Обыденность счастья

Спокойно шарящий носом по земле Уухей, вдруг, вскинул голову, навострив в темноту уши. Он не был особо вокальным. Подкрадывался незаметно, реагировал на подозрительные движения беззвучно. А вот Паккун, напротив, рычал на всё по поводу и без. Хорошим нюхом хвастаться не мог, как, впрочем, и зрением, поэтому тревогу поднимал очень заранее. Так и сейчас затянул свою очаровательную шарманку между рыком и лаем. – Хей, – одёрнул легко поводок. Шансы, что после десяти лет реагирования на всякую хуйню мопс расслабится, были ничтожно малы, но Какаши по привычке своей пытался что-то там тренировать. Мало ли, сколько этой псине нужно, чтобы усвоить концепт. Не все учатся быстро. Рык, правда, усилился, да и Уухей резко сократил с хозяином расстояние, что интересно. Взгляд проследил траекторию за узкой мордой, и из мглы прилетел ироничный смешок. – К тебе не подкрасться, – протянул мужской голос. – Опять ты, – цокнул альфа. – Поверь, мне тоже за тобой на ночь глядя не по кайфу таскаться, – хмыкнул Обито, наконец, оказываясь достаточно близко к тусклому свету фонаря, чтобы лицо разглядеть. Тёмные глаза смерили борзую внимательно, после чего обратили внимание и на недовольного мопса. – Верная шавка Хирузена и сама по шавкам, – перехватил острый взгляд, – кто бы мог подумать. – Ты, по аналогии, будешь по сучкам? – дёрнул бровью Хатаке. – У-у, – протянул придурок, медленно сокращая расстояние. – Фантазия под вечер уже всё или это ты для меня стараться не хочешь? – Хочешь разговор на пять баллов, в рабочее время приходи, – продолжил свой привычный прогулочный путь, весьма однозначно задев Учиху плечом. Паккуна пришлось стратегически отдёрнуть – ему тоже не терпелось отщипнуть от человека кусочек. – Ммм, но ты же, как обычно, мистическим образом всюду опаздываешь, – улыбка чувствовалась даже спиной. – Легче у дома поймать, чем в ожидании скучать над душой у секретарши. – Секретарша тебе хотя бы зубы не сломает, – повёл Хатаке головой, стараясь как можно ровнее дышать. – То был нос, а не зубы, – напомнили сзади. – В этот раз будут зубы, – заверил мужчина, – судебный запрет к тебе не подходить, кстати, работает, если ты был тем, кто нарушил его? – А разница? – не поняли там. – Действительно. День встречи с этим придурком запомнился чудовищно ярко. Третьи сутки после похорон Кушины. Офис был мрачен и тих, а мир ещё казался ненастоящим. Минато исчез со всех радаров, и Хирузен настрого всем запретил к нему лезть, установив лимит в две недели, после которых разрешено уже будет за него волноваться, но Хатаке срал на этот приказ. Он не коллега, а друг, и он не будет стоять в стороне. Отпросился на вторую половину дня с работы под каким-то идиотским предлогом, минут сорок топтался под дверью знакомой квартиры для галочки, а потом приехал к дому Фусо. Та выглядела в такой мере потухшей, что у альфы сердце удар пропустило. Всё то здоровое беременное сияние, что прежде её окружало, огненный блеск в волосах, человеческий цвет лица, дьяволята в глазах – всё поникло. Никаких приветствий не прозвучало, любые слова казались тут идиотскими. Мужчина дёрнул уголком губ за место «хей, ну ты как», Узумаки поджала свои, мол «хуёво, как видишь», и отпрянула, приглашая войти. – Нагато в школе ещё? – уточнил, снимая обувь в прихожей. – Исэ уехал за ним, – прильнула к стене, неосознанно расположив руки на своём животе. – Минато? – Минато, – выдохнула, выбрав себе фиксированную точку на стене и не сводя с неё немигающего взгляда. – Будто рептилия сдохла, оставив после себя только засохшую сброшенную кожу, до которой дотронуться страшно, потому что она, блять… – голос потихоньку терял свою громкость, но на этом моменте дыхание вообще подвело. Не ясно, кто к кому шагнул, но женщина оказалась у альфы в руках. То был первый раз, когда он лицезрел её слёзы. – Я хотела попросить тебя о чём-то, – прошептала Фусо минутами позже, более-менее взяв себя в руки. – Что угодно, – хмыкнул Какаши, уложив подбородок ей на макушку и мерно водя ладонью меж острых лопаток. Чёрт знает, успокаивало это или нет, он в таком не хорош, но было как минимум искренне. – Мне нужно, чтобы ты убрал из его квартиры все вещи Кушины. Одежду, украшения, полотенце, зубную щётку, любимые чашки, ту сковородку, на которой она каждое утро готовила завтрак – всё нужно сложить в коробки и замотать намертво скотчем. – Не вопрос. Что потом мне со всем этим делать? Тебе привезти? – Да, – снова шёпотом. – Исэ освободил место на чердаке, – выдох. Нос звучно шмыгнул. – Я занялась бы этим сама, но я не хочу туда заходить. – Я всё сделаю, даже не думай об этом, – он единственный, кто знал их достаточно, чтобы понимать, какие вещи хранят особенно много воспоминаний. И единственный, кому будет не слишком больно на это смотреть. – Фотографии тоже убрать? … Пауза вышла тяжёлой. – Пожалуй, – видно, что решение не далось ей легко. – И фотоальбомы тоже с собой прихвати, я боюсь, он с ними что-нибудь сделает. Он и телефон в руки брать не хотел, пока я заставку не поменяла. – Ключи у тебя? – Сейчас, – отпрянула, проводя тыльной стороной руки по щеке и собирая себя за несколько буквально секунд. – Он наверху, – вложила ключи альфе в ладонь, – прямо по коридору. Только тише, ребёнок заснул минут двадцать назад. И про имя не спрашивай. – Окей, – двинулся вверх по лестнице, готовя себя к самому худшему. Намикадзе выглядел жутко. В каком-то смысле хуже, чем на самих похоронах. Тогда в нём было полнейшее отрицание происходящего и чудовищная дезориентированность. Он пропускал мимо фразы, забывал, о чём говорит с тобой, на середине предложения, чтобы обернуться и поймать в фокус покоящегося в руках у Фусо сына. В любой момент времени знал, где его ребёнок находится, но больше – вообще ничего. Кивал на чьи-то слова соболезнования, совершенно, на деле, не слушая. Будто во сне. Чудесно невосприимчив к реальности. А сейчас… Голубые глаза ужасающе пусты, но уже потому, что он всё понимает. Знает, что происходящее – это навсегда, что его от этого кошмара никто не разбудит. И ему всё равно. Ставьте на колени и заносите топор над головой, похуй уже, понимаете? Намикадзе сидел в крайне удобном на вид кресле, откинувшись на спинку так, чтобы спящему на груди малышу было удобно лежать. Ребёнок был таким крошечным, Какаши про себя ужаснулся. Это нормально? Они все такими рождаются? Он своими ручищами не посмел бы и прикоснуться к такому существу. Там же одно неверное движение, и всё. Кроватка была идеально заправленной – дело рук Фусо вне всяких сомнений – и выглядела так, словно ей ни разу не пользовались. Словно Минато так каждую ночь и сидит с сыном на руках, наблюдая за ним без перерывов на сон и еду. – Хей, – протянул как можно мягче и тише. На приветствие не ответили, но взгляд перехватили. Под глазами жуткие тени от недосыпа, начавшая ещё до похорон отрастать щетина уже метит на звание бороды, а тронувший нос запах такой ледяной, что ближе подходить никому не захочется. До мурашек по коже и онемевших конечностей. – По шкале от одного до «хуёво», где один – это нормально ещё, а «хуёво» – это «хуёво», – прикрыл тихо дверь за собой, – где ты сейчас? Саркастичное «хах» разрезало воздух, пока блондин ронял нос в пушистые волосы сына. Зависшей паузой решено было воспользоваться, чтобы высмотреть, куда бы себя уронить, но всё либо завалено детскими вещами, влажными салфетками, пелёнками да памперсами, либо слишком близко к излучающему отчаянный негатив альфе, поэтому приходится опуститься на пол прямо рядом с дверью. – Есть мнение, – с опозданием, но среагировал на вопрос, – что могло быть и хуже, – взгляд бездумно бродит по лицу ребёнка, в котором, видимо, и решили прятаться от собственных эмоций. – Согласен, – рассудил Хатаке, поневоле тоже удерживая внимание на младенце. Когда кто-то так целенаправленно пялится в одном направлении, тебя тоже дёргает туда посмотреть в попытке понять, что же собеседник всё-таки видит. – Ты, по-видимому, нет? – Это мой лимит, – прошептал почти ласково, ведя по спине сына своей огромной на контрасте рукой. – У тебя было такое? Хороший вопрос. Самоубийство отца сразу же пришло на ум, но то было в таком далёком детстве, что теперь ужасным уже не казалось. Серое воспоминание, как со страниц истории, в котором ты не участник, а скорее наблюдатель. Взгляд Рин, когда он ставил её перед фактом своего переезда, резал ощутимо сильнее, но можно ли это сравнивать с тем, что проживает сейчас Намикадзе, если у самого чувства-то как таковые ещё в нежном возрасте чутка атрофировались? – Да хуй его знает, – не стал ему врать. – Я никогда не понимал смысл этого всего, – обвёл взглядом комнату, подразумевая не детей, а семейные штучки в принципе. Видел, сколько счастья эта «любовь» приносила друзьям и знакомым, но сам, честно, в таком не нуждался. – А любимых терять, говорят, больнее всего. – Считай, что тебе повезло, – протянул альфа серо, укладывая затылок на мягкую спинку кресла и устремляя взгляд к потолку. – Никогда бы не подумал, что ты когда-нибудь скажешь такое. – Я дышать не могу, – признал еле слышно, вмиг теряя из мимики любую нежность, что могла в неё из-за сына закрасться. – Технически, – подчеркнул, – я не умру от удушья, но кто бы, блять, знал, как мне хочется, – прикрыл глаза, и у Какаши тоже что-то там защипало. – Если тебе что-то нуж… – начал было, не зная, что ещё он тут может сказать, но был прерван взглядом такой силы, что даже оскалившиеся феромоны еле дискомфорт принесли. Хотя одну из этих вещей тяжело от второй обособить. – Я слышал эту фразу столько раз, – процедил Намикадзе сквозь зубы, – если услышу ещё и от тебя… – покачал медленно головой, намекая даже не спрашивать, каким образом готов покалечить. – Я понял, – приподнял раскрытые ладони. Второй раз в жизни видел, как этого человека поглощает практически ненависть, и второй раз ужасался, в какой мере она его отравляет. Словно яд, способный оборвать его жизнь, если позволить ему задержаться в теле надолго. – Тупая фраза. Ты дорог мне, тебе плохо, и меня бесит, что я ничего не могу с этим сделать. Я это пытаюсь сказать. – Спасибо за новость, я же понятия не имел, – если бы сарказм умел приносить реальные повреждения, можно было бы парамедиков уже вызывать. – Тебя оставить? – сразу решил уточнить. Сам предпочитал одиночество в такие моменты. – Нет, – иглы во взгляде остались, но из воздуха как минимум начали уходить потихоньку. – Замолчать? – Желательно. – Окей. Они не говорили тогда ни о чём. И не пили, что им в таком настроении очень несвойственно. Минуты просто шли, ребёнок тихо спал, а взгляды альф пробовали на вкус новые полярности. Хатаке, которому эмоции всегда очень тяжко давались, выдавал в мир эмпатию и почти что любовь, а вот Намикадзе, скромно соперничавший по теплоте с солнцем когда-то, мариновался в целой гамме раздирающих на части, больных и страшных эмоций. Свет его не потух даже, а попросту сгинул. Не оставил и намёка на то, что когда-то там был. Оттенок небесных глаз не поменялся никак, но что-то в них безвозвратно померкло. Какаши просидел бы там до глубокой ночи, наверное, но ребёнок очень быстро проснулся. Поворочался немного, позволил отцу провести мягко рукой по спине, но после всё же решил выразить громкий протест ничему конкретному, но и всему одновременно. Плач беззащитного существа тронул такие глубины души, о которых альфа и не подозревал, если честно. Подарил неконтролируемый порыв что-то сделать, чтобы обеспечить мальчику комфорт, и это странное тёплое чувство к ребёнку, которых Хатаке – на секундочку – не любит совсем, не смогло безболезненно в альфе уместиться. И, окей, он немного сбежал. День решил попусту не терять и, раздобыв себе несколько приличного размера коробок, направился выполнять свою миссию. Квартира Минато показалась зловеще пустой – Хатаке не доводилось прежде бывать в ней в одиночестве. Момент сборов в больницу запечатлелся, как на непроявленной плёнке: моментами, кусочками, еле уловимыми фрагментами. Вот, к примеру, на полу полотенце. Не одно из тех, что рядом с душевой кабинкой висят, а из шкафа, в котором запасное постельное бельё и прочие будничные вещи, которые нужно чем-то заменять, когда отправляешь любимые в стирку. Валяется в полуметре от дивана, можно с лёгкостью представить, как у Кушины отходят воды, едва она поднимается на ноги, как Минато оперативно хватает первое, что под руку в магическом шкафу подвернётся. Вытирать нормально не стал, просто кинул сверху. Ещё бы его волновали жидкости на полу, когда любимая рожать начинает. Чашка покоится на самом краю кухонного стола: её там наспех оставили, толком в помещение и не шагнув, и поэтому её видно даже из-за полуприкрытой двери. Обувь валяется в коридоре повсюду. Видно, что что-то искали. Нашли или нет – хороший вопрос, но остальную Хатаке на место убрал. Прямо так, как раньше стояла. Удивительно, с какой детальностью память вещи, порой, сохраняет. Даже, если ты не смотришь на них в прямом смысле, каким-то образом знаешь, что вот эти зелёные туфли всегда стоят слева на второй сверху полке, а вот эти избитые жизнью кроссовки – посередине в самом низу. Не заправленную кровать руки отчего-то трогать боятся. Глядя на неё, действительно кажется, будто из неё выбрались буквально минуту назад, и Узумаки вот-вот выйдет из ванной с зубной щёткой во рту, а Намикадзе выглянет из дверного