лишь потребность

это ты во мне или это яд, или это я тебя так прошу: мы с тобой шепотом, шепотом спрашивали: «что потом? что потом будет?» шепотом, шепотом не хочу кричать о том, что друг друга забудем.

по лицу скатываются обжигающие кожу слёзы, будто из хенджина выходит весь яд, который собирался глубоко внутри несколько месяцев подряд, он всхлипывает и сильнее насаживается на дилдо, впиваясь ногтями в ладони. голова откинута назад, а горло надрывается в новом стоне. он клялся, что отпустил, что больше не будет думать о человеке, что сделал из него кровавое месиво, сломал и не собирался останавливаться на этом. но он думает. каждый день, каждую минуту, даже когда скачет на ебаном дилдо. он хочет покусанных губ на своих, грубых движений и взгляда, пробирающего до костей. хочет быть рядом с ли минхо. будет до безумия больно, настолько, что пустая оболочка начнёт трескаться, наполняться фантомной болью, кожа гореть так, словно он держит руку над открытым пламенем. он выдержит. хенджин так думал, по крайней мере, пока не увидел его снова.. улыбающегося. такого, будто не он собственноручно вырвал его сердце, растирая в порошок, не вышел когда-то из его квартиры с пониманием, что больше никогда не войдёт в неё снова. хенджин правда думал, что отпустил, что больше не чувствует того, что образовывало яд внутри него, но он чертовски ошибся, и понял это после того, как их взгляды пересеклись, а в глазах напротив было что-то хуже, чем холодное безразличие — жалость. он ощутил её каждой клеточкой своего тела, которое пробило на дрожь, руки тряслись, а липкий ком, сковывающий горло, не давал сделать вздох. он ломался. в очередной раз, когда его хрупкий мир был склеен, он нанёс удар. и в этот раз настолько сильный, что осколки вонзились в плоть, в остатки того, что осталось после ли минхо. сейчас он и правда жалкий. нет больше того хван хенджина — золотого мальчика, которого не может никто под себя прогнуть. сейчас он слабый, бесхребетный кусок дерьма, что шугается даже своей тени, а на тупые подкаты отвечает не ухмылкой, а трясущимися руками. жалкий. слабый. бесхребетный. никчёмный. это всё крутится в его голове, пока буря сносит с ног, давая понять, что ничто больше не сможет вернуть его прежнего. так что ему остаётся лишь скакать на розовом дилдо, глотая слёзы, потому что понимание, что ли минхо никогда с ним не будет, поглощает разум.

***

это ты молчишь или я кричу, это ты во мне или это ртуть, только прошептать тебе так хочу: мы с тобой шепотом, шепотом спрашивали: «что потом? что потом будет?» шепотом, шепотом не хочу кричать о том, что друг друга забудем.

