По лесным тропам

— По некоторым людям проще определить, когда они заканчивают врать, чем когда начинают. — И когда я заканчиваю врать? — Когда закрываешь рот. (— Иногда проще сказать, когда человек перестал лгать, чем когда начал. Вы как раз из таких. — Когда я перестала лгать? — Когда закрыли рот.) Доктор Кэл Лайтман (Dr. Cal Lightman)

Мишель Руссо (Michelle Russo) Ты не можешь получить правильные ответы, если у тебя нет правильных вопросов. Доктор Кэл Лайтман (Dr. Cal Lightman) Описывать идеальную женщину можно до бесконечности, но зачем, если она не видит во мне идеального мужчину? Доктор Кэл Лайтман (Dr. Cal Lightman)

Стрельцовский тихо лежал на траве, слушая мелодию мира, песнь птичек, шелестение деревьев. Лай тихо лежала рядом, уткнувшись мокрым носом в шею Гавриила. Её тёмная шёрстка красиво блестела от солнца, отдавая рыжеватым оттенком. Деревня, в которую он переехал после «усыновления» была небольшой, сельского вида: телевизоров мало, про интернет и говорить-то почти нечего, а детей тут штук сто, — не больше, да и те не его физического возраста, скорее уже в среднюю школу ходят, либо слишком мелкие, чтобы начать в эту школу ходить. Дети учатся в соседнем городе, — школьный автобус каждое утро в шесть и в восемь приезжает на остановку, забирает учеников, и возвращает в пять или в семь. Больше автобус не ездит — дважды утром, дважды вечером. Гавриил, как бы старушка Энн не перечисляла аргументы «за», в школу не ходил, сдавая всё дистанционно, иногда приезжая сдавать экзамены или контрольные. В этом был несравненно большой плюс: тратиться на дорогу не надо было, как и на целую кучу вещей, нужных школьнику его возраста. Да и бабуле надо было так и сяк по дому помогать, хотя та себя старой никак не считала, скача ничуть не медленней егозы. Жители деревни вообще быстро просекли, что Гавриил — мальчик не простой. Во всех смыслах. Сначала присматривались, но, как кажется ему самому, остались вполне довольными своей оценкой: проблем он не доставлял, (почти); в помощи не отказывал, да и рад был помочь; всё внимательно слушал, даже если это и не было видно по его лицу; сопереживал и регулярно ходил в церковь со всеми, молился на коленях перед алтарём. Люди тут жили жизнью потрёпанные и умные, изворотливые — в хорошем смысле этого слова. Так что все быстро просекли, что там, где появляется Гавриил, происходит нечто чудесное — не зря нарекли в честь архангела! В старых людях заиграла живая энергия — энергия жизни: Старушка Эдда, которая в последние года выглядела совсем уж плохо, на глазах становилось лучше, да и жизни в ней словно прибавилось; Старик Боб, сторож-лесник, живущий на окраине леса, постоянно жаловавшийся на боль в суставах и спине, стал скакать подобно козлёнку, не чувствуя былой боли. И это были далеко не все случаи: природа с мальчиком словно оживала, подобно сказке. Овощи стали вкуснее, росли чаще, а все посаженные цветы быстро прорастали вверх, к солнышку, и ни одной гнилой или слабой!.. Гавриил неизменно был там, где требовалась помощь: животные мальчика обожали, принимали за «своего», за «стаю», и даже вечно злая собака старика Боба, которую никто не видел не злой, радостно виляла хвостом и тявкала, лизнув холодные руки Стрельцовского. А ведь раньше она совсем никому не давалась, — никому, кроме своего хозяина, старика Боба. Мальчик с тёмными, кудрявыми на концах волосами нашёл как-то котёнка, — и откуда взялся только?.. — умирающего, да забрал себе, вместе с ней на руках таскал, а ведь даже дорогой ветеринар, на которого все в деревне скинулись, чтобы хоть чем-то помочь вечно-вежливому мальчику, сказал что животное — не жилец. Лучше уж помочь — усыпить, утопить или свернуть шею. Деньги оказались на ветер выброшены, а того ветеринара никто из них больше не вызывал: мальчишка же животное выходил, девочку, как оказалось, а та и рада — вьётся под ногами у своего «спасителя», лежит на руках-плечах, в воротнике толстовки, — благо, ещё маленькая, размеры и вес позволяют, — да мяукает радостно, не иначе благословляет Гавриила. Девочку решили назвать Лай, - не склоняется же имя, паршивец! — и та смотрела на всех грустными глазами, не мурчала, только если в свои руки её не брал Стрельцовский. А ребёнок, — на счастье всех в деревне, — и рад, даже слегка улыбается, да и глаза неуловимо теплеют. Гавриил с ней много возился: на лоток ходить приучал, с бантиком-ниткой играл, следил, чтобы