проёма спросить у неё какую-то глупость, неизменно смерив свою женщину сверху-вниз пристальным взглядом. Как этот болван на неё залипал, вы бы знали… Шкаф, в котором прячется немыслимое количество рубашек и пиджаков, непривычно открыт. То был Исэ, приехавший сюда насобирать базовых вещей для Минато да подобрать ему пиджак для похорон жены. Эту дверцу смело прикроем. Час проходит бесследно, а прогресса вообще никакого. Хатаке просто бродит из комнаты в комнату, осмеливаясь трогать лишь то, что очевидно не на своём месте. Не так, как они бы оставили. А остальное… Ну как он посмеет убрать те самые зелёные туфли в коробку? Её расчёску? Её длиннющий белый махровый халат? Ту самую лопатку, которой она один раз больно заехала ему по плечу за убогую шутку? Возьми и сотри существование человека из этой квартиры. Дело раз плюнуть, разве нет? И, лежи на том кладбище сейчас лучший друг, Какаши легко бы всё это убрал, но ведь это она… Минато любил её больше жизни, больше чего бы там ни было. Её вещи были и будут священными. И вот так пылиться в коробках на чердаке её старшей сестры… Дверной звонок дёрнул альфу именно на той горькой мысли. И в ту секунду ему даже были благодарны за возвращение в реальность, но чувство это испарилось на первом же слове незваного гостя. Какаши с точностью не воспроизведёт, что Обито ему ляпнул тогда, но это точно была шуточка из серии «ну наконец-то, я прихожу сюда уже n дней подряд, и начал подозревать, что все сдохли». Руки свело уже там, и с каждой последующей фразой удар в нос становился всё неизбежнее. «Обито Учиха… ну какой проницательный, от Фугаку – да… не Намикадзе? Печально. А ты тогда каким боком здесь… Хн, ну раз лучший друг, то передавай, что его ждёт предложение, от которого он не захочет отказываться. Ему бы только трубку поднять… Хах, да хуйня все эти «честно-нечестно», переманивать рабочую силу конкурентов к себе – это «бизнес 101»… Какое бы там личное дерьмо у него ни происходило, зарплата потолще лишней никогда не бывает». Насчёт последней фразы альфа вообще не уверен, да и в принципе на точность воспоминаний полагаться не в силах. День был тяжёлый, Учиха заранее выбесил своей блядской фамилией, едкой улыбочкой и манерой болтать много и мимо. Он в принципе мог очень много сказать, и на исход первой встречи это бы не повлияло. Поставленный удар случился быстрее, чем Хатаке смог себя остановить. Обжёгся собственными эмоциями и поймавшими волну феромонами, что фантомно чирикали тысячей молний в ушах. Учиха тогда по инерции отшатнулся, жёстко впечатавшись в стену лопатками. Взгляд блеснул чем-то недобрым, но ответной агрессии не последовало, да и запах остался таким же: бесячим и не в меру кусающим, но тем не менее ровным. Может, остринкой какой-то кольнул, будто кто-то кинул в воздух щепоткой пряной корицы, но феромонный фон это задело только так. Рука медленно поднялась, чтобы тронуть тыльной стороной кончик носа. Взгляд на размазавшуюся по коже кровь, чтобы подтвердить себе, видимо, факт удара. А после губы тронула усмешка. – Как тебя там… – сделал вопросительное движение в воздух рукой, плавно оторвав себя от стены. – Какаши Хатаке, – уронил к переносице брови, не ожидав вот такой реакции и даже не зная, как хочет себя дальше вести. – Увидимся, Какаши Хатаке, – хлопнул его Учиха по плечу тогда, беря курс на лифт. – Передай Намикадзе, что, если он не начнёт трубки брать, я найду его, где бы он ни был, – пообещал на прощанье. Было то правдой или нет, Какаши не знал до сих пор. Но чуть позже фирме пришёл иск в суд на какую-то дурацкую сумму, которую Хирузен, разумеется, выплачивать не стал. В суде Учиха представлял себя сам, но не сказать, чтобы очень активно, и под конец слушанья, которое Хатаке, к слову, проиграл, до него дошло, что Учихе все эти «наказать виноватых» и «получить компенсацию» не интересны от слова совсем. Вероятно, Фугаку решил, что так будет профитнее, или кто там у них был начальником в те времена… В любом случае, технически, суд запретил Какаши приближаться к этому ублюдку, но правило это с первого же дня ни один из них не уважал. Тот, напротив, стал появляться в стенах Hitachi подозрительно часто, чем действовал на нервы сразу и Хатаке, и Намикадзе. Первому – своей самодовольной улыбочкой, второму – невозможностью вести переговоры со своим конкурентом с глазу на глаз. Минато разруливал переговоры со многими конкурирующими фирмами и лично знал команды каждой из них. Все, кроме одной. Той, что представлялась всегда одним-единственным человеком. Ублюдком, который, кстати говоря, к маркетингу вообще отношения не имел никакого, и делал любые обсуждения бесполезными, а сделки – невозможными. – Эту псину можно трогать? – уточнил придурок про не спускавшего с него глаз Уухея, эффективно выдёргивая альфу из воспоминаний. – Трогай на здоровье. Он вербальных предупреждений не даёт, а сразу целится в горло. – Ммм, прям, как ты, – хмыкнул Учиха, таки потянувшись к борзой, ибо та резко отпрянула в сторону метра на полтора. – Говори уже, зачем припёрся, и проваливай, – нет сил танцевать вокруг оскорблений. – Я со сладким предложением о занятости. … Какаши заметить не успел, как развернулся. От него даже Паккун отпрянул, резко передумав пробовать брюнета на зуб. От этого альфы внутри всё перекипало в рекордно короткие сроки. С первого взгляда, с первой его блядской усмешки. Одним своим существованием действует на нервы. – Повтори-ка, – протянул, позволяя впитавшим поганое настроение феромонам выбраться на свежий воздух. Учиха сделал глубокий и медленный вдох, кажется, только подогреваясь от колючей агрессии. На запахе его это отразилось удивительным образом: ответный толчок равной силы, чтобы удержать территорию, но и нечто весёлое, почти что игривое – не та эмоция, которой обычно тут ожидаешь. – Мы, – начал нарочито медленно, – хотим, – смакуя каждое слово, – тебя, – ощутимая пауза, – к себе. Недобрая улыбка танцевала в чёрных глазах – тот самый азарт, который Хатаке до сих пор так и не сумел перебороть. Какой смысл причинять ему боль, если она не способна стереть эту самодовольную усмешку, к чему плеваться оскорблениями, если он с них так очевидно заводится? Сколько на место ни ставь, ему всё ни по чём. – И? – дёрнул головой. – И? – не поняли там. – А в таких ситуациях, разве, не принято в красках рассказывать о том, какая у вас нереальная зарплата, клёвые бонусы, гибкие часы работы и прочую ересь? – ну так, на всякий. – А я о них не упоминал? – удивился разве что не картинно. – Моя вина. Добавь туда сверху ещё три желания от джина из лампы, мы хотим, чтобы тебе у нас было максимально комфортно. – Я так и подумал, – покивал Хатаке, сощурившись. – Совсем отчаялись уже, да? – Отчаялись… – улыбка стала чуть шире, – даём шанс перепрыгнуть с тонущего корабля на нормальный. – Хм… Благородство, должно быть, семейное качество, – изогнул бровь Хатаке. – Умница, раз понимаешь, – ему кажется или расстояние плавно сокращается? – Понимаю, – кивнул ему коротко, с удивлением осознав, что стало чутка не по себе. Что-то в улыбке и том, как ненавязчиво личное пространство нарушает. Сантиметр за сантиметром, ты и не заметишь, пока поздно не станет. И мышцы неспокойно покалывает. Не от того, что там могут ударить, не от того, что там могут сказать. От того, что Учиха не это делать вообще собирается. – Взрослые приёмы закончились, и вам осталось только попробовать кого-то купить, – взгляд бродит по чужому лицу. Что ты делаешь? – Минато вам средний палец уже показал, и вы решили, что я, может, не покажу? – отпрянуть сейчас точно нельзя, сущность ему не позволит, но расстояние восстановить всё же хочется. Одно дело быть нос к носу, когда ты рычишь, но сейчас между ними этого нет. Контекст не тот, предпосылок к этому смешному расстоянию тоже никаких, разговор никакого смысла в себе не несёт, как и в принципе любая встреча с Обито. Так и что это сейчас? Разум запинается раз за разом, пытаясь разложить по полочкам ситуацию. Не может. Инструкций на этот момент просто не существует. – Ты серьёзно веришь, что есть хоть одна параллельная вселенная, в которой я на твой вопрос отвечу не «нет»? – выдох. Феромоны Учихи повсюду, но как-то нейтрально. Не давят особо. Просто есть. И собственные колеблются, как отвечать. – Ты идиот или Фугаку? – Я и не подозревал, – тянет альфа с усладой, – что ты так отчаянно болтаешь, когда нервничаешь. Пауза. Порезало абсолютно всё: смысл фразы, её формулировка, тон, даже упавшая громкость, но по какой-то причине с ответом он не нашёлся. Просто угодил в дыру, откуда реальность кажется не совсем настоящей, мысли не желают рассуждать в нужных направлениях и в пору ждать, когда тебя разбудит кто-нибудь. Усмешка проходит по нервам как никогда прежде. – Вау, – признаёт Обито, впитывая реакцию по максимуму, – я, вдруг, вспомнил, почему действовать тебе на нервы – моё любимое хобби. Рука упирается придурку в грудь, и это не тот рефлекс, которого от себя ожидали, но именно то, что принесло сейчас каплю спокойствия. – Что ты делаешь? – спросил впервые без какой-то ощутимой эмоции в голосе. Прямо и открыто, отложив их маленькую игру на секунду. Слишком не по сценарию. – Было любопытно, когда уже остановишь, – часть бесячей игривости исчезла из мимики. Смешок тут был очень не в тему, но… Знаете, удивило. Когда живёшь с онемевшей душой, которая хуёво умеет любить, но первоклассно умеет болеть от вины, любое свежее чувство возьмёшь. Когда люди с самого детства разочаровывают, начинаешь искренне верить, что знаешь их всех от и до. Врут? Ну, ещё бы. Нож в спину? Ничего нового. Бросают, когда нужны больше всего? Знаем, видели. И любой человек, кто не входит в знакомую форму, сбивает с толку. Рин была первой. Видела сквозь все его стены, протягивала самоотверженно руку, понимая при этом, что за целую жизнь не сумеет его починить. Потому он и бросил её. Слишком любил, чтобы хвататься, захлёбываясь. Тысячу раз предпочтёт утонуть в одиночестве, чем барахтаться близ поверхности в её руках, зная, что сама по себе она может летать. Хирузен был вторым. Показал, что внутренняя справедливость может перевесить и алчность, и эгоцентризм. Что бывают люди, которые искренне и безвозмездно вложат что-то в тебя, не ожидая в ответ ничего. Потому, Хатаке не жалко хоть всю жизнь посвятить, возвращая долг, выплачивать который его даже не просят. Докажет ему, что он не ошибся, поверив в паренька, в которого не верил никто. Третьим был Минато. За честность не только со всеми вокруг, но в первую очередь с самим собой. Показал, что есть люди, кто выкинет всю шелуху. Опустит пустые вежливости, отложит свою гордость подальше, потому что знает, что истинно важно. Не будет давать пустых обещаний. Сказал, что умрёт за тебя, значит – не сомневайся – и правда умрёт. И Какаши готов был платить тем же самым. Общей крови с ним нет, но всё же он брат навсегда. Ради него и ради всех, кого он любит, тут были готовы на подвиги. И Обито. Читать, мать его, невозможно. Ждёшь яда – но там его нет, подлых попыток тебе навредить – ему это не интересно, щедро даришь неприязнь, подумав, что она будет взаимной, а он смотрит на тебя вот с таким любопытством. – Что дальше? – глупый, возможно, вопрос. Вариантов, на самом деле, не много, но кто ж его знает, вдруг, он и тут удивит. – Убери руку, и я покажу, – повёл медленно головой. На самом деле, рука ему и не мешает. Расстояние смешное и так. Но просьба же была совсем не о ней. – Ты знаешь, что я не сделаю этого, – констатация факта. Удивительно, как настроение выровнялось. – Так же ясно, как и ты понимаешь, что дальше, – заверил брюнет. Тишина была хоть и короткой, но чертовски многозначительной. И за те секунду или две, что она висела над альфами, Какаши признал сам себе, что не ненавидит этого человека. Не навредит ему по-настоящему. Не хочет. Как и не выберет жизнь, в которой Обито Учиха его уже не доёбывает. Слишком много в нём красок. – Нет, – чуть тише, чем ожидал, – я не буду работать на Фугаку, будь он хоть последним работодателем во всём этом мире. – Как я и говорил, – глаза слишком смело бродят по лицу собеседника, – верная шавка Хирузена. Короткий кивок. – А ты какая шавка, Обито? – о чём ты его спросил только что? Все слившиеся из настроения дьяволята в него мигом вернулись. – В принципе собак терпеть не могу. Дыхание, кажется, чуть перехватило. Серьёзно полезешь сейчас в эту тему? Даже секунду на «подумать» не возьмёшь? – По каким же ты тварям, тогда? – слетел с губ вопрос до того, как мозг его переварить успел, но, знаете, никаких сожалений. – Ты же сам говорил, – усмехнулся, впервые так очевидно задев взглядом губы, – я по сучкам. – Хах, – прикрыл глаза, понимая, что… Шах и мат. – Подумай над этим, – попросил Учиха вкрадчиво, вкладывая визитку альфе в карман. – Фугаку готов тебе заплатить во много раз больше. Читать: на десять процентов, – добавил практически шёпотом, и то, что было коротким смешком, стало настоящим тихим смехом. – Не пропадай, – хлопнул по щеке на прощание. – От тебя пропадёшь, – цокнул Хатаке, выцепив визитку свободной рукой, пока Обито шагал обратно во тьму, – ты оставлял мне уже тысячу таких, – приподнял её в воздух. – Да, какой-то мудак их продолжает выкидывать, – даже обернуться не удосужился. Взметнувшуюся бровь уже никто не увидел. Какаши действительно выкидывает их, но только потому, что номер себе уже сохранил.