хенджин считает, что его жизнь — это настоящий фильм. ебаный ужастик, в котором главный злодей врывается в самый неподходящий момент и начинает творить лютую хрень. его злодей — ли минхо, что всё ещё бежит за ним в тёмном коридоре, наслаждаясь криками ужаса, вырывающимися из его груди. он буквально повсюду. в самых сокровенных снах, что утром кажутся хенджину донельзя противными. жалкими. из-за чего он даже не хочет вставать с кровати, но в итоге все равно идёт в университет, где, конечно, встречает его. раньше это было приятно. встретиться в коридоре, переглянуться и под недоумевающие взгляды пойти вместе в туалет, в котором будут поцелуи, томный шёпот и тихие стоны хенджина, когда чужая страсть окутает его тело. сейчас же эти встречи кажутся солью, просыпанной на глубокую рану, что не может затянуться, потому что каждый чертов раз эту самую рану надрывают лишь сильнее, обрушивая на хенджина волну желчи, что таится под кожей ли минхо, словно гной. но хенджин давно привык к боли, к истязаниям и яду. именно поэтому так легко поддается моменту. буквально не сопротивляется, когда минхо утягивает его в туалет, кусая чувствительную шею. и хенджин получает наслаждение от рук на своём теле и тепла, которое передаётся сквозь одежду, что медленно летит на пол, облизывая холодным воздухом горячую кожу. хенджин понимает, что вонзает кинжал куда-то глубоко в живот, разрушает свою оболочку. но ему так похуй, что становится смешно, из-за чего он резко отстраняется от минхо, начиная смеяться. — детка.. — минхо сжимает в пальцах талию хвана, притягивая к себе, пока тот продолжает смеяться. — ты- — замолчи, — хенджин его поцелуем затыкает, на колени падая после этого. он расстёгивает молнию на джинсах, освобождая налившийся кровью член, пока минхо смотрит с лёгким вызовом и ожиданием дальнейшего. в его глазах проскакивает насмешка, ведь в его ногах сидит парень, что утверждал, что больше не подогнется под ним. хенджин с силой сжимает его плоть, заставляя простонать и перестать смотреть на него с ебаной насмешкой в глубоких глазах. он облизывает головку, заводит за щеку, натягивая кожу, заглатывает до основания, расслабляя горло. боль распространяется медленно, но далёко не в мышцах. каждый чёртов стон, томное «детка», взгляд и касание к волосам. это доставляет садистское удовольствие, из-за чего хенджина чувствует себя грёбаным психом, истязающим себя. слюни медленно текут по подбородку, а в глазах предательски темнеет, но хенджин насаживается лишь сильнее, чтобы удовлетворить потребность. плеснуть себе в лицо ещё немного кислоты, испортить красоту, о которой так часто говорил минхо, но которой больше не видит сам хенджин. он словно стал безликим, серым и пустым, словно черты лица стёрли ластиком, а после смяли неудачный набросок и выкинули в урну. хенджин задыхается от невозможности вдохнуть, но позволяет взять над собой контроль, начать трахать свой рот, как будто он кукла для секса. возможно, так и есть. по крайней мере, для ли минхо, который изливается ему в глотку, захлебываясь в стонах, как хван в своих слезах.

***

хенджин сжимается комочком, пока холод колит иглами кожу. он не чувствует ничего с того момента, как минхо застегнул свою ширинку, провел по щеке нежно, похвалив за тупой отсос в туалете на грязном полу. у него будто украли все эмоции, всю боль и жалость, что свилась ульем у места, где когда-то было окровавленное сердце. хенджин не чувствует голода, желудок больше не хочет функционировать, как и он сам. головная боль распространяется по черепу, словно мысли о нём стали ртутью, пары которой он вдыхает, как самый тяжёлый наркотик. он и правда зависим. от этой боли, от чувства голода, от ссадин на теле, что были оставлены в порыве очередной истерики. из окна дует ещё один поток холодного ветра, но хенджин лучше сдохнет, чем поднимет тяжёлую голову с подушки, чтобы закрыть окно, открытое на распашку. он откидывается на спину, когда одинокая слеза всё-таки скатывается по щеке. отвратительно. в голове появляется это тупое: «в каких облаках летаешь?», что никак не может забыться. хочется прокричать в тебе, увидеть хоть что-то в шоколадных глазах, попытаться растопить глыбу льда и смести руины от стены, что рухнула. но хенджин понимает. ему нельзя рядом с ли минхо. он — яд, личный ад, жерло вулкана с раскаленной лавой, оставляющий после себя от людей пепел. он монстр, калечащий всех вокруг. ведь он видел, что происходит с хенджином, что горит в его глазах, но продолжал без остановки трахать, сделав из него личную безотказную шлюху. но хенджин никогда ей не был, он отдавался по любви, от желания быть ближе, не оставлять между ними лишние миллиметры, медленно сжигая себя. он не чувствовал этого, жил в моменте, ослеплённый любовью, пока каждая клеточка тела молила остановиться, скрыться от огня, сбежать. и сейчас он готов бежать, далёко и без остановки, забыть ли минхо, не помнить его покусанных губ и тёмных глаз. стереть себе ебаную память, лишь бы не оглядываться, не тянуть свои руки к запретному плоду, в котором яда больше, чем воздуха в лёгких. по голове кувалдой даёт трель звонка в дверь, которую хенджин в данный момент хочет снести вместе с человеком, который решил потревожить его хрупкое равновесие. он поднимается с кровати медленно, затягивает халат туже, идёт к двери, за которой стоит кто-то очень настойчивый, раз не перестает нажимать на кнопку. хенджин распахивает дверь, желая в ту же минуту её захлопнуть и забить досками, забаррикадироваться, спрятаться в ванной комнате и больше никогда к ней не подходить. перед ним минхо. улыбающийся минхо. — бордель чуть дальше по улице, — говорит сухо, окидывая парня взглядом. — я пришёл к тебе.. — какая прелесть, — улыбается натянуто, зачесывая назад белые пряди волос. — я тебе говорил. но так уж и быть повторю ещё раз. ты не имеешь никакого права появляться перед дверью этой квартиры. внутри чуть больше, чем тайфун. там апокалипсис, атомная война, в которой борются два желания: выгнать и притянуть к себе, обжигаясь. — в туалете ты говорил по-другому, — скалится коротко. — я пришёл за другим.. — и зачем же ты пришел, ли минхо? — смотрит неотрывно, сканирует, не замечая в глазах глыбы, что обжигала его всё это время, душила, причиняя боль. — что тебе от меня нужно? зачем ты снова врываешься в мою жизнь и все портишь? — извини? — прости, что? — хенджин в глубоком ахуе. человек, что разрушал его несколько месяцев подряд, истязал и медленно убивал — просит прощения? — я извиняюсь перед тобой и хочу попробовать, — говорит неуверенно, закусывая губу. — и что же ты хочешь попробовать? — нет, перед хенджином не человек — кусок дерьма, который ломает людей ради собственной важности, поднятия своей самооценки. — отношения. хенджин начинает смеяться. истерично, с надрывом, пока на лице минхо, будто ускоренное видео на ютубе, сменяются эмоции. — знаешь, ли минхо, — шепчет, сглатывая пары ртути. — ты самый отвратительный человек в моей жизни. я возносил тебя в бога, падал перед тобой на колени, любил, блять. возможно, всё ещё люблю, но я никогда так сильно не ошибался в человеке. — что? — минхо комично хмурится. — это нет? — это.. — ещё раз осматривает парня перед собой, не видя в нём ничего божеского. — иди на хуй.