в поле зрения была и не дай бог пораниться! Эти двое быстро стали неразлучной парочкой: вечно вместе, никуда друг от друга. Был ещё как-то случай, что Лай обидели, — приезжая семья с детьми, дети пнули Лай, мальчик тогда впервые кричал, кричал и не мог стихнуть, говорил что всю семью постигнет кара Небесная, сравнимая с его болью и опаской. Та семья, — Дасли, Дуэсли, как-то так, — посмеялась только обидно, да ушли палатку ставить в лес, вместе со своими двумя детьми. Первый — большой, круглощёкий, от него так и веяло гнильцой, громко смеялся и кричал обидные обзывалки, вёл себя невоспитанно, да и вообще — был словно самым «крутым», пытался поставить местных, говоря «вот я тут главный»! Второй мальчишка был тихим, почти незаметным и старался оказать подальше от своих родственников, отчаянно краснея каждый раз, стоило вылететь грязному оскорблению из рта первого мальчика. Старик Боб и бабуля Энн были свидетелями: Гавриил подошёл к ним после церковного песнопения, предложил извиниться, и Бог не накажет их, — отец-Глава семейства посмеялся только, под одобрительным взглядом жены, да обидно и больно дал подзатыльник, говоря что извиняться не планирует, да и вообще — не за что. Женщина, — мать, которая, — вопила противным-высоким голосом, что её сыночек «на такую гнусность» не способен, и вообще, иди-ка ты подальше мальчик, и не ври взрослым. Гавриил тогда только посмотрел своим фирменным взглядом вы-ничего-не-поймёте-жалкие-черви-я-тут-Бог-хаха! да отошёл, проговорив, что от Кармы никуда не деться. А затем возился целый день рядом со старшими ребятами, не давая Лай ходить — с перевязанной лапкой это наверняка болезненно. Тётушка Рин, — бесплодная женщина, живущая тут со своим мужем Джеймсом, — услышала что ребята по-старше предлагали «надрать зад» приезжим, чтобы показать, что они много о себе возомнили, но мальчик тогда отказался. Сказал, что Карма их найдёт. Ребята тогда сомнительно переглянулись, но согласились — Гавриила уважали, кто бы что не говорил, да и мальчик был исключительно «свой в доску», не смотря на то, что жил тут не больше года. Гавриил вообще часто говорил вещи, которые неизменно сбывались. Нагадал, что Джеймсу стоит быть осторожней вечером, а тот едва не попал следующим вечером под люстру, которая опасно упала возле ноги бедового. Нагадал, что Дину, старшекласснику, стоит выспаться, а не заучивать учебник, — тот недоверчиво послушался, и на следующий день оказалось, что школу отменили. А так бы только нервы потрепал себе. Гавриил говорил мало, — но всегда по делу. И про Карму не врал: беда с тем «гнилью пропитанным» семейством случилась тем же вечером. Развили они, значит, костёр в лесу, да палатку поставили, высокомерно отказались от помощи, пробурчав что «и сами понимают лучше некоторых в походах». А на следующее утро выяснилось, что старшенький-то пропал — как сквозь землю провалился. Эти родители легли спать вечером, а проснулись — ребёнка-то и нет! Шума-то тогда было! И полиция с поисковыми собаками искала, и сами более-менее молодые люди из деревни, хорошо изучившие лес за время жития тут. Никто найти мальчика так и не мог. Дни проходили за днями, часики неустанно тикали, а шансов найти пропавшего ребёнка становились всё призрачней и меньше. Женщина, — Петунья, — выплакала все слёзы, её муж ходил с недосыпом, пованивая уже то алкоголем, то валерьянкой, а младший, который оказался не сыном, а племянником, теперь из номера не ногой, чтобы не нарваться на очередную истерику тётки. Старик Боб помнит как вчера тот день: Гавриил шёл рядом со старушкой-бабулей Энн за руку, смотрел своей неизменной незаинтересованной физиономией, и только что-то яркое сверкало в глубине серых глаз. Что-то опасное и насмешливое. Что-то видящее. Полицейские тогда, недоумённо уставившись на колоритную подошедшую пару, — брали, кажется, в который раз показания у матери пропавшего, — а тот возьми и скажи: — Я знаю как найти вашего сына! Офицер грозно нахмурил брови, да яростным тоном сказал, впрочем, не срываясь на ребёнке за свой недельный недосып поисков: — Шутить тут изволил, малыш?! Никто найти не может, — а вот ты взял, и нашёл! Думаешь, самый умный? Мы тут всё прочёсываем, а ты говоришь «Я знаю как его найти!». Шутить изволишь? Голос скорее усталый, чем злой: мужчина присел на корточки, чтобы быть с семилетним ребёнком на одном уровне роста, но тот словно и не испугался, смотрел всё так же, как