полный решимости. Живой. Мина обняла Сатору крепко. Ощущение такое, будто его сейчас лихорадит. А она вот-вот пропадёт в чувствах, пока Годжо с напором целует шею, пальцами зарывшись в длинные волосы. В это мгновение он принадлежал только Мине и только ей. Эгоистичное, алчное чувство. Жажда касаний крепко стянула низ живота, нестерпимым жаром поднялась вверх по телу, прогоняя остатки холодного серого сна. Годжо обосновался в её сердце, забрал душу и заполнил разум уже давно. Разобрал их на составные части. Мина знала, что если Сатору будет поступать, как вздумается — что он обычно и делал — противиться она не будет. Пускай найдёт то, что ищет сейчас; Мина никуда не уйдёт. Пока не станет пьяной от прикосновений, заласканной и расцелованной. Она первая начала его раздевать. Требовательно дёрнула чёрную ткань футбоки. Годжо тут же отстранился и ловко стянул её через голову. Растрепал волосы. Затем положил руку на живот Мины. Майка задралась. И Годжо потянул её вверх, оголяя рёбра и груди. Мина поспешно разделась и тут же потянулась навстречу, припала к шее губами. Почувствовала, как руки легли на спину, поглаживая. Сатору переместил одну из ладоней вперёд. Подушечкой большого пальца огладил сосок. Сжал его не сильно. Так, что лёгкая волна возбуждения снова прокатилась по телу Мины. И когда мужская ладонь накрыла её грудь полностью, девушка в ответ укусила кожу на шее. Как раз недалеко от прячущейся под ней артерии. Мина укусила и тут же прошлась языком по наливающемуся красным месту, прихватила губами. Подула. Засос багровым маком расцвёл на белой коже. Позже он будет смотреться ужасно. Но это позже. А сейчас Годжо запрокинул голову, подставляя шею новым жалящим поцелуям. Держал Мину в руках крепко, жаждущий её прикосновений. Сатору всегда был жаден до силы и исследования собственных возможностей. Но Мина дарила ему иное чувство жажды. Сатору узнал, что такое тактильный голод. Как ощущаются прикосновения человека, к которому сам хочешь бесконечно прикасаться. Годжо обхватил Мину за талию. И резче, чем следовало, прижал к себе. Кожа к коже. Мине пришлось обхватить его бока ногами. Прижаться грудью. Прикосновение проникало солнечным теплом сквозь тело. По щеке Годжо мазнул лунным зайчиком свет. Мина тихонько ахнула, когда Сатору прильнул губами к ключицам. Ниже. Пришлось выгнуться и чуть приподняться, подставляясь. Широкие ладони легли на лопатки, очертили их выступы. Сатору обвёл каждую из грудей языком, задержавшись на сосках. Правый прикусил. Из-за чего Мина невольно вздрогнула и сжалась. Повела бёдрами. Сатору жарко выдохнул на её кожу. И Мина не заметила, как оказалась на спине, лопатками прижимаясь к успевшим остыть простыням. Сатору навис над ней. Голубые глаза больше не блестели холодом драгоценных камней, отрешённо, с немым интересом. Они сверкали живым, спрятанным в недрах лунного камня светом. Сатору коснулся щеки Мины, провёл ладонью по подбородку. По шее, ниже. Пальцами между ключиц. Широко между молочно-белых грудей. Положил руку на живот, надавил. Годжо словно что-то завораживало в происходящем. Что-то понятное лишь ему одному. Пальцы скользнули ещё ниже. Мина прикусила губу. Замерла, чтобы не свести ноги. Длинные, скользящие по ткани простыней — в своей бледности выглядели совсем беззащитно. Вся Мина была словно лишена любой брони рядом с Годжо. Его прикосновение рисковало переполнить чашу эмоций через край. Пальцы провели вдоль нежных складок ненавязчиво, дразня. Невесомо и мягко, на пробу. Всё это время Сатору неотрывно смотрел на Мину. На то, как она закрыла глаза, нахмурилась, прислушиваясь к собственным ощущением. На то, как открыла рот, выдохнув. Вскинула бёдра, требуя большего. Сатору ввёл в неё пальцы и развёл их в стороны. Его взгляд отозвался под рёбрами внезапной тяжестью. Невозможностью выразить всё, что Мина сейчас чувствовала. Она упёрлась в плечо, настойчиво отстраняя. Сатору растерялся на мгновение. Убрал влажные от смазки пальцы, напоследок обведя подушечками вход и скользнув чуть выше. Мина поспешно поцеловала Годжо, стирая растерянность в пыль. Надавила на предплечья, вынуждая лечь на спину. Сатору послушно опустился на простыни, по-прежнему не отводя взгляда от Мины. Как созерцали луну, он созерцал её. Руки легли на бока, когда Мина оседлала узкие мужские бёдра. Почувствовала, как под тканью штанов стоит член. Закрыла глаза, переживая новый приступ дрожи. Так отзывалось