По лесным тропам

Люди свободно лгут ртом, но рожа, которую они при этом корчат, все-таки говорит правду. Доктор Кэл Лайтман (Dr. Cal Lightman) Я психов немало повидала, но это место — заповедник. Проститутка Посмотри на него! Незаметный, как проститутка в монастыре! Доктор Кэл Лайтман (Dr. Cal Lightman)

— Мальчик, ты потерялся? — Бабуля треплет по волосам, всё повторяет по слогам, но речь мальчишки не понимает: тараторит что-то на своём, чужом языке, который уже она не понимает, да уставился своим серым равнодушно-прозрачным взглядом. Старушка моргает: одежда не по размеру, несколько больше, чем должна быть; серые равнодушные и несчастные глаза, из-за которых сердце страдальчески сжимается; взъерошенные, немного кудрявые на концах, чёрные волосы, миловидно обрамляя личико; и в противовес всему несчастному виду — равнодушное лицо, будто он так каждый день теряется. Старушка Энн посмотрела на мальчика, и сердце сжалось — отпускать уже не хотелось, её внучок, её. Будто что-то внутри кричало о родной крови, хотя её на самом деле и не было, по внешним данным даже видно — необъяснимое желание взять мальчика к себе в деревню стало опасно-твёрдым. Она приехала в город закупиться подарками к Рождеству, сын с невесткой приезжают, а тут вот он — потерянный мальчик, невидяще бродящий туда-сюда, туда-сюда. Ей родной сын, — вот воспитала на свою старую голову! — давно уже съехал с дома, лет так двадцать назад, женился, и у них уже даже ребёнок родился. Дома стало совсем тихо, и пусть старушка Энн любила эту уютную тишину, в последнее время она стала замечать: одной было и скучно, и тоскливо. Сын-то вырос, приезжать — не приезжает, невестка её вся тоже в работе, а внучка если и приезжает, то с бабушкой родной-то и общаться не рада: кривит зубы, строит страдальческое лицо и сбегает к себе в комнату, громко хлопая дверью. Ей ведь много и не надо, а такое поведение её сильно обижает. Неужто хотя бы лишь из уважения к старшим не может часок потерпеть? Она может и старая, но не настолько, чтобы кривиться при появлении.

***

Гавриил Стрельцовский мало говорит, часто смотрит в зеркало и не реагирует на раздражители. Где-то в глубине сознания Мария шокировано смотрит на мальчишеское тело, красивые — «породистые» — черты лица, взъерошенные волосы, едва-едва доросшие до плеч, и мешковатую одежду, на несколько размеров больше её собственного размера. «Гавриил Стрельцовский» — мгновенно всплывает собственное имя, которое Мария когда-то дала своему первому персонажу, которого нежно любила. Всё в голове сходится чертовски холодно-быстро: и «правильные» черты лица; и взгляд, полный пустоты; и даже сама старушка Энн, возжелавшая забрать «бедное и напуганное» дитя к себе, а не отдавать в холодные стены приюта. Хотя нет. В её истории, написанной много-много лет назад, старушки Энн не было, — а если уж и была, то Мария о ней не помнила. Так, персонаж «мимокрокодил». У неё таких штук десять в одной главе помирало. Мария не помнила о том, как умерла, или свои последние минуты, которые могли бы помочь установить «причину смерти». Гавриил — нужно привыкать звать себя так, и на «мужской» лад, — снова посмотрел в зеркало, увидев не-родные черты лица. Аристократические, блин. Мария вообще, до обидного легко приняла свою смерть, собственное явление в мужском виде, а так же свою судьбу прожить так до самой смерти. А там, — вот уж чёрт ногу сломит, кто знает, какого пола он окажется. Это был её первый «фанфик» в стиле попаданцев, в главной роли — теперь он, Гавриил Стрельцовский. Он, вообще-то был самым первым, оттого и нежно любимым, — хотя это не означало, что перечитывать собственное «произведение» искусства без кровоподтёков из глаз Мария решилась бы. Сюжет, вообще-то, был не настолько уж и плох, ходя штампы, разумеется, присутствовали, да и просто исполнение подкачало: она переходила на тот момент в шестой класс, много других произведений было прочитано, моменты-картинки проигрывались в голове по дороге из школы, на уроках, в школу и даже перед сном, заставляя томиться от нетерпения хоть что-нибудь написать. — Гавриил, — позвала воспитанница Анна, мазнув равнодушным взглядом по маленькой комнатке, которую ему «милостиво» выделили. Гавриил не жалуется, но душа, — русская, свободная, — привыкла к просторам, и тесноту, даже в виде обычной комнаты, не переносила на дух. «Стрельцовским» его не звали, выговорить не могли, каждый раз запинались и неустанно злились, в итоге, плюясь, звали по имени. Первый дня три это было даже забавно, но теперь — просто скучно. Да и взрослые, наученные горьким опытом, звали исключительно по имени. Чёрные волосы упрямо падали на глаза, щекотя нежную кожу. Губы, сколько бы Гавриил не пытался, — а пытался он много, — в улыбке не расплывались, словно лицо — каменная маска, у которой всего два типа выражения: поднятая бровь в виде самого шокированного вида, и просто невыразительное лицо, как повседневный спутник во всех смыслах. — Хн? Воспитанница Анна мгновенно помрачнела, услышав уже ставшее ненавистное «хн», с помощью которого Гавриил и общался. Мария по жизни не была болтушкой, Гавриил и того меньше говорил, выражаясь как «хн» — вопросительно, «хн» — утвердительно, «хн» — шокировано, и «хн» — вопрошая (продолжить или давай-давай, рассказывай там, что дальше, но мне, если что, это не так уж и интересно). — Тебя ждёт твой опекун. — Хн. Воспитанница Анна стиснула губы в злости: вот ведь несносный мальчишка!