***

Покоящийся в руке низкий стакан давно уже пуст, и Хатаке отчаянно желает наполнить его, но дёргаться не решается. Бар находится в плюс-минус тридцати шагах от него. Это звучит, как фигня, но на деле непреодолимая полоса препятствий. Разносящие закуски официанты, альфы в дорогих костюмах, женщины в ещё более дорогих платьях, омеги… Чёрт их знает, тут уже не успевают отслеживать, кто есть кто, кто говорит с кем, кто идёт куда, и с кем нужно быть особенно вежливым. Благотворительные вечера, что б их, блять. На словах крайне помпезно: одеваешься с иголочки, тянешь бесплатный дорогой алкоголь, общаешься с самыми красивыми, почти что блестящими, неприлично влиятельными людьми и вкладываешь деньги в нечто многозначительное, делая вид, что это спишет тебе с кармы пару грехов. Ага. На деле сюда приходят совсем не за этим. Кто-то сплетни разнюхивает, кто-то ищет себе новую пассию, кто-то примеряется к потенциальным партнёрам по бизнесу или потенциальным конкурентам. Бульон из фальши, притворства, вынужденных улыбок и взятых с потолка комплиментов. Хирузен для этого дерьма был уже староват, поэтому отправлял за место себя тех сотрудников, кто умел красиво и по делу болтать, либо умно молчать. Хатаке был из вторых. Намикадзе тоже был где-то здесь, но этот в подобных местах едва не светился. Порхал, потребляя немыслимое количество алкоголя, очаровывая людей направо и налево с каждым взмахом светлых ресниц. Но – что более важно – он любил эти вечера всей душой. Отвлекало от съедавшего его ежедневно дерьма. Во что Хатаке искренне не въезжал – это зачем ему быть здесь, если он не умеет и не желает интегрировать себя в это общество. Поэтому, пресный взгляд в пустой стакан, ещё более пресный взгляд в сторону бара, шумный выдох и… Альфа остаётся сидеть там, где сидит. Чьи-то пальцы падают на плечо, и Какаши, узнав эту хватку мгновенно, чутка расслабляется. – Ты говорил сегодня хоть с кем-то? – уточняет Минато, забирая пустой стакан и заменяя его полным. – Ты чудо, – выдыхает мужчина, благодаря всё сверхъестественное, во что он не верит, за то, что подниматься с неудобного стула не нужно. Блондин кивает, а-ля «так и знал», выставляя на высокий стол локоть, но оставаясь так или иначе повёрнутым к шумному залу. Внимательно отслеживает стратегически важные фигуры в помещении, выглядит очень расслабленным, но голова пашет за двоих – это как минимум. – Вечер только начался, а над тобой уже собираются тучи, – подмечает, кивая кому-то приветливо. – Ненавижу людей, – ведёт головой. – Глупости, – роняет взгляд на лучшего друга. – Ты очень умеешь производить впечатление. – На нормальных людей, – тянет через смешок. – Эти люди, – совершает рукой аккуратный полукруг в воздухе, – такие же, как и любые другие. – Ты мне-то в уши не ссы, – дёргает головой, чтобы перехватить взгляд голубых глаз, – я прекрасно представляю, какие мрази тут собираются. – Мы с тобой тоже тут собираемся, – вставляет справедливости ради. – Каким образом это опровергает что-либо? – не понял. Выдох. – Слушай, – рука вновь ложится Какаши на плечо, пока над ним наклоняются, – я тоже с удовольствием бы был где-нибудь не здесь, но это часть работы, и не самая, кстати, плохая, – качнул в воздухе своим стаканом. – Шимура прибудет вот-вот, и мне никаких промилле не хватит, чтобы врать ему в лицо, что я о нём нормального мнения, ты нужен мне в нормальном настроении. – Чтобы останавливать, если захочешь убить, или… – Или правду сказать, – покивал, – сходи проветрись. – Так точно, – отсалютовал ему саркастично, подняв себя с высокого стула впервые с момента прибытия. Какая-то важная на вид дамочка чуть не тормознула его по пути к выходу, но альфа провернул воистину грациозный пируэт: вежливо пропустил официанта, стратегически отвлёкся на проходящего мимо омегу, глотнул крепкого виски, прибавив скорости в шаге, и добрался до свободы живым. Обнявший лицо воздух хотелось бы назвать свежим, но в центре шумного Токио такого вообще не водилось. Удивительно, как он здесь вообще оказался. Ему больше подходит густой лес, уединённая ферма, куча собак и прочей живности. Там, где никаких человеческих существ, прохлада и сладость свободы. Хотя… Взгляд устремляется к рассеивающим темень высоткам. Они тоже бывают красивыми. А эпицентр толпы в самом центре в час пик предоставляет не меньше одиночества, чем уединённый остров. Кто-то выцепляет из пальцев стакан, и это настолько странная вещь, что даже от претящих рабочих обязанностей отвлекает. – Если бы я знал, что ты внутри, не торчал бы здесь всё это время, – хмыкнул Обито, делая щедрый глоток и протягивая свободной рукой незажжённую сигарету. – Я не курю, – напомнил, перехватив обратно стакан. – Так, и я не курю, – подарил брюнет цепкий взгляд. – Так люди меньше доёбывают. Утверждение не вызвало ни капли сомнения, посему альфа принял протягиваемую сигарету, наблюдая, как Учиха зажимает свою между губ. – Какого чёрта ты здесь? – спросил Хатаке, так и не спустив с него взгляда. – В конец Фу заебал, – усмехнулся брюнет. – Ты? – Мне тоже хотелось бы знать. Тяжело признавать, но рядом вот с этим и правда спокойнее. Безопаснее. Нет необходимости врать. – Он когда-нибудь снизойдёт до переговоров лично или так до конца своих дней и будет дёргать ниточками через тебя? – тишина была как-то не очень, а единственные органичные темы между ними всегда про работу. – Фугаку-то? – прикрыл глаза, подставляя ветру лицо. Температура внутри города всегда выше, чем за его пределами, и ощущение мерзкой духоты с себя не скинешь никак. – А зачем ему, если тут и я неплохо справляюсь? – Потому, что ты хуёво справляешься, – дёрнул бровью. – В этом, зайка, весь смысл, – вновь сомкнул пальцы на стакане, про который Хатаке, если честно, слегка позабыл, – Фугаку сваливает вас на меня, Минато сваливает меня на тебя. Оба типа что-то сделали, – глоток. – А что, ты уже устал от меня? Что-то неприятно кольнуло, но Какаши так и не понял, что именно. – Смертельно, – не стал спорить. – Славно, – ухмылка, наконец, показалась искренней. Минато дёрнул Хатаке минут через пять, и хотелось бы сказать, что здесь постигли дзен, заткнули свои феромоны и накопили чуток дружелюбия, но состояние, напротив, расштормило. Но не в том смысле, чтобы настроение делать поганым. Учиха в помещение тоже немногим позже вернулся. Улыбался, конечно, вёл светские беседы с людьми, но тот драйв, с которым у Какаши этот человек уже напрямую ассоциировался, бесследно исчез.

***

– Где он? – адресовал кому-то из секретариата такой взгляд, что парня едва не вжало в стеллаж, рядом с которым стоял. – Ам, – протянул неуверенно бета, отчаянно пытаясь перезапустить умение складывать из слов предложения. – Учиха, – уточняет чуть грубее, чем планировал. – Он вышел, – выдохнул парень, указав на ведущий к лифтам коридор, – только ч… Альфа вылетает из помещения, словно ветер. День полнился стрессом с его первой секунды. Куча жизненно важных сделок, неотложных переговоров, жонглирования информацией, которая должна быть максимальна актуальной, то есть полученной вот секунду назад, но знать её необходимо по памяти. И теперь, не успев толком нормально вздохнуть, ему говорят, что у Хирузена какая-то юридическая грызня происходит. Никаких пояснений, никаких чётких инструкций. Намикадзе просто ставит перед фактом: «Учиха направляется к выходу, и его нужно задержать». Надолго ли, зачем и каким, интересно, способом – совершенно не важно. Дверь одного из лифтов начинает закрываться, и Какаши, на полном серьёзе собиравшийся бежать по лестнице вниз семнадцать этажей, на каком-то инстинкте дёргается в другом направлении. Успевает поймать дверь буквально на последних сантиметрах, и руки опережают мыслительный процесс. Одна ловит плотную ткань пиджака, вторая смыкается на шее, жёстко впечатывая альфу в боковую стену лифта. – Я перезвоню, – спокойно протягивает в телефон, что от уха практически не отнял. Взгляд трогает на секунду девайс, чтобы удостовериться, что звонок действительно сбросил, а после Какаши получает сто процентов внимания. Сердце колотится так быстро, что ощущается даже кончиками сомкнутых на придурке пальцев. С чего так сорвало вообще? Стресс каким-то образом преобразовался в направленную конкретно на эту личность неприязнь, хоть рационально тут и понимали, что Обито на хуёвость этого дня не повлиял никаким образом. – Я бы не советовал тебе меня трогать сегодня, – качает Учиха головой, не поймав вообще настроения, – видимые травмы, оставленные человеком, кому суд уже запретил ко мне подходить, это как раз то, что мне нужно, чтобы Хирузен сдался без боя. – Ты не станешь, – в этом почему-то не было ни капли сомнения. Я знаю тебя, чёрт побери. – Фугаку станет, – парировал он. – На чём бы вы ни прокололись, – улыбка тронула губы, – и как бы красиво этот факт ни скрывали. Лифт тронулся с места, вынуждая мужчину выпустить этого придурка из рук и нажать на кнопку экстренной остановки. Учиха при этом не двинулся с места. Галстук свой не поправил, от стены не отпрянул, даже оттенка своей бесячей улыбочки не поменял. Наблюдал за каждым действием с упоением, чем, собственно, и выводил из себя больше всего. Видно, что ждёт чего-то недоброго, но не выгоды ради, а потому что искренне хочет. – Какую историю будем толкать? – интересуется, вернув себе былую игривость. – Камер тут, вроде бы, нет, я могу наплести что угодно о том, что здесь происходило. – Лифт застрял, – повёл Хатаке плечом, им же после и подперев стену возле приборной панели, – или почему я, думаешь, вечно опаздываю? – Хм, – усмехнулся чему-то, – окей, но тебе всё ещё нельзя находиться со мной в одном помещении. – Только если ты это кому-то докажешь, – единственные же свидетели – наш персонал. Да даже если бы нет, никто точно не видел, куда Хатаке убежал, всё слишком размыто, чтобы это даже поднимать. – Дай мне пятнадцать минут с работающими на том этаже ребятами, и я кого-нибудь из них сломаю, – даже не пообещал, а факт констатировал. – Кому как ни тебе знать, как эффективно я умею получать необходимую реакцию. – Ммм, – кивнул медленно, не оценив этой ленивой попытки в угрозу, – и какой ты сейчас добиться пытаешься? – Молодец, что спросил, – озарился брюнет, отстраняясь от стены, наконец. – Тебя отправили меня останавливать, – шаг навстречу. – Я не буду применять к тебе силу, я ведущий юрист в этом деле, и пока оно не будет закрыто, я настоящая паинька с каждым, кто работает в этой компании, – расстояние сокращается не слишком быстро, но тем не менее крайне уверенно. И то знакомое нервное чувство вновь будоражит. – Но ведь мне и не надо трогать тебя, чтобы спровоцировать на – как ты сказал? – «целиться сразу в горло, без вербальных предупреждений», – ладонь мягко прислоняется к металлической поверхности чуть выше плеча, и Какаши неосознанно и тем более уж ненамеренно вжимается лопатками в стену сильнее. – Чего я жду? – переспросил, выглядя в край довольным реакцией. – Жду, что ты меня удивишь, и до смерти хочу знать, каким образом. – С чего мне тебя удивлять, если ты из раза в раз страдаешь одной и той же хуйнёй? – не прогибается от неловкости в этот раз, прошлого с головой хватило, чтобы признать, что, окей, да, эта «хуйня» ему нравится. Тогда, может, застало врасплох, но сегодня одного этого тебе не будет достаточно. – Может, и одной и той же, – признаёт брюнет с опасным прищуром в глазах, – но ты всё больше медлишь меня останавливать. – А мне не за чем, – ведёт носом, осознанно вдыхая феромоны, чтобы разобрать их на оттенки. Чужие-то чувствует, а вот про свои на секунду забыл. Они выдают пассивное давление – это одно из тех, что не пытается над собеседником доминировать, а просто выходит в аналогичной, что и там, концентрации, чтобы удержать территорию и не допустить влияния на себя самого. Но прикол в том, что Обито вообще не давил. Его феромоны всегда выдавали нечто нейтральное. – Ты же, вроде бы, не собирался меня трогать. А языком можешь чесать сколько угодно. – Какаши, ты не понял меня, – лишь уголками губ улыбнулся. – Мх, – альфу дёрнуло вперёд, когда чужие пальцы крепче, чем следовало бы, сжали какого-то хрена поднявшийся член сквозь плотную ткань тёмных брюк. – Я «трогал» тебя только в том случае, – нос ненавязчиво тронул висок, пока губы шептали в самое ухо, – если мои прикосновения оставили на твоём теле следы, – Какаши хотел было перехватить чужую руку и скрутить её за спиной у ублюдка, но собственные пальцы лишь локоть обняли, не отталкивая, не притягивая. Просто ухватился за человека. – А в этом лифте мы находиться не можем из-за твоего тупого запрета на приближение, – спина вновь прижимается к прохладной металлической стене, и Хатаке жёстко прикладывается об неё же затылком в порыве наклониться не к нему, а наоборот. – Если все твои зубы и кости на месте, то я мог с тем же успехом прогуливаться сейчас по вашему лобби. – Обито, – повёл головой, вновь пережав его шею, – если ты не заткнёшься, я не покалечу тебя, а посажу