сильное возбуждение. Мина упёрлась руками в грудь Сатору. Наклонилась. Коснулась губами лба. Прикрытых на момент касания век. Ощутила, как трепещут пушистые ресницы. Мина расцеловала щёки Сатору. Мазнула влажно по губам. Прихватив своими подбородок. Так хотелось утопить Годжо в нежности, заставить жадно хватать воздух из-за каждого прикосновения. Мина стянула с него штаны. Годжо нетерпеливо помог, приподняв бёдра. Его член, твёрдый, сначала приятно обжог руку теплом, а потом скользнул внутрь — медленно, вязко. Мина опустилась осторожно, будто боясь сделать больно обоим. Годжо под ней дрожал — непривычно-уязвимо, невероятно возбуждающе. Мина наклонилась, чтобы слизать соль с его шеи, почувствовать пульс под губами. Двигалась медленно, тягуче. Почти издевательски. Наращивала темп постепенно, стараясь прочувствовать каждый толчок. Мало, им обоим мало. А ночь коротка. Утро сулит новое приглашение в ад и подготовку к решающей битве. Мина не думала. Лишь двигалась. Годжо помогал, подмахивая бёдрами навстречу, но не навязывал свой темп. Даже когда было видно, что он сдерживался, плотно сжимая тонкие, заалевшие от поцелуев губы. В такие моменты Мина замедлялась, позволяла члену выйти почти полностью. А потом насаживалась. Внутри горячо. Сатору запрокинул голову назад, упираясь затылком в простынь. Простонал что-то неразборчивое сквозь зубы. Провёл рукой вверх от бока, по груди, невидяще обхватил щёку, прижавшись большим пальцем к приоткрытым губам. Мина двигалась, себя не помня. Прильнула к ладони Годжо, глаза закрыв. Почувствовала, как вторая его рука прошлась по изнанке бедра. Сатору ласкал её между ног, чувствуя подступающий оргазм. Мина сжалась, громко простонав. Как бы ей не хотелось продлить это мгновение, растворится в нём, но наслаждение ударило наотмашь. Избавило голову от мыслей, а сердце, пусть и ненадолго, от тяжести. Сатору кончил следом. Ему достаточно было несколько движений, сильных и хаотичных толчков. Какое-то время оба пытались перевести дыхание. Не шевелились. Нечто горькое и тёмное в грудной клетке боролось с нежным и светлым. Если бы всё было по-другому. Если бы только Сатору не был заклинателем, не был Сильнейшим, имел бы он шанс на нормальную жизнь? Проблема в том, что никем, кроме мага он себя не видел и не представлял жизнь без магии. Альтернатива была ему не столь интересна, жизнь простого не-мага скучна и пресна. Да и мог такой человек от рождения быть простым? Годжо Сатору рождён для магии и быть магом. Это так же естественно, как луна сменяет солнце на небе. Принятие своей роли для таких людей, как Годжо Сатору, всегда заканчивается скверно. Самое парадоксальное — и непринятие тоже. Гето Сугуру тому прекрасное доказательство. Мина смотрела на огромный шрам поперёк торса Годжо. Смотрела, как он выбивается на фоне белой безупречной кожи. И немой ужас сна снова накатывал. Мина собиралась встать, пусть дрожь ещё не давала подчинить конечности. Но Сатору остановил, придерживая за бока. Потом резко сел. Прижал Мину к себе, подхватив одной рукой под поясницу. — Что ты… Вместо ответа Сатору поцеловал её в губы. Потом мазнул кончиком носа по щеке и прошептал в ухо. — Рассвет ещё не скоро. — Поэтому стоит распорядиться временем правильно. Телу необходим отдых. — Какая заботливая, — Годжо прикусил мочку уха и вильнул бёдрами. Начинающее засыпать чувство возбуждения постепенно вернулось. Член внутри опять стал твердеть. — Тогда не мои проблемы, если ты завтра не сможешь стоять на ногах и нормально тренироваться, — улыбнулась Мина. — Это вызов? Сатору тоже улыбнулся, заглядывая Мине в глаза. И снова сердце тисками сжало. Она видела его смерть во сне. Не просто видела, но и чувствовала. То, как её почувствует и увидит он. Мина осторожно поцеловала Сатору под глазом. А потом крепко обняла. Готовая быть то ли колыбелью Сатору, то ли его крепостью. Мина не имела права не принять выбор Годжо. Мина не имела права не принять любой исход битвы. Несправедливо. А когда в этом мире было справедливым хоть что-то? Его снова могут отнять. И на этот раз навсегда. Махаяна несётся по жизненному пути неумолимо. И Сатору уже достиг Пробуждения, двигаясь на ней вперёд. Что он может получить ещё, если уже так щедро одарён? Всё это сейчас неважно. Всё это сейчас пыль. Сатору уткнулся в ключицу Мины лбом и горячо выдохнул. В комнату заглядывала убывающая луна, которая со дня на день должна была уступить место полумесяцу.