Закрой кровоточащие глаза

Прошло несколько месяцев с тех пор как Хуна не стало. Несколько месяцев, наполненных тишиной, пустотой и нескончаемой болью. Сурим не мог смириться с его уходом, каждый день просыпаясь с мыслью о друге, с надеждой, что это был просто плохой сон, что все ещё можно исправить.. Но было слишком поздно. Мир вокруг словно застыл в сером тумане, в котором растворялись яркие краски, что раньше так радовали. Тишина давила на уши, пустота в груди не унималась, а в душе царила ледяная пустота, пронизанная острыми осколками боли. В голове крутились фрагменты счастливых мгновений, залитые сейчас горьким отчаянием: мягкая улыбка, теплое прикосновение, искрометные шутки, – все это было теперь лишь призрачным эхом, затерянным в пространстве между «было» и «не будет». В пустоте комнаты, где они когда-то проводили бесчисленные часы, остались только безжизненные вещи: любимая кружка, книга, которую они читали вместе, – следы былого, которые теперь вызывали лишь мучительную тоску. Желание закричать, выплеснуть всю боль, что разрывала его изнутри, сменилось глухим стоном, ушедшим в небытие вместе с последними лучами надежды. Мир потерял свой вкус, а жизнь – свою цель. Осталась только пустота, пронизанная холодным ветром тоски и глубоким, бездонным сожалением о том, что больше никогда не услышит родного голоса, не увидит любимых глаз, не почувствует теплого объятия. Квартира, которую Хун снимал, больше не продавалась, теперь она была закрыта от чужих глаз, словно в ней заперли печаль и тоску. Но хозяйка квартиры, понимая боль сына, все же отдала ему ключ, сказав что тот может ходить туда и «навещать» своего друга. И вот, снова этот день, когда Сурим решил прийти. Он стоял перед дверью, его рука дрожала, когда он вставлял ключ в замок. Он медленно поворачивал его, словно боялся нарушить хрупкое равновесие между миром живых и миром мертвых. Войдя в квартиру его окутал полумрак. В глубине души Сурим надеялся, что снова услышит хоть шорох, хоть какой-то звук, снова увидит своего друга, услышит заветное: Сурим, это ты? Но его встретила лишь тишина тёмной комнаты. Закрыв дверь за собой и остановшись, вдыхая знакомый запах пыли и старого дерева, который так сильно напоминал ему о Хуне, Блондин наконец осмотрелся. Стены были такими же светло-коричневыми, как и раньше, с небольшими трещинами и темной плесенью на углах комнаты, которые так и не удалось убрать. На столе стояла та же старая лампа, которую Хун любил включать вечерами, когда они сидели и разговаривали. На матрасе лежала потрепанная подушка и одеяло, на которых он часто засыпал, когда они ночевали вместе. Все было на месте, но в этой знакомой комнате теперь была пустота, которую уже ничто не могло заполнить. Сурим подошел ближе к просевшему матрасу и присел на край. Он хотел коснуться одеяла, хотел почувствовать его мягкость, хотел ощутить тепло своего друга, но он не смог. Одеяло не сможет заменить тепло Хуна. Слезы подступали к глазам, но сдерживать их уже не было сил. Через время слезы кончились, пришлось успокоиться. Оглядываясь вокруг, взгляд упал на тот самый деревянный столик. Вместо тетрадок, что раньше на нем лежали, теперь стоит кувшин с четырьмя белыми хризантемами. Сурим каждый раз приносил свежие цветы, а иногда менял воду, если те ещё были в хорошем состоянии. Он не мог оставить Хуна без цветов, не мог оставить его комнату пустой. Подойдя к столику и присев на пол, Сурим упёрся спиной о стену. Стол был низким, старым, но все также хранил в себе очень много воспоминаний. пальцы медленно проводили по деревянной поверхности, очерчивая каждую царапину и вспоминая о том, как они появились. — Тут остался след от ручки, когда мы втроем готовились к экзаменам, — тихо произнёс голос, вспоминая бессонные ночи, проведенные за учебой. — А здесь, — блондин показал на небольшую трещину, — Хун в порыве гнева кинул свой мобильный. После того случая он не включался. Сурим продолжал очерчивать пальцами каждую царапину, и в его голове проносились яркие воспоминания. — А эта ножка сломалась в тот самый момент, когда... — ком