***

хенджин продолжает жить и, наконец, без ли минхо, что уже через пару недель нашёл себе новую жертву, какого-то ким сынмина, которому хенджин уже мысленно сочувствует. он немного похудел, сменил любимые рубашки на толстовки с капюшоном, перекрасил волосы в каштановый и перешёл с хореографии на искусство. начал новую жизнь. более спокойную, одинокую и размеренную. он молчалив и серьёзен, часто задумчив, но все с такой же яркой улыбкой, которую не смог сломать даже минхо. раны все ещё болят, яд выходит комками вместе с хриплым кашлем, но он всё чаще выходит из своей новой квартиры. подолгу гуляет по парку, сидит в кофейне, делая быстрые зарисовки в альбоме, пьёт горячий американо и ощущает, как пустота внутри больше не колет. — я присяду? — хенджин отрывает от своего альбома взгляд, оглядывая веснушчатого парня перед собой. — тут не занято? — нет, но я хотел побыть один, если честно, — продолжает рисовать, делая глоток кофе. — знаешь, один великий человек сказал «лучше справляться с дерьмом не в одиночку».. — и кто же это сказал? — улыбается уголком губ, кивая на кресло рядом с собой. — не знаю, какой-то укурок на скейтерской площадке, — хихикая, присаживается рядом. — ли феликс. он притягивает небольшую ладонь, скромно улыбаясь, пока в глазах искрятся сотни звёздочек. хенджин протягивает руку в ответ. — хван хенджин. — приятно познакомиться. возможно, хенджин совершает очередную ошибку, но сейчас он понимает, что не хочет больше существовать с пустой оболочкой. он хочет наслаждаться жизнью. улыбаться ярко и чувствовать внутри тепло бьющегося сердца, что украшено цветами сирени от приятной влюбленности в блондина с созвездиями в глазах. он хочет жить и не цепляться за прошлое, которое больше не окольцовывает его шею, не давая поступать кислороду, потому что единственное, что окольцовывает её сейчас это небольшие ладони, дающие тепло.