в инвалидное кресло. – Какие громкие слова для того, кто так сладко дрожит, – усмехнулся придурок, даже не подумав над тем, что, может, пора отступить. Любит яд, и боль, и вот это вот всё. И, блять, Какаши любит это, кажется, тоже. Впервые за очень долгое время что-то чувствует в сердце. Что-то с ощутимой примесью ненависти, но тем не менее… Человеческая эмоция, живая. Такая редкая. Сжимающая шею под подбородком рука ломает Учихе дыхание, пока тянет ближе, но потом это всё забывается. Прикосновение губ удивительно новое, словно первое в жизни. У Хатаке в этом опыта не особо и много: он целовал Рин, везде вообще целовал, пробовал каждый микрометр на её нежной коже, целовал пару омег, когда оправился от того расставания, пытаясь раствориться в тех отзывчивых мальчиках. Все губы, к которым прикасался, были мягкими, почти шёлковыми, а люди в руках – безумно податливыми. С Учихой всё совершенно иначе. Поцелуй выходил едва не ожесточённым, потому что оба любили вести, и ни один отступать ещё был не готов. Сам альфа того же роста, что и Какаши, может даже чуть выше, руки ничуть не менее сильные, движения ничуть не менее жёсткие, ноль покорности или страха. Незнакомое ощущение. А ощетинившиеся, вдруг, феромоны не мешают ни капли. Напротив, подогревают то опасное настроение, которое просит сорвать с человека ненужные тряпки. Короткие тёмные волосы не хотят как следует скользит между пальцами, и пережать их возможным не представляется, поэтому руки уделяют больше внимания шее. Интересно, что будет, если его укусить? Как тело альфы реагирует на метку, оставленную другим альфой? Звучит, как что-то, что будут гуглить сегодня. Обито скользит руками по рёбрам неторопливо, позабыв о члене до, вероятно, более подходящего времени. Трахаться в лифте точно не будет никто. Ну, во всяком случае, в разгар рабочего дня. Рубашку вытягивают из-под ремня, чтобы пройтись пальцами по косым мышцам. Свои же ослабляют чужой галстук. Непонятно, зачем это всё, но движения выходят такими естественными, что придумывать для них смысл и не нужно. Где-то громко вибрирует телефон, и Учиха не в самой мягкой манере сжимает шею Хатаке, чтобы его от себя отстранить. Альфа незамедлительно выворачивает это запястье, чтобы отвести его подальше от себя. Одно дело терпеть контакт с кожей, когда ты его готов нагибать, но ждать послушно у стеночки, пока он перепроверит, от кого входящий звонок, никто тут не будет. – В темпе, – скомандовал в трубку, коснувшись Хатаке взглядом на секунду и неосознанно смерив его сверху-вниз. – Хуёво же ты работаешь, – выдохнул совершенно беззлобно. – Хн, я бы никогда не успел, – тряхнул рукой, чтобы часы выглянули из-под рукава. – Что ж, чёрт с ним, едь сразу к судье. Мне до него как раз минут пятнадцать. Оперативно отключается. Выдох сквозит незнакомой доселе усталостью. – Признаю, Намикадзе работает быстро, – хмыкает, потянувшись к приборной панели, но замирает, как только его руку перехватывают. Улыбка трогает губы – базовый рефлекс на любую конфронтацию. – Будем ждать, когда тебе скажут «фу»? – изогнул тёмную бровь. – А ты думал, будет иначе? – не понял Хатаке. – Я ничего не думал, – плавное движение рукой, чтобы высвободить собственное запястье и обхватить крепко чужое. Какаши не стал ему в этом мешать. – Любопытно наблюдать, в какие крайности тебя швыряет. Пришедшее на телефон сообщение разрядило чутка атмосферу. Палец вверх от Минато, как эквивалент команде «фу», про которую там пошутили. Что ж… Пальцы Обито, вдруг, вплелись в пепельные волосы, чтобы болезненно стянуть их на затылке. Пробрало до мурашек, а выдох получился таким шумным, альфа сам себе удивился. За этим последовал даже не поцелуй, а больше укус в нижнюю губу. Не до крови, но достаточно, чтобы урвать себе тихий стон. – Держись от меня подальше, пока это блядское дело не закроется, – прошептали альфе в губы, невпопад шаря пальцами по приборной панели. – Что б тебя, – цокнул, таки глянув в ту сторону. Маленькая война с кнопками, и Обито успевает выскользнуть в безопасность коридора до того, как Хатаке даже решит, как ему реагировать. Ну идиот. Подальше держаться, ага. Попробуй теперь. Тяжёлый вдох и мягкий удар затылком по прохладной металлической стенке лифта. Не чтобы что-то там встряхнуть в себе – толку от этого ноль всё равно. Нет, то было от обречённости. Хотелось это признавать или нет, а факт остаётся фактом: понравилось. Однозначно захочется снова. Уже, если быть точным. Эмоций до этого было полно, но чувство здесь едва не впервые. Каким бы уродливым и изгрызенным оно ни было, оно всё же чертовски глубокое.

***

Знаете ли вы, как долго может длиться юридическая грызня между двумя не очень жалующими друг друга фирмами? Недели тут не считали, но, сука, долго. Настолько, что успеешь головой от недосказанного поехать. И самого себя возненавидеть за то, что скучаешь по человеку, который даже в самое чудесное своё настроение – заноза в заднице ну как минимум. Но, знаете, когда единственный твой друг летает от работы до ребёнка, еле успевая на сон-то время откладывать, а кроме него у тебя в жизни одни только собаки, появляться глубоким вечером под дверью во всех смыслах ненавистного тебе человека не кажется таким уж жалким. Особенно с учётом того, как трудно было раскопать местоположение этого придурка. Узнал от Минато, что до суда дело не довели, найдя какой-то финансовый компромисс, потратил несколько суток за дёрганьем опостылевших ему людей, чтобы узнать адрес, который ещё не факт даже, что верный, приехал сюда пятничным вечером, позвонил сразу в дверь. Ни единой эмоции по этому поводу. На всё настолько уже похуй, никакая неловкость не способна прокрасться в систему. Плаваем между опасным рабочим стрессом и натуральной апатией, ожидая, когда же можно будет уже подойти и распробовать новые спектры эмоций. Напугай меня, разозли меня, причини мне боль – что угодно, лишь бы свежее. В том, что адрес верен, убедился ещё по пресному мату, с которым к двери подходили. Видимо, вечер какой-то экстра дерьмовый. Чу-дес-но. Тёмная бровь взметнулась вверх, а острота как-то резко исчезла из взгляда. Он даже телефон, что у уха держал, опустил неосознанно. Чутка обескураженный, не улыбающийся, лишённый навязанной этикетом фальши. Такой незнакомый, что дёрнет пройтись языком по своим пересохшим губам в предвкушении. О, тут, несомненно, будет что-то новенькое сегодня. – Надо же, – тянет совершенно беззлобный комментарий, мастерски игнорируя собеседника в трубке, что только что голос повысил, – а ты вовремя. – Это удивительно? – уточняет, прекрасно понимая, что да. – Посмотрим, – без усмешки лицо действительно выглядит странно. Словно только что крикнули «снято», и все маски слетели. Альфа отпрянул, среагировав, наконец, на собеседника, который по голосу даже с такого расстояния уверенно идентифицировался, как Фугаку. – М-хм, слушаю, – не посчитал нужным огрызаться в ответ на вполне себе громкий упрёк, – у тебя что-нибудь новое там есть? Ну, из того, чего я не знаю ещё, или по заезженной пластинке, как обычно? – прислоняется плечом к стене, пока Хатаке прикрывает дверь за собой. – А-а, – протянул, – а, если повторишь в сто тысячный раз, то я начну – такая теория? – не сарказм даже, а так... – Под моим руководством у всех жопы горят – окей, но не дедлайны, – пауза. Пара бездумных кивков. – Так оставляй Морино, сам же знаешь, мне оно нахуй не упёрлось. Ибики Морино? Это который зам из серии «Фугаку, дубль два»? Какой интересный разговор. Выдох. – Чего ты хочешь от меня, ммм? – оказывается, и этот умеет с кем-то «заколебаться». – Я не стану. Ты знаешь, что нет. Если тебе принципиально высказать свои инструкции куда-то, по электронке мне отправь, я так совру, что читал, даже ты поверишь. Смешок. Когда эта мразь докапывается до тебя, задушить её очень хочется, но со стороны это действительно выглядит крайне забавно. – Ты, может, разденешься уже? – кинули нейтральный взгляд, не потрудившись даже телефон от губ отодвинуть. – Виски найди где-нибудь, – бросил уже через плечо, исчезая где-то в квартире. Хн, а он не так уж и бесит, когда вот такой. Интересно, в чём фишка? Какаши избавляется от верхней одежды, потягивая лёгкими пропитавший каждый уголок квартиры запах. Он не особо отличается от того, что Учиха обычно излучает, с той лишь разницей, что дома, может, чуть более пассивен. Феромону не подобрать адекватного сравнения. Он, вроде бы, всегда вызывает хотя бы одну туманную ассоциацию, если не в прямом смысле с запахом, то с каким-нибудь ощущением, но тут голова затруднилась подобрать описание. Квартира Обито удивительно сильно походила на жилище Хатаке. Скупая на яркость цветов и практично пустая. Комнат в ней больше, чем необходимо человеку для жизни, и обязательно есть уголок, в который особенно редко заглядывают, в котором, как следствие, оседает всякий рандомный хлам. Место, куда приходишь поспать и ото всех отдохнуть, но не то, где в прямом смысле слова живёшь. Не забавно ли, с какой точностью один неполноценный ублюдок вынюхал второго? Разговор Обито свернул достаточно оперативно. Тихий выдох тронул слух как раз в момент, когда рука закручивала обратно крышку на найденной без проблем бутылке. – Умеют же люди болтать, – выдыхает позади, приближаясь. – Тебе зеркало подарить? – потянулся к одному из стаканов. – К чему мне изучать собственные грехи, – тронувшее ухо дыхание дёргает неожиданным стрессом, – если можно любоваться твоими? Прикосновение тут было бы крайне в тему, к нему даже морально уже подготовились, но брюнет не стал. Он сегодня в принципе ни с чем не торопится. – Зачем ты притащился ко мне, Хатаке? – поинтересовался, опускаясь на один из стульев, откинувшись при этом на спинку в такой манере, словно перед ним вот-вот красиво станцуют в полупрозрачном нижнем белье. Это на меня ты так смотришь? – Зачем ты меня так религиозно доёбываешь? – легче вопросом на вопрос, чем как-то обернуть в слова предпосылки всех этих действий. – Хн, – отголоски знакомой улыбки, наконец, тронули губы. – Туше. Собаки не сдохнут тебя дожидаться? – Я не планирую встречать утро в этой квартире, – поправил чутка ожидания, на что ему покивали, мол «крутой план». – Миленько, – хмыкнул, поднося стакан к губам. В установившейся тишине было принято решение тоже опуститься на один из стульев и заполировать момент вкусной дозой крепкого алкоголя. Неспешность – последнее, чего будешь ожидать от Учихи, особенно с учётом того, что он физически не в состоянии не лезть, порой, на рожон. Словно, не задев Хатаке за живое, он и смысла разговаривать не видит. Всегда тянул из альфы какие-то действия, реакции. Не слова – что-то осязаемое. И нынешнее настроение сбило бы с толку, ни кажись оно таким точно выверенным. Нет, он такой не потому, что у него что-то случилось. В дерьмовом настроении этот человек дерзит особенно ядовито, а сегодня, напротив, тихонько молчит там, где мог бы придумать вкусный подъёб. Ухмылочки свои поубавил, игривость так и вообще полностью выключил. Просчитывает что-то в своей голове, готовится сделать свой ход. Копящиеся в организме нервы покалывали на кончиках пальцев, да и в принципе всё тело держали в готовности. Момент, когда слух обостряется, улавливая даже те звуки, что обычно проходят за тишину, а зрение сбавляет выдержку, чтобы ни доли секунды происходящего не пропустить. Плюс неуверенность в том, какие действия предпримет человек, которому ты доверяешь ну с очень большой натяжкой, в том, как сам отреагируешь, даже в том, надо ли тебе это всё. Комбинация неприятная – это как минимум, но, вашу мать, какое сильное чувство. В такой степени острое, что, наконец, чувствуешь себя живым. Участником, а не наблюдателем. – Каковы шансы, что тебя снова дёрнет меня как-нибудь травмировать? – уточняет брюнет, звучно отставляя стакан от себя и поднимаясь на ноги. – Ну, – протянул, вообще не въехав в вопрос, – сейчас – нулевые, но ты же болтать начнёшь, полагаю, – внимательно следит за каждым шагом. – К чему ты? Успевший неспеша обогнуть стол Обито замирает прямо перед альфой. Оглядывает его сверху, наклоняется. Хатаке вполне естественно прижимает к спинке стула, когда Учиха укладывает на неё же свою руку. Расстояние воистину жалкое, но активных феромонов в воздухе тем не менее нет. Что один, что второй держат настроение взаперти, и врать себе о том, что оно будет каким-то нормальным, нет смысла. – Если ты сделаешь больно, – тёмные глаза мажут губы, – я сделаю больно. И в зависимости от того, в какую сторону кого занесёт, это может закончиться либо охуенным сексом, либо реанимацией, – во рту пересохло. – Ещё раз, – чем тише голос, тем сильнее он уходит в физически ощутимые вибрации, – к чему ты это всё говоришь? – Люблю говорить, – тоже громкость понизил, пропуская, наконец, в воздух каплю своих феромонов, и собственным мгновенно захотелось ощетиниться. – Заткнись уже, может, – собрал пальцами ткань футболки, готовый как тянуть на себя, так и швырять придурка