подступил к горлу, заставив юношу замолчать. Он все еще помнил тот шум, когда Хун упал со стола с перерезанной веревкой на шее, и как он пытался это скрыть. Сердце, словно зажатое в тисках, сжималось от боли, которая пронзала его насквозь, оставляя после себя пустоту, заполненную только тихим стоном. Мир вокруг словно застыл в сером тумане, растворяя в себе яркие краски, что раньше так радовали. Тишина давила на уши, глухая, невыносимая, отражающая пустоту, царившую в его душе. Каждая клетка его тела кричала от невыносимой тоски, от осознания того, что его друг, его близкий, ушел, оставив после себя только тишину и пустоту, которая поглощала его целиком. В голове крутились фрагменты счастливых мгновений, залитые сейчас горьким отчаянием: смех, который раньше наполнял радостью, теплое прикосновение, которое дарило уют, искрометные шутки, которые заставляли смеяться до слез. Он бродил по дому, словно заблудившийся в лабиринте печали. В пустоте комнаты, где они когда-то проводили бесчисленные часы, остались только безжизненные вещи. Теперь эти вещи были лишь мучительными напоминаниями о прошедших временах, о том, что уже никогда не вернется. Вся его жизнь теперь казалась бессмысленной, лишенной цвета и радости. Он мечтал вернуть время назад, хотя знал, что это невозможно. Хотел увидеть Хуна еще раз, услышать его голос, почувствовать тепло его руки. Но все это было лишь безнадежной мечтой. Он продолжал жить, но жизнь теперь была лишь бледной тенью того, что было раньше. Он носил в себе боль, которая стала неотъемлемой частью жизни. Но также нес в себе любовь, которую испытывал к своему другу, и он знал, что эта любовь будет жить в нем вечно. Он понимал, что будет ходить сюда еще не один раз, что будет приносить сюда белые хризантемы, что будет вспоминать о Хуне. Но также понимал, что нужно жить дальше, нужно жить для себя, для своей семьи, для своих друзей. Харим переживала утрату Хуна еще тяжелее. Она закрылась в своей комнате и не выходила оттуда по несколько дней. Сурим слышал как та плачет по ночам, ее всхлипы были тихими, но все равно пронзали сердце острой болью. Но ничто не могло унять ее боль. Харим чувствовала себя разбитой, словно ее мир раскололся на части, и она не знала, как их собрать вновь. Сурим вошел в комнату, где сидела сестра, сгорбившись, словно сломанная кукла. Ее глаза, обычно сияющие жизнерадостностью, были потухшими, а губы, всегда готовые к улыбке, были сжаты в тонкую линию. Он знал, что сейчас слова не принесут облегчения, но ему нужно было быть рядом, чтобы Харим знала, что он с ней, что она не одна. Он сел рядом, положив руку на ее плечо, и просто молчал, позволяя ей погрузиться в свои печали. Он чувствовал ее боль, словно она была его собственной. Он понимал, как сильно Харим любила Хуна, и как невыносимо тяжело ей сейчас. Время шло, а она все сидела, застывшая в своей печали. Тогда Сурим решил говорить. Он начал рассказывать смешные истории, приключения, мгновения, которые заставляли их смеяться до слез. Сначала старшая сестра не реагировала, но постепенно глаза стали влажными, а губы издали тихий смешок. Она улыбнулась, словно солнечный луч прорвался сквозь тучи ее печали. Сурим знал, что боль не прошла, но он видел, как ей стало немного легче. Он продолжал говорить, рассказывать весёлые моменты с Хуном, о его жизненном пути, о его добром сердце, о его светлом характере. Он хотел, чтобы Харим помнила брюнета таким, каким он был на самом деле, а не в образе покойника. Юноша знал, что сестре нужно время, чтобы оправиться от потери, но он был рядом, чтобы поддержать ее в это трудное время. Прошло много времени. Харим успокоилась. Боль не прошла полностью, но она научилась жить с ней. В семье Чон решили, что больше не будут упоминать смерть жильца комнаты B02. Они хотели, чтобы Хун остался в их памяти живым, счастливым, таким, каким они его знали и любили. Сурим знал, что они никогда полностью не забудут Хуна, но они научились жить дальше, неся в себе теплую память о нем. Химин был последним человеком, которого Хун встретил в тот день.