раньше, хотя уголок губ дрогнул — не иначе как в насмешке. — Я не шучу, мистер полицейский Джин, — уверенно протянул тонкий голосок, — я чувствую лес, я могу найти его. Старик Боб тогда только прервал взмахнувшей рукой начавшего говорить полицейского, да облокотился о хрупкое мальчишеское плечо. Лай тихо замяукала тонким голоском. А дальше — как в смуте. Вот они говорят, а вот уже очнулись в лесу, он-Гавриил, старик Боб, полицейский, тётка Рин да её муж Джеймс. В глазах словно туман прошёлся, сила великая повела за собой в лес дремучий, который ещё с молодости Боб пытался покорить, изучить, выучить каждую веточку: Боб огляделся и понял, что в таком состоянии был не только он, но и другие, тихонько приходившие в себя. Неуловимой константой являлся лишь сам Стрельцовский: быстро снял кеды, закинув их в рюкзак, а рюкзак отдал дяде Джеймсу, а затем… Это было волшебно, и никто не мог поверить глазам, малыш, которого они взяли себе на воспитание, — не только бабуля Энн, но словно и вся деревня, — становился кем-то больше, чем был. Кем-то больше, чем просто человек: словно частица имени Архангела, в честь которого его назвали, просыпалась, и малыш становился не человек, чем-то тёплым и верным, и таким страшно далёким. И всё же тёплым. Босые ноги встали на прохладную землю, мальчик замер, рукой ласково погладив кору ближайшего дерева, а затем медленно пошёл вперёд: листья деревьев словно ласково шуршали приветствия мальчику; земля становилась вытоптанной удобной тропинкой, по которой они шли; корни деревьев ни разу не попадались под ноги, никто не разу не запнулся; ветер ласково взъерошил чёрные кудрявые на концах волосы, а в серых глазах было тепло и любовь, которой они обменивались природа-Гавриил, Гавриил-природа. Боб не знал сколько они шли. Джеймс не понимал, недоверчивый в начале полицейский не понимал, — никто не знал, даже сам Гавриил, и всё та же тропа, на которую они ступают, такая уютная и родная, словно кто-то нежно обнимает. А потом — тихий всхлип. Мистер Джин встал вперёд, а потом резко сорвался с места — в небольшой яме лежал пухлый посиневший от холода и голода мальчик со сломанной ногой и вывернутым запястье. Это был ребёнок приезжих — он лежал, чуть ли не мертвец настоящий, — с трудом разлепил глаза и надрывно вздохнул, все слёзы выплакал. На обратном пути его по очереди несли то дядя Джеймс, то мистер Джин, и вышли они такой же необъяснимо короткой и совершенно непонятной дорогой назад. Тропа, стоило им только выйти на опушку, пропала, как и не было её, — Боб знал окраины, возле которых стоял его дом, и тропы никак быть не могло! — и вот к ним бежит уже женщина с цветочным именем, надрывно проговаривая имя сына, подбегают мед.братья для оказания медицинской помощи. И всё завертелось. Гавриил тогда тонко улыбнулся — это была насмешка, никак не тёплая улыбка доброго ребёнка, — и, помолчав, сказал, что стоило принять его предложение ещё тогда, возле церкви. Бабуля Энн нерушимой стеной стояла за спиной мальчика, смотрела грозно, так что приезжие ничего и не посмели «вякнуть», быстро собрав вещи и уехав к себе домой, — куда подальше отсюда, от «мракобесия». Это было принять легче, чем могли бы подумать — Гавриил говорил с природой. Лес открывал ему свои секреты, показывал скрытые тропы, давал удобные тропинки, подсказывал, где лучше вести охоту, на которую его стали брать молодые охотники. Старушка Энн шутила, — говорила правду шутливым голосом, — что Стрельцовский всегда мог спрятать там, в лесу, который никто не знал лучше, чем сам мальчик. Если бы он захотел, — никто не смог бы его найти. Никогда. Мальчик скромно прятал руки за спину, да гулял в лесу, — если его не было в деревне, значит что он там, проводит время со своим домом. Лежит на траве, спит на деревьях, смотрит за ручейком, наблюдает за дикими животными, бегает за бабочкой, плетёт венки, мастерит из травы браслеты или ест спелые и яркие яблоки. Даже зимой, стоило лишь пожелать — и ветка дерева прорастала за мгновения сквозь землю, давая спелый фрукт. «Правила общения легки», — говорил с едва уловимой улыбкой, — «Ходить босиком, — нужен контакт ногами, — да общаться с искренностью». «Иногда ты можешь потеряться, но бояться нельзя — обидишь свой дом. Если потерялся «в трёх деревьях» — значит духи леса с тобой играют, не хотят отпускать в каменный дом. Проще остаться и поиграть, чем обижать духов. Мне, например, игры всегда нравятся».