на пол. Тихое «окей» за место тупой шуточки подогревает в помещении воздух. Хотя, может, дело в запахе, который с обеих сторон ощутимо сошёл с поводка. У Какаши скачкообразно – он вдохнул глубоко, а на выдохе понял, что добрая половина сущности выскочила скалить зубы. У Обито же контроля над своей было капельку больше, и она медленно кралась всё ближе, как прицелившийся к парнокопытному хищник, который знает, что его заметили уже, но пользуется секундами оцепенения, чтобы плавно отвоевать себе ещё парочку драгоценных сантиметров. Хатаке натурально давил, Учиха лишь отвечал в равном количестве, не позволяя себя перевесить. Вроде бы, пассивненько так, но, блять, когда чувствуешь, насколько у него там всё выверенно, когда видишь, что поднимает концентрацию играючи, не запариваясь, сколько у него ещё в резервах осталось, когда замечаешь, что и бровью не повёл на твоё подавление, чувствуешь чужую силу каждой, блять, фиброй. Ловишь оглушительную мысль о том, что, возможно, шагнул только что в битву, где силы не совсем равны. Впервые даже ловишь себя на подобном сомнении. И на фоне этого всего поцелуй регистрируется задним числом. Ноги чувствуют на себе человеческий вес, шею что-то сжимает, нижняя губа оттягивается, подцепленная чужими зубами, а член, кажется, поднимается. Какаши не очень чётко это всё регистрирует: обожжён несоответствием входящей информации и собственной реакцией на неё. Он же правда чувствует агрессию. Со своей стороны или с чужой – хуй знает. И, ладно, это не та, которая толкает сомкнуть зубы на чьей-нибудь глотке, то есть, уровень похуже ещё существует, но, блять, это всё равно херачит по нервной системе. Ложится на тело адреналином, переводит его в тот режим, где боль не особо ощущается, а желудок приостанавливает свою работу, но, если побежишь, будешь бежать быстрее, чем когда-либо, а если ударишь, то, кажется, ненароком убьёшь. Оглушает в прямом смысле, чудовищно энергозатратное состояние, особенно в моральном плане. Глотни он чего-то более существенного, чем пара стопок вискаря, его бы, вероятно, стошнило где-нибудь на этом моменте. Но, хн… Про стояк ты себе не соврёшь. Он есть, как есть и те самые мурашки, что бродят по телу в предвкушении сладкой разрядки. Хочешь убить и хочешь взять. Главное не напутать, и сделать правильный выбор. Пальцы медленно укладывают себя на бёдра, подрагивая от копящейся в них силы. Не чувствуют ни температуры, ни формы того, к чему прикасаются. Чтобы получить от рук хоть какой-то фидбэк, приходится сжать их ощутимо сильнее. Учиха шумно выдыхает в губы, перехватывая шею так сильно, что голова наливается свинцом. И вот так они оказываются на полу. Обито впечатывается спиной и затылком в твёрдую поверхность, издав не то, чтобы стон, но какой-то звук – это точно. Собственные руки опять на нём, но не разобрать, где именно: тактильные ощущение подводят, визуальные вообще прекратились, когда новая доза чужих феромонов застелила всё тьмой перед глазами. Очень трудно удерживать причину нынешнего положения в голове. Она, будто, стёрла из жизни пару часов, оставив тебе лишь тот факт, что ты вжимаешь Учиху в пол. Возможно, душишь. Он делает то же в ответ, сжимая твои рёбра ногами так сильно, что давление ощущается даже сквозь частичное онемение. А зачем это всё? Хуй знает. Неизвестно, каким образом, но Обито удаётся из этого вывернуться. Хатаке сначала прикладывает виском о какой-то предмет, потом швыряет спиной на гладкий кухонный пол, а после маленькой потери в пространстве переворачивает лицом вниз. Щека чувствует прохладу кухонной плитки, вплетённые в волосы пальцы давят на голову чертовски сильно. Ладони на автомате упираются в пол, но альфа прижимает сверху всем своим весом, и хрен ты ещё так поднимешься. – Вау, – усмехается брюнет над ухом, – напомни мне в следующий раз раздевать тебя до. Спокойный голос сравним с ведром ледяной воды. Обалдеть, ты ещё там можешь смеяться? Я, блять, еле уговариваю себя не совершать никаких кровавых убийств, а ты… – Нх, – дёргается, почувствовав прохладные пальцы меж своих ягодиц. Даже будь они по-женски нежными и с нормальным количеством смазки, было бы мерзко, но вот эта грубая кожа вообще регистрируется головой, как акт надругательства. Волосы пережимает до боли, возвращая внимание чуть выше пояса. Сердце колотится о грудную клетку с такой силой, что голову кружит. Хотя не известно ещё, от этого ли. – Я помедленнее хотел, но нахуй, так не интересно, – тянет альфа практически в ухо, продолжая медленно проталкивать внутрь пальцы, параллельно увеличивая и силу хватки на волосах. – Чем больше ты сопротивляешься, тем дольше мне тебя придётся растягивать, – какая же премерзкая фраза, – так что, зайка, дыши, расслабляйся и запоминай. Как бы сильно слова ни косили терпение, совету Хатаке всё же последовал. Почему? Славный вопрос, он и сам поначалу не понял. Вроде бы, в происходящем не было абсолютно ни капли приятного. Феромоны грызлись друг с другом, и это не шло ни в какие сравнения со, скажем, холодом Намикадзе, что предупреждает ближе не подходить. Нет, то, что происходило между ним и Обито сейчас – это совсем из другой категории. Это и «заткнись и лежи мордой в пол», и «ну же, сделай мне больно в ответ» – что-то, что мотивирует разгоняться, но немного отступит, случись тебе чуть обороты убавить. Вытягивает очень конкретное настроение, играючи с ним соперничая, но никогда по факту не перевешивая в такой мере, чтобы полностью прогнуть под себя ситуацию. Уперевшееся меж лопаток колено так и не сняли, хватку на волосах не ослабили, жёстко вжимать щекой в пол не перестали. Тянущие болью движения пальцев в заднице – это вообще отдельный вид жутких ощущений, каждая секунда из которых невыносима. Но, хах, член никогда, кажется, не был таким напряжённым, и один этот факт переписывал всю ситуацию. Какаши отчётливо помнит, как избегал физической близости с Рин последние пару месяцев их отношений. И не потому, что было неприятно – оргазм это как бы оргазм, он приятен всегда. Дело в том, что сама мысль уже не заводила. Он видел её красивую фигуру, дотрагивался до нежной кожи, ловил, вроде, приятную мысль о том, что человек целиком и полностью принадлежит ему, но по какой-то причине сам акт проходил под категорией «обязанность». И было это пресловутое чувство вины из-за того, что ему не хватает чего-то, что эта чуткая близость, от которой Нохара дрожала буквально, для него не была чем-то особенным. Потом, когда он стал вновь свободным, пришла на ум мысль, что, может, не хватало феромонов. Может, это не он немного ку-ку, а просто тело просит омегу. И поначалу – окей, подплавляло мозги, но в разы не так сладко, как обещали. И у партнёра опять эта нужда, этот покрытый фильтром со звёздами взгляд, словно ты божество, которому можно жизнь, блять, доверить. Все ждут какой-то ласки, какой-то доброты и тепла, а у тебя этого просто нет, и сам факт необходимости этого бесит. В физическом плане омеги – сладкий наркотик, но морально требуют столько, что ты месяц потом будешь отмываться от мысли, какой же ты бессердечный ублюдок. А сейчас… Да попробуй ещё разбери, что сейчас. Мерзко. Больно. Бесит. И прикосновения, и личность совершающего их человека, и тот факт, что ты сам притащился сюда добровольно. Ты же ненавидишь его, он не вызывает в тебе ни единого светлого чувства. И ладно бы ещё ты его нагибал – можно было оправдаться перед самим собой каким-то образом, но ведь сверху-то, зайка, не ты. И ты мог бы сопротивляться, мог бы его уже покалечить, но ты не делаешь этого. Почему? Боишься? Медлишь? Что за глупости, с тобой подобное вообще не случается. И твой член стоит. Тебе нравится. Ненавидишь абсолютно всё, что происходит, но отчаянно хочешь продолжения. И ловишь незнакомый доселе стыд. Острый, тягучий, невыносимый. Не перед миром, а перед самим собой. От мысли о том, что всё это унижение пробирает до дрожи. Желание быть жёстко взятым мордой в пол – это самый неожиданный кинк, который у альфы только может появиться. Эволюция выжгла на подкорке мозга, что это ты должен иметь кого-то, ты должен доминировать. Любые порывы во что-то другое не приветствуются. Даже то, как ты видишь себя, всё твоё я строится на факте, что ты – альфа, который слабым и пассивным быть ну просто не может. Чтобы, если тебе и придёт в голову дикая мысль попробовать себя в иной роли, ты сам же себя и сожрал за неё. – Гх, – Обито заламывает одну из рук, опускаясь на неё сверху всем своим весом, и эта новая, болезненная обездвиженность, заставляет зажмуриться, отгоняя к чёрту мысль о том, что это, возможно, немного приятно. – Не дёргайся, – советуют мягко, пока шелестят упаковкой. Хуй знает, откуда он явил этот презерватив, но за то, что он под рукой, Хатаке благодарен. Ему не хватило бы выдержки ожидать, не будучи скрученным. Не в силах ещё признать, что именно за этим и приехал сегодня. Сбежал бы, наверное, не вжимай его никто в этот пол. Пальцы брюнета размашисто проводят по ягодицам, ведя дальше вниз, стягивая с бёдер штаны. Хорошо хоть, что это не джинсы – их ты так просто не сдёрнешь. Сверху происходит перераспределение веса и член, наконец-то, проталкивается внутрь. Никакого страха перед этим действием не было, нет такой боли, что испугала бы альфу сейчас, но… – Нн-гх, – этот протяжный звук, слетевший с губ, пока лоб упирался в пол в попытке от ощущений сбежать, было не остановить. Так сильно, так остро, страшно в прямом смысле слова. Вряд ли больно, хотя зарекаться бы Какаши не стал. Приятным тоже не назовёшь, это что-то из совершенно иной категории. Не идентифицируемое. Но пальцы на ногах отчаянно подгибаются, а чувствительность на коже такая, что её не жалко и снять. Как по оголённым нервам, честное слово. И, возможно, он понимает, почему омеги так смотрят на альф, он действительно ощущает себя абсолютно бессильным. На чужой милости, как говорится. Учиха делает размашистый толчок, не дожидаясь, пока там к чему-то привыкнут, и Хатаке стонет опять, и опять, и опять, сам себя не узнавая в этих звуках. – Я отпущу? – уточняет сбитым шёпотом, имея в виду, наверное, руку. – Нет, – цедит сквозь зубы, ибо иначе никак. Не отпускай, не останавливайся и, бога ради, заткнись. Толчки резкие, частые, и продолжаются бесконечно долго. Кончить хочется безумно, но царапающие глотку феромоны другого альфы не слабо мешают. Отвлекают от любой приятной мысли, от каждой тихой секунды, когда кажется, что уже вот-вот… Плечо заломленной руки мерзко саднит, а пальцы частично немеют. Голос вот-вот сорвётся от нечеловеческих звуков, что вылетают на волю. Если их кто-то и слышит сейчас, ни за что не подумает, что в комнате этой происходит секс, а не попытка порешить человека голыми руками. Обито вскоре добирается до оргазма и тот, похоже, чудовищен по своей силе. Альфа замирает, толкнувшись бёдрами вперёд до самого предела, пережимает вжатое меж лопаток запястье, на которое он опирался, дрожащими пальцами, испытывая целую волну озноба по телу. Поломанное дыхание опаляет плечо за секунду до того, как к нему прислоняются лбом. – Мх, – выдыхает Хатаке, неловко высвобождая руку из ослабшей хватки. Её всю жжёт и покалывает, но восстановленный кровоток всё равно проходит, как нечто крайне приятное. Да и в принципе передышка приветствуется. Это состояние, что запускается инстинктом самосохранения, не предназначено для растягивания на длительные временные промежутки. Оно подразумевалось, как мимолётная вспышка, на которой ты отобьёшься и унесёшь ноги от опасности, и пребывать в нём так долго, да ещё и бороться с кусающимися феромонами другого человека – это так утомительно. Выжимает не хуже пятичасовой тренировки в спортзале. И пофиг уже, что не кончил. У него на это действие, кажется, уже джоулей не хватит. Хн, у Учихи, правда, были немножечко другие планы. Зубы вонзились в плечо так внезапно, что он даже не сразу допёр, почему тело вздрогнуло. Подавилось воздухом, сомкнув челюсти до, кажется, скрежета. Уперевшиеся в пол руки приподняли и его самого, и навалившегося на него альфу. Так легко, будто веса в двух мужиках было, как в пёрышке. Вот тебе и ответ на вопрос, что случится, если один альфа пометит другого. Тело в прямом смысле уходит в экстрим. Не обладает способностью принимать чужие феромоны в систему, как это умеют омеги, и бросает все ресурсы на то, чтобы вытолкнуть чужеродную субстанцию из организма, параллельно выталкивая тебя обратно на территорию стресса до потемнения в глазах. Учиха вновь оказывается вжат в пол, в этот раз, правда, чуть более осознанно. То ли немного привык, то ли сил уже душить не осталось, но Хатаке зависает над придурком, перехватив обе его руки и пытаясь проморгаться от тёмной пелены. Обито отдёргивает голову в сторону, пытаясь увести чувствительный нос подальше от прибавившего в дозе запаха, но не успевает и по итогу глухо закашливается. Какой, однако, поворот. Даже дёрнуло наклониться и мазнуть носом по шее, чтобы удостовериться, что не показалось. Брюнет и правда слегка оступился, и теперь ловил обратно и дыхание, и вышедшие из-под контроля феромоны. Вот тут-то рука и полезла в чужие штаны. Ну как он мог пропустить такой очаровательный момент слабости? Шумный выдох трогает слух, пока чужая голова блаженно запрокидывается. Тело альфы в разы не так податливо, как тело омеги. В нём нет ни естественной смазки, ни той нежной мягкости, что принимает в себя пальцы без сопротивления. Лежи под ним любой другой человек, приятного бы в этом процессе было мало, но Обито… О, этого ублюдка давно уже хотелось как-нибудь нагнуть. В прямом смысле или переносном – не важно, лишь бы заткнулся хоть на секунду и стёр с губ свою дебильную улыбочку. Небольшая заминка на презерватив, с поиском которого ему помогли, и Хатаке, не запариваясь на снятие какой-либо одежды, перехватывает чужие лодыжки, приподнимая их в воздух. – Нх, – цедит Учиха сквозь зубы, когда колени упираются ему в грудь. Неподготовленные к таким пируэтам мышцы отчаянно сопротивляются, но на это как-то насрать. Обито мужик не мелкий от слова совсем, и если ему надо вывернуться, он вывернется. Первый толчок. Чужие феромоны пропитываются ядом, оседая в горле и лёгких удушающим пеплом. И, словно порыв выпустить скопившийся стресс громким криком, необходимость увеличить скорость движений становится в прямом смысле навязчивой. Никакой нежности, ни единой мысли о том, а приятно ли это всё партнёру. Лишь собственное удовольствие, наслаждение хриплыми стонами снизу и возможность выплеснуть, наконец, всё то мерзкое и уродливое, что приходило на ум при виде этого человека. Вся фрустрация, злоба, стресс и задолбанность, каждый убитый ухмылочкой нерв, каждая секунда потери контроля – всё это так органично дополняло резкие движения бёдер, что глаза прикрылись сами собой, несмотря даже на метавшуюся по помещению злость с обеих сторон. Просто. Хорошо. Какаши не знал, кончил Учиха во второй раз или нет, он вообще чутка потерялся в себе под конец. Обожжённая диаметрально противоположными ощущениями сенсорика не слабо так отвлекает от мира. Оргазм был и впрямь ни с чем не сравним. Мучительный, слепящий, берущий органы спазмом. Альфу в прямом смысле выключило после этого, сил уже ни на что не осталось. Из волшебного забытия его вытянул крепкий мат Учихи. Какаши не видел его – только тяжёлые удаляющиеся шаги слухом уловил и приглушённую расстоянием мелодию телефона. Не ясно, как долго они лежали на прохладном полу, но мышцы уже ломило: шею прострелило мерзкой болью на поворот головы, а между лопаток что-то свербело. Да и по голове долбило не слабо – отход от чужого влияния. – Ох, – пальцы проходят по лбу. Ебать, это хуже похмелья. Будто он цедил какой-то яд перед сном, и теперь тот медленно мозг разъедает. Тогда, на том полу, Хатаке зарёкся, что больше подобного не повторит, но не позднее следующего понедельника нарушал уже это обещание. Учиха явился с какими-то документами для Хирузена, надев свой лучший пиджак и самую бесячую улыбку, что мир только видел. Альфы столкнулись в лифте, обменялись по привычке парой комплиментов, а двадцатью минутами позже вваливались в какую-то кладовку. Звуков издавать было нельзя, феромоны оставлять друг на друге тоже не очень приветствовалось. Какаши был сверху, ибо снизу себя ещё не очень контролировал. От хватки, которой он сжимал плечо уперевшегося ладонями в стену брюнета, у того остался нормальный синяк. Самый мучительный секс в его жизни, во время которого он и признался себе, что слезть с этого наркотика будет невыполнимой миссией.

***

Алкоголь делал сегодняшний вечер ещё более отвратительным, но тянули его так, словно то была последняя капля жидкости на всю эту вселенную. Годовщина смерти отца напоминала о себе вне зависимости от того, насколько альфа был потерян во времени. Мог захлёбываться работой, лишь благодаря секретариату понимая, где в каждый момент времени обязан быть, но этот день ни за что не пропустит. Он, словно, горит в календаре, опаляет лицо каждый год этим адским утром, чтобы день, знаете, с первых своих минут был дерьмовым. И Хатаке отказывается признавать, что число это что-то для него значит. Тем не менее, стабильно берёт себе отгул на вторую половину дня, потому что думать о чём-то нормальном просто не может. Тащит себя в первый попавшийся бар, перекапывая слой за слоем и злость, и раздражение, и разочарование, и детскую обиду, пока Намикадзе ни присоединится, закончив пахать за двоих. Единственным исключением из правил стал прошлый год – Минато жил ещё у Фусо, Наруто было от силы два месяца, и нажраться в стельку под пристальным взглядом Узумаки у них не получилось. В этом же году всё более-менее вернулось на круги своя: Какаши запивал боль, которой – он уверен – в нём не было, Минато брал рабочие моменты на себя, не задавая лишних вопросов, а после присоединялся к жалкому времяпрепровождению, не пытаясь вести светских разговоров. С ним в принципе всё всегда было честно и прямо, и, если в словах нужды нет, то и не будем их давить из себя. Удивительно, но мысли о невыносимом придурке нашли Хатаке и тут. Как желание отгрызть себе хвост, который болит, потому что на него наступили. Перекрыть одно невыносимое чувство другим. Не пытаться лечить токсичность собственного сознания, а принимать и множить её, брать под контроль и учиться с ней жить. Если выбор между Обито и психологом, то это не выбор вообще. Сообщение улетело быстрее, чем альфа его даже перепроверил на наличие опечаток. Адрес бара и ничего больше: никаких «приезжай» или «можешь ли». Просто локация. А в том, что он явится, сомнений не было. Только вот… Голубые глаза перехватывают взгляд. В них сегодня очень мало льда, что Намикадзе в принципе со смерти Кушины не свойственно. И причина проста: в поле зрения есть красивая в край официантка с огненным цветом волос, что для этого альфы как размахивающий тряпкой матадор для быка. – Обито когда-нибудь скоро приедет, – оповестил, маякнув бармену, что не плохо бы напитки повторить, на что тот оперативно дёрнул кого-то из немногочисленных официантов. Намикадзе вопросительно дёрнул бровями, потом уронил их, словно смысл сказанного его только догнал. Медленно подался вперёд, выставив локти на стол. – Окей, – протянул, с трудом, но принимая услышанное за факт без какого-либо контекста. – Пояснишь? – Я с ним сплю. Случившееся в голове «…» было видно прямо в глазах, и выглядело так забавно, что даже вытянуло из мужчины дохленький смешок. Чего Намикадзе не занимать, так это выразительности. Столько эмоций может без слов передать, обалдеть. – Ты спишь с ним, – кивнул блондин сам себе, имея в виду вопросительную интонацию, но забыв её положить. – Давно? – ещё не проморгался. – Пару месяцев, – выдал номер навскидку. Он не особо, на самом деле, отслеживал. Разве важно, как долго? Разве важно, почему? У Минато случился какой-то крайне забавный выдох, который решили залить последними каплями виски. Официант прибежал с новыми стаканами как раз вовремя, и альфа сделал ещё один куда более взрослый глоток, чтобы слегка мысли прочистить. – Охуеть, – слетел с губ тихий комментарий. – Я даже не подозревал, что ты по альфам. – Хн, я тоже. Этот разговор кажется таким смешным отчего-то. С одной стороны, он тут, вроде бы, лишний. Это не те отношения, о которых ты будешь рассказывать, в них нет абсолютно ничего личного, ничего хоть примерно приятного. Обыкновенный секс под дерьмовое настроение, взаимно приятный и взаимно полезный – вот и всё. Но, с другой стороны, он же твой лучший друг, как ты можешь ему не сказать? Он имеет право знать о таком, даже если факт этот в край бесполезен. – Встречаетесь? – решил уж до конца прояснить, и Хатаке передёрнуло от этого слова. – Господи, нет, – что такое это «встречаться» вообще? Время вместе проводить? Вести бесполезную переписку друг с другом. Типа… Общаться? – Мы спим, и на этом всё. – Слава богу, – усмехаются там, – если ты не можешь разбирать с ним рабочую фигню, это придётся делать мне. – Пф, – не удержался, – не тревожься, мне ничуть не мешает. Учиха появился где-то через час, в такой степени мрачный, что улыбочка сама попросилась на губы. Какой удачный всё-таки вечер. – Какого хуя вообще? – уточнил, опускаясь на свободный стул и забив на приветствия. Два стакана в руках: первый опрокинул в себя едва ли не залпом, а второй пытался спокойно тянуть, но тот всё равно опустел подозрительно быстро. – Я хотел напомнить, что для чайных посиделок у тебя есть Намикадзе, но вот же он, блять, так и какого хуя, Хатаке? – выдал своим пресным тоном с чудесным привкусом задолбанности. – Ты, вроде, добровольно сюда притащился, – повёл бровью альфа, с ужасом понимая, что кислое лицо вот этого вот действительно развеяло что-то в настроении. Тёмные глаза опасно сощурились. – Хах, – выдал Минато, что умел улыбаться даже без наличия улыбки на лице, – я уже почти придумал причину очень очевидно удалиться, но как я могу, когда ты в таком замечательном настроении? – поиграл на Учиху бровями. – Хм, – всё-таки улыбнулся, не скупясь на феромон с пепельным привкусом, – наслаждайся, солнышко. Если Фу меня так заебал под одиннадцать часов вечера в среду, представь, какой сюрприз будет вас ожидать на завтрашнем собрании. – Я в предвкушении, – вполне искренне, хотя вообще-то все понимают, что начинающаяся между ним и Фугаку маленькая война простой и красивой не будет. – Ещё бы ты был не в предвкушении, – фыркнул Какаши, – не тебе же с этим придурком разбираться, – метнул взгляд брюнету, на что тот ответил привычным довольством от факта, что он заноза в заднице. – Возьму себе Обито, если ты возьмёшь себе Шимуру, – предложил через смешок. – Хах, нет, – даже притворяться не стал. Из двух головных болей ему досталась ещё самая выносимая. – Я не по блондинам, – поддержал Учиха статус-кво. – А я не по брюнетам, – взмахнул Намикадзе в воздух рукой, а-ля «при чём это тут?», – а такое чувство, что кто-то из твоей чудной семейки меня-таки имеет во все мои рабочие часы. – Интересное, должно быть, зрелище. Надо к вам почаще заглядывать, – хмыкнул брюнет. Тишиной воспользовались обоюдно, чтобы виски глотнуть да воздуха хлебнуть, а то препираться же до бесконечности можно. И в обычные дни, разумеется, весело, но сегодня о работе как-то не хочется. – У этой прискорбной вечеринки есть какой-то повод? – поинтересовался Обито, прильнув к спинке стула. – Хуёвые отцы, – обобщил Намикадзе, подметив, что Какаши с ответом колеблется. – Ты в этом, похоже, выигрываешь, – метнул взгляд в Хатаке, прочитав настроение до омерзения точно. – Это как посмотреть, – такие вещи в принципе сравнивать сложно, – его отец положил на него сразу, а мой ещё лет шесть что-то пытался, пока не решил, что смерть ему нравится больше. Ответ уродливо-ёмкий, но на нечто развёрнутое нет ни сил, ни настроения. Да и что там ещё говорить? Что его швыряло по временным передержкам, как собаку? Мы сегодня тут вообще не за этим. – Вау, – заключает брюнет, – действительно, хуёвые. – Что насчёт тебя? – вбросил Минато, чтобы силы чутка уравнять, хотя тут все примерно представляют, как этот древний клан взращивает своих избалованных жизнью заноз. – Без понятия, – отвечает сходу и очень легко, – я сирота. Хатаке, вдруг, забыл, как моргать. Перехватил чужой взгляд, пытаясь в нём прочитать, правду он только что выдал или тупым юмором решил подсластить атмосферу. И дело не только в том, что ответ неожиданный, а в том, что количество находимых между ними параллелей переваливает за отметочку «уже не смешно». Может, не так уж и странно, что они полетели друг на друга, как в огонь мотыльки? Может, они борются с теми же демонами? – Это шутка такая? – уточнил за двоих Намикадзе. – Звучит смешно, да? Я тоже так подумал, когда впервые загуглил фамилию, – повёл головой, попав по настроению всего этого вечера один в один. – Откуда ты? – следующий наводящий вопрос. – Айти. … – Охуеть, – выдыхает Минато. Действительно, вот это поворот. Клан Учиха, конечно, огромен, даже в Отару, где Какаши вырос, была парочка людей из него, но в Айти «Учиха» – это вообще самая распространённая, мать её, фамилия. Учиха Мадара – губернатор этой префектуры. Хотя, это сейчас, фиг его знает, кто ту должность занимал во времена юности вот этого альфы, но факт остаётся фактом: у него физически не могло не быть никакой родни. Хн, точнее, не так. Единственный вариант, при котором бы он рос в приюте – это тот, где семье на него наплевать. – Иными словами, за виновников встречи я выпью, – приподнял он стакан, и движение без вопросов повторили. На какие-то пару десятков минут за столом установилась удивительная гармония. Все, вроде бы, всех понимают, даже делят меж собой одну похожую неприязнь к похожим людям в своей жизни, всем тут, вроде, комфортно, но и в то же время вечер не стал от компании хоть каплю менее убогим. Как ты этот хуёвый пирог ни дели, он от этого вкуснее не станет. Но всё же приятно понимать, что ты сидишь над ним не один. Видеть, что люди выносили и выносят тяжёлые вещи. Не без говна в характере, конечно, но всё же. Стоят на ногах, функционируют. Стало быть, можешь и ты. Идиллия треснула со звуком пришедшего на телефон сообщения. Обоим: Минато и Какаши. Последний даже заглядывать в экран не стал, понимая, что всё то, что Намикадзе сейчас вслух зачитает, было скопировано и ему. – Внеплановое собрание в полседьмого утра, – кивнул блондин, поджав губы, впрочем, удивлением в голос даже не капнув. Знали же, что что-то там назревает. Не зря у Учихи улыбочка на губах. – Одно слово, Обито, – предупредил, даже взгляда на брюнета не подняв, но прекрасно зная, какие там на языке могут вертеться мыслишки. – И ты что? – уложил в ладонь подбородок, как обычно, ловя с таких фраз нездоровый азарт. Голубые глаза ловко перехватили взгляд. Затыкать всяких наглых и бесстрашных Намикадзе однозначно умел, но конкретно сейчас слегка блефовал – это чувствовалось. Не поднимет руку на этого придурка как минимум потому, что дополнительных преимуществ конкурентам давать над собой не хотелось. Да и не зол он от слова совсем. Просто вселенски устал от этой некрасивой грызни с Фугаку, которую тот как специально продолжал вести исключительно сквозь третьих лиц, главным из которых был вот этот скольки-то-юродный племянничек. – Я даже фантазировать на этот счёт не хочу. Мало ли, насколько заманчивым покажется, – для пушистого зайки, Минато весьма элегантно умеет включать то самое кровожадное настроение, которое мгновенно по голосу и взгляду улавливается. Да так уверенно, что и впрямь невольно задумаешься, а вдруг он серьёзно. – Тебе и правда показалось, что после такого многообещающего начала я заткнусь? – поинтересовался Обито, пропустив весь недобрый посыл мимо себя. – Я рассчитываю, что не заткнёшься, – поправил его Намикадзе, позволяя своей привычной нейтральной игривости проклюнуться сквозь холод его феромонов. – К примеру, на тему, почему твой чудесный начальник продолжат избегать встреч со мной. – Если бы ты видел своё недовольное личико, когда на встречу прихожу я, а не он, не стал бы сыпать тупыми вопросами, – хмыкнул Учиха в ответ. – А вообще он не делится причинно-следственными, это, может, у вас в фирме начальники с подчинёнными за чайным сервизом о своих чувствах в обеденный трещат, но у нас всё немножко не так. – Ммм, – кивнул ему Намикадзе, потягивая неторопливо свой виски. – А у вас, видимо, по-семейному. – Хах, – не смог не оценить реверанс. – За тобой завтра заехать? – адресовал Минато Хатаке стратегически важный вопрос. – Я планировал опоздать, – отрицательно качнул головой. – Значит, заеду, – подытожил блондин. – Значит, вдвоём опоздаем, – натянул Какаши ласковую улыбочку, – если Уухею не дать нормально набегаться, он мне нахуй квартиру разнесёт, – это правда. – В таком случае, можешь идти и уже выводить, – улыбнулся в ответ не менее сладко, – в шесть утра буду у тебя, и мне плевать, кто что не успел. – Удивительно, – тянет сбоку Обито, получив сразу два вопросительных взгляда. – Нет, то, что ты его как декоративную собачонку всюду таскаешь, я знаю, – приподнял ладонь в воздух, мол «любопытно мне вовсе не это», – но что-то же в этом унылом говне тебе должно поднимать настроение, раз это так. – Тебе, по моим последним данным, он тоже настроение неплохо поднимает, – повёл бровью Минато. – Поверь, мне он поднимает отнюдь не его, – парировал брюнет. Смешок. Как же эти придурки разгружают голову. Когда все на плюс-минус одном знаменателе и можно уходить в один и тот же убогий юморок, не задумываясь дважды, как это выглядит. Нет нужды строить из себя какого-то персонажа, либо притворяться, что ты приятнее, чем на самом деле есть. Можно просто быть. Вежливо подлетевшая официантка с невероятной лёгкостью собрала со стола все пустые стаканы. – Вам повторить? – уточнила с улыбкой. – Пожалуй, – рассудил Хатаке, хоть и понимал, что завтра пожалеет об этом. Алкоголь уже и так по голове неплохо долбил, но только это чувство и отвлекало от неприятных мыслей, поэтому фиг с ним. – Мне тоже, – хмыкнул Обито. – А мне хватит, пожалуй, – улыбнулся официантке глазами Минато, и Хатаке только сейчас понял, что это та самая рыженькая. Девушка выдаёт очень вкусную реакцию: ей, вроде бы, лестно, но в то же время она немного стесняется, интерес и дальше невербально флиртовать однозначно есть, но не уверена, что имеет на такое поведение право. Сто процентов недавно работает, с любыми посетителями ещё на цыпочках ходит. И Намикадзе, если на чистоту, вообще не по таким. Ему нравятся квесты. Чтобы метко острили, немного язвили и всегда держали его в азартном напряжении. Хочет красивого танца, где каждый последующий шаг неизвестен. Красивых волос, лица и фигуры достаточно, чтобы он проводил внимательным взглядом, закинув руку на спинку стула, как вот сделал сейчас, но имя её в его памяти не задержится – это факт. Какаши это видел уже множество раз. Хотя глупо вообще о таком рассуждать. Любовь своей жизни Минато уже встретил, и она была такой уникальной в любом из своих проявлений, что ни один человек в этом мире не может и мечтать заменить ему Узумаки. Он такую связь уже даже не ищет. Но, может, как минимум отвлечься способен. Окунуться в чью-то ласку, забыв о своих трудных буднях. – Иди, – тянет Хатаке, поражаясь пристальности немигающего взгляда. – Я не уйду, – отрицательно качнул головой, так и не сведя глаз с той девушки. Она, к слову, успела уже дважды заметить и смущённо спрятать от него собственный взгляд. Выдох. Намикадзе никогда не уходит, хотя Какаши ему это всегда предлагает. Это же его дерьмовый день, к чему делать его таким же для лучшего друга? Но он потому, наверное, и лучший, что остаётся рядом в самые отстойные моменты. Ну же, я вижу, что тебе хочется. Как, впрочем, и девушка. Успела избавиться от форменного фартука перед тем, как им заказ приносить. Какой не тонкий намёк на то, что смена окончена. – Спасибо, – усмехнулся Учиха, тоже не упустив всё это из вида. – Чудесного вечера, – улыбнулась она, провернув что-то, вроде еле заметного, совершенно ненавязчивого прощального поклона, который официанты делали всегда, но только когда клиент уходил. Обито нашёл в себе откуда-то достаточно такта, чтобы не рассмеяться в голос, и Хатаке немного залип на то, как там дрогнули уголки губ. Как интересно. По какому поводу ты тормознул? – Минато, – протянул своим серьёзным голосом, сразу же получая ответный взгляд, – иди, – твёрдо, потому что не вопрос. Девочка вот-вот доберётся до выхода. И пусть она идёт невозможно медленно, долго она тебя дожидаться не будет. – Я знаю, – оборвал попытку выдать какую-то не очень креативную причину, почему «нет», – мы тоже вот это допьём и пойдём. – «Мы»? – зацепился за слово Учиха, из серии «ты никого спросить не забыл?». – Бога ради, заткнись, – повёл альфа головой, не разорвав, впрочем, зрительный контакт с блондином. Намикадзе всё правильно поймёт, он у нас в этом плане доходчивый. По глазам мысли умеет читать, когда нужно. А сейчас очень нужно. Пара беззвучных секунд, и Минато таки поднимается. Выцепляет кошелёк, чтобы уронить на стол не глядя пару купюр, которые в принципе могли бы оплатить весь этот вечер и ещё немножечко сверху. – Шесть утра, – напоминает, сдёргивая куртку со спинки стула. – Удачи тебе в этом, – салютует стаканом, наблюдая за весьма оперативным перемещением по пространству. Надо же, даже дверь перед ней открыть успел. – Охуеть, как всё просто у некоторых, – не смог не подметить Обито. – Да уж, с твоей многоходовочкой не сравнится, – хохотнул Хатаке, получив на это насмешливый взгляд, чересчур уж мягкий в контексте человека и вечера. – Сколько из этого было намеренным? – давно было любопытно узнать. – А у тебя на этот счёт сомнения? – уточнил так, будто ответ и впрямь должен быть очевидным. – Вопреки тому, что терпеть меня не каждому под силу, людей, которые мне с порога бьют левой в нос, я могу пересчитать на одной руке. – Любопытные у тебя критерии отбора, – повёл бровью. – Не любопытнее, чем у тебя, – парировал, опрокидывая в себя то, что осталось на дне стакана, и тут решили примеру последовать. – Почему приехал? – поднялся, как только стакан звучно опустился на поверхность стола. С прибытием этого ублюдка практически всё утратило свою привлекательность. Зачем сидеть и медленно пьянеть, если открылся доступ к более продвинутым уровням боли? – Да я в принципе сегодня собирался к тебе, – признал, поднимаясь на ноги следом. – Дерьмовый день? – предположил. – Это как минимум, – накинул быстро куртку. – Я на это надеялся. Квартира Хатаке была в пешей доступности, поэтому выбор пал на неё. Шли каждый в своих мыслях, в молчании, словно соседи, которым по пути, и которые знают друг друга в лицо, но ещё не по имени. Паккун гостя не оценил – он в принципе их был не фанат, поэтому квартира какое-то время была наполнена лаем. Уухей же, как обычно, молчал. Позволил себя даже хлопнуть по голове, но не то, чтобы с большим энтузиазмом. – Ты утверждаешь, что вот эта псина способна тут что-то разнести? – уточнил брюнет, двинувшись в сторону спальни. – Если бы он не гулял сегодня три раза, был бы уже на потолке, – усмехнулся Хатаке, двигаясь следом. В полумраке спальни, прикрыв дверь за собой и прильнув к ней устало спиной, Какаши, наконец, полностью отпустил свой запах на волю. Он был удивительно пассивным – реакция на моральное изнеможение. Сил нет уже с кем-то бороться. Учиха, едва уловив это носом, медленно поворачивается. Взгляд во тьме плохо угадывается, но альфа кожей чувствует, что там насторожились. – Ты не будешь сегодня отвечать на влияние, – не вопрос, а констатация факта. – Нет, – никакого сопротивления, никакого ответного давления. Даже если я твоим захлебнусь. Кажется, даже хочу захлебнуться. – Не хочу тебя огорчать, но у меня не встаёт на такое, – опять констатация факта. Усмешка. Почему-то Хатаке не сомневался, что встанет. – Хочешь сказать, что за всё то время, – шаг навстречу, – что мы с тобой собачимся, – пальцы смыкаются на узком галстуке, – тебе не хотелось увидеть меня на коленях? Сквозь удерживаемую ткань почувствовал, как там вязко сглотнули. – Не потому, что ты меня переборол, – галстук медленно затягивается на чужой шее, – а потому что я добровольно на них опустился, – короткий выдох, небольшой шаг навстречу, потому что ещё вот чуть-чуть, и кислород будет перекрыт. – Нет? – дёрнулись светлые брови. – Мне, видимо, показалось, – ослабил хватку, тут же угодив в чужую. Учиха жёстко сомкнул пальцы у альфы на шее, и у того мурашки пошли по ногам. Давай же, доставай свой садизм, я знаю, что он в тебе есть. – Ладно, допустим, – признал, сломавшись меньше, чем за минуту. – Какие правила? Или тебе принципиальны только колени? – Хм, нет, – обнял напряжённое запястье, и хватка ослабла, как по команде, удивив, кажется, их обоих. – Я хочу… – как бы так объяснить… Вдох. – Ты же любишь обещать что-нибудь страшное неугодным собеседникам под плохое настроение. – Люблю, – тянет шёпотом, уже догнав, о чём его просят. – Я хочу, чтобы ты сделал со мной что-нибудь из этой серии, – повёл головой, мазнув своим кончиком носа по чужому. Предложение крайне заманчивое с учётом того, как долго его там обрабатывают. – А говорил, что не встанет, – напомнил с иронией, обнимая напряжённый член сквозь плотную ткань тёмных брюк. – Не надо слушать всё, что я говорю, – прикрыл глаза, почувствовав приближение чужих губ, но целовать Какаши не стал. Чем меньше в этом человеке будет терпения, тем больнее он будет брать. – Если ты хочешь боли, то тебе нужно стоп-слово, – поставил в известность. Разве так интересно? – Я хочу забыть обо всём, что за пределами этой комнаты, – поправил Хатаке его, – и мне не нужно стоп-слово. Лицо только не трогай, – негласное правило любой из их связей. Медленный кивок. Взгляд расфокусирован, словно он там что-то усиленно вычисляет. – Раздевайся, – звучит, наконец, и от предвкушения, честно, всё сводит. Порыв как можно быстрее от шмоток избавиться давится навязчивой идеей о том, что мы сегодня отчаянно страдаем. И пальцы замедляются. Расстёгивают мелкие пуговицы белоснежной рубашки намеренно медленно. Чужие феромоны трогают нос, наконец. Привычно-острые, удушающие и густые. Не линейно возрастающая концентрация, а резко и много. Дыхание поначалу перехватывает как от первой в жизни глубокой затяжки. Сердце пропускает удар, а потом компенсирует учащённым ритмом. На секунду становится страшно. Первый инстинкт всегда – оттолкнуть. Ни разу не был в ситуации, где просто так бы взял и подчинился. Хах, да в принципе не подчинялся такому никогда в своей жизни, и сейчас, не представляя, чего ему ожидать, чувствовал себя потерянным в супермаркете мальчиком. Резкий выдох. Голова опускается. Не намеренно – просто держать её слишком трудно. Как и всё тело в принципе. Его пронимает такой озноб от передозировки другим альфой, что напоминает бредовую лихорадку. – Ещё нет, – одёргивает его Обито, сомкнув пальцы на шее как раз в тот момент, когда он готов был рухнуть на пол. Ведомый сильной рукой, Какаши прислоняется к стене лопатками. – Я скажу тебе, когда, – информирует спокойный голос. Это, конечно, всё супер, но пальцы вообще слушаться перестали – их мелко трясёт от какого-то крайне неприятного ощущения. Как свободное падение, где всё не так, и нечто паническое наполняет невесомостью грудную клетку. Это страх? Если он, то люди в рассказах жёстко приуменьшают его омерзительность. Последняя пуговица, наконец, поддаётся. Тело к тому моменту пребывает в таком состоянии, что хочется уже либо куда-нибудь лечь, либо бежать, двигаться, действовать. Лишь бы не стоять у стены на невесомых ногах, пытаясь стянуть с собственных широких плеч эту блядскую рубашку. – Хуй с ней, оставь, – вклинивается Обито, звеня пряжкой ремня. Вытягивает его из пояса брюк, и Хатаке сухо сгладывает в предвкушении. Его мягко разворачивают, и лоб тут же упирается в прохладную стену в попытке очистить голову от тумана, но это не помогает. Телу откровенно плохо, и все процессы немного шалят. Благо, собственная сущность бороться с этим не пытается, ему вряд ли бы хватило сил её в себе удержать. Но, видимо, устал он не в метафорическом смысле, а в прямом. Выжат. Сломан. Заебался чувствовать, ещё больше заебался не чувствовать, быть кому-то что-то должным на работе, улыбаться людям, которым улыбаться не хочется, притворяться, что у него всё нормально. Устал жить. Хочется, чтобы это уже прекратилось. Но человек, связывающий ему вместе запястья, напоминает, что, может быть, нет. Вскоре, руки брюнета скользят мягко по рёбрам, перебирают кубики пресса пару секунд, пока Учиха ведёт губами по шее. Порыв отдёрнуться активно подавляется. Он не будет кусать. Знает, чего тут хотят, и не станет бередить только сдавшиеся под влияние феромоны. Воздух застревает в горле на пару со сдавленным стоном, когда чужие пальцы пережимают соски. Действие не особо удивило – они бродили там рядом по коже, Хатаке сам бы потянулся оттуда к соскам, но, блять, он не ожидал, что он от действия что-то почувствует. Но брюнет хорошо своё задание понял, и нежности в движениях вообще никакой не оставил. Пальцы продолжали увеличивать давление, хотя ощущения уже и так еле получалось выносить. Стоны со сбитым дыханием наполнили комнату, и вот где-то здесь на шее оставили болезненный укус. Не до крови, раз уж никакого особенного эффекта не произвело, но достаточно сильно, чтобы прошило до самого копчика. Дыхание натурально перехватило, и в аккурат в момент, когда начало казаться, что это лимит, пальцы его отпустили. Облегчённый выдох, словно в первый раз в жизни. Чувствует, как медленно расстёгивается пряжка ремня, как он чуть затягивается, а потом ослабляет давление. Обито вытягивает его, как и собственный, чтобы мгновенно приняться обматывать его вокруг сведённых за спиною локтей. Это будет больно – сразу понятно. У Хатаке слишком широкие плечи, чтобы свести руки удобно за спиной, и Учихе приходится их чуть приподнять, чтобы плотнее затянуть ремень над локтевым суставом. Какаши давит в себе вымученный стон. Казалось бы, фигня, ну обездвижили руки, сам же попросил о чём-то таком. Ожидал, что боль придёт сладким успокоением, заполонит мучительно все его мысли и отодвинет всё остальное в них на задний план. Но боль пришла не одна. Ощущение собственного бессилия не перед руками партнёра, а банально перед его голосом, начинало потихоньку накрывать. Противоречивая смесь приятного возбуждения, нервов и невыносимого стыда. Никакими словами не описать, как тяжело это всё уместить в организме у альфы. – Нормально? – уточнил Обито у него, потянув за затянутый чуть над локтем ремень и вынудив медленно попятиться следом за ним. – Нормально, – выдыхает, запрокинув голову ему на плечо. В голове тяжело, как от температуры под сорок. И мысли путаются в чём-то сомнительном. Они столько раз уже спали друг с другом, агрессивно и не особо, но никогда ему ещё не казалось, что секс что-то значит. До сегодняшнего вечера. И это не столько пугало, сколько с толку сбивало. – Теперь можешь встать на колени, – протянул брюнет мягко на ухо. Дрожащий выдох. Минеты сегодня очень в тему, конечно, но омегам они не особо заходят, как следствие, у альф в этом и опыта особого нет. Особенно, если без применения рук. Это уже вообще не наша территория. Сказать, что, опускаясь на колени, альфа несколько нервничал – ничего не сказать. Взгляд сверху тем более не помогал. Какаши сам не раз так смотрел сверху-вниз на партнёра, и в красках может представить себе, какая оттуда открывается картинка и как на неё реагируют мысли. И, бля, быть внизу – это очень неловко. Помножь то бессилие, что уже ощущал, на какое-нибудь однозначное число. Обито вплетает пальцы в пепельные волосы. Перебирает их сначала почти что любовно, потом туго стягивает и тянет назад, пока голова не запрокидывается. Зрительный контакт слишком острый, практически наэлектризованный. А в тёмных глазах, на удивление, ни капли смешинки. Пропала и улыбка, и игривость, и присущий брюнету азарт. Он смотрит на Какаши убийственно прямо, и это, честно, немного пугает. Отсюда и порыв, такой странный, чудовищно жалкий, но в той же степени правильный: – Завяжи мне глаза, – хн, а голос ни разу не жалобный. Пока его тут связывали и по-всякому трогали, казалось, что слова постесняются выходить, но он ошибался. Речь вышла ровной и в разы более уверенной, чем он себя чувствовал. Учиха рефлекторно чуть наклонился, словно не расслышав. Пальцы ослабили хватку на волосах, но как-то почти что случайно. И альфа против воли уронил к переносице брови. Что с тобой? Что за медлительность сегодня? Или тебе так странно доминировать, когда никто не пытается доминировать в ответ? Пара секунд промедления, и свободная рука брюнета поднимается к галстуку, чтобы значительно ослабить его. Те мгновения, что он тратит на распутывание этого аксессуара, стоящий на коленях альфа проводит в сомнении. Взгляд то и дело опускается на чужой член, он всего в нескольких сантиметрах. Чтобы дотронуться до него губами, стоит только немного податься вперёд, но мужчина так и не решается. – Посмотри на меня, – зовут его сверху, и голова послушно запрокидывается. Ровная и плотная ткань галстука приятно ложится поверх глаз, после чего Обито мягко ведёт вдоль неё до самого затылка, чтобы завязать аккуратный узел. Отсутствие визуальной информации, однозначно, сказывается на восприятии. Всё кажется неожиданным: вздрагиваешь на то, как он смахивает со лба пряди волос, выдыхаешь дрожаще, когда чувствуешь на своих губах пальцы, рефлекторно чуть отклоняешься, когда тебя мягко целуют, не ожидая подобного, а потом послушно открываешь рот, почувствовав губами нечто горячее. Странным было, пожалуй, то, что всё это не ощущалось странным вообще. Член ощутимо больше, чем у омег, с которыми Хатаке когда-либо спал, в движениях больше уверенности, контроля, намерения; собственные мышцы немного трясёт, суставы сведённых за спиной рук начинают неприятно болеть, а ноги даже на коленях уже держать не хотят, и всё это не в его стиле вообще, но твою мать, ему действительно хорошо, ему это нравится. И, наверное, больше не стыдно себе признавать. До оргазма Учиха брать, слава богу, не стал – Хатаке ртом до такого его довести и не способен. Противоестественная смесь феромонов всегда что-то мутит с настроением, и чтобы добраться до финиша, необходим весьма жёсткий ритм и сравнительно долго. Лёгкие, которым до этого не очень свободно дышалось, наконец, втянули пропитанный чужим терпким ядом воздух. По голове уже не так сильно долбит, но нервная система всё равно с ума сходит, затапливая организм целым букетом тремора, нервов и липкого страха. Направляемый Учихой, Хатаке встаёт коленями на самый край кровати, а потом тяжело валится грудью вперёд, не имея возможности опереться на руки. Плечи серьёзно так ломит, а поза кажется в край извращённой, но от предвкушения мурашки по коже. Штаны медленно расстёгивают и стягивают вниз. Давай же. Грубые пальцы проскальзывают меж ягодиц. – Не надо, – выдыхает он хрипло. Не трогай, просто войди. Я знаю, что больно, я этого и хотел. Обито замирает, но не потому, что послушать готов. Не ожидал такой просьбы, не уверен, как хочет отреагировать. С ним сегодня что-то фундаментально не так. И Какаши соврёт, если скажет, что не понимает. Он тоже чувствует это страшное небезразличие, которого там отродясь не водилось ещё этим утром, и которого он от себя в последнюю очередь ожидал. Что-то происходит, что-то не очень хорошее. Но в контексте маленького вечера не особо и важно. – У тебя всё нормально? – летит в мужчину упрёк. – Да блять, – цокает себе под нос, с трудом переваривая тот факт, что Учиха не хочет делать ему больно. – Тебе по кайфу надо мной издеваться в любое неудобное время, но один раз, когда надо, ты не можешь? – Издеваться, – продублировал ровно и бесяче спокойно, – это открытый к интерпретации термин. – Не надо юриста включать, я сказал тебе, как, просто сделай. Или ты можешь брать только если тебе сопротивляются? Ожидание давалось с таким трудом, что скоро никаких качественных ремней не хватит, чтобы его связанным удержать. – Ннх, – простонал, почувствовав нешуточное давление на и без того саднящие руки. Вдох поломался, голова попыталась запрокинуться, хотя мобильность шеи была серьёзно ограничена. Зубы поймали одеяло, чтобы немного заглушить те жалкие звуки, что с губ хотели сорваться. – Ты язык-то свой прикуси, – посоветовали сверху, – мне ничего ведь не стоит привязать тебя к этой кровати и пальцем к тебе больше не притронуться. Ты будешь скулить так и так, я в любом случае кайфану. Попытка хоть немного выровнять дыхание не удалась – возбуждение уже до таких масштабов добралось, что, честно, ещё чуть-чуть, и умолять будет не стыдно. Обито, блять, просто возьми меня, как ты обычно берёшь, это не сложно совсем. Я не прошу тебя какую-то маску надеть. Напротив, нужен ты в твоём чистейшем проявлении. – Знаешь, для человека, который срать хотел на своего отца, – отпустил, наконец, затёкшие руки, – обрати внимание, «срать» в скобочках, – пальцы невыносимо медленно ведут по саднящему плечу, по белоснежному рукаву рубашки, поверх которого он ремни и затянул, – ты не слабо так зависишь от того, что он сделал. Альфа стиснул зубы на одеяле ещё сильнее, чтобы запереть любые едкие слова внутри себя. Из всех комментариев, что этот ублюдок мог бы тут уронить, с этим он серьёзно перегнул. Вскрыл фразой столько всего, что никакая физическая боль этого уже не перекроет. – Промолчишь на это? – попытался в удивление, но получилось в насмешку. – Ты действительно зайка сегодня, – шелест упаковки от презерватива спровоцировал облегчённый выдох. – Не буду врать, – пальцы обхватили напряжённый член, и Какаши наполнил комнату приглушёнными тканью одеяла стонами, что стали вполне себе громкими и чистыми, когда Учиха потянул за пепельные волосы, вынудив альфу приподнять свою голову насколько поза ему позволяла, – мне нравится, как ты красиво ломаешься, но уравнять этот счёт тебе будет непросто. – Гх, – содрогнулся всем телом на мягкий толчок. Окей, это больно. Это очень больно. Обито входил крайне медленно, позволяя альфе отдышаться, а тот в свою очередь играл с мыслью попросить его остановиться, но не стал, упиваясь чувством беспомощности. Именно этого он хотел – почувствовать абсолютное бессилие. И именно перед этим человеком. – Дай мне руку, – процедил сквозь зубы, когда боль притупилась практически полностью, а мерных неторопливых толчков перестало хватать, чтобы перекрыть эту блядскую ломку. – Уверен? – уточнил, чуть притормаживая. – Нх, Обито, – выдохнул, не имея больше сил обосновывать. – Хорошо, но, если я тебя действительно травмирую, ты за это заплатишь, – предупредил, поднося к чужим губам своё запястье. Кусал Какаши глубоко и от души, потому что придурок, честно, уже заебал. Метка оказала тот самый эффект, на который здесь и надеялись: голову Учихе на время слегка отключило, и он взял альфу так больно и жёстко, как тот и мечтал. Проснулся Хатаке на следующий день с омерзительным похмельем от алкоголя и чужих феромонов, но без привычного чувства опустошённости. Хлебнул быстро кофе, находя немного несправедливым тот факт, что за ним с минуты на минуту заедут, чтобы на работу подбросить, а этот ублюдок преспокойно смотрит себе сладкие сны. Пара минут на душ и на переодеться, пока Минато закидывал его сообщениями из серии «резче давай», и они долетели до офиса, никуда даже не опоздав. Болели в прямом смысле только плечи, пожалуй, а всё остальное ныло, как после обычных нагрузок. Но воспоминания о ночи бегали на повторе, отвлекая от болтовни Намикадзе. «Я выгулял твоих псин» – пришло на телефон на сороковой минуте собрания, и Хатаке прослушал после этого абсолютно всё. «Приезжай после работы ко мне» – улетело мгновенно. «Зачем?» – вполне ожидаемо. «Ты же, вроде, хотел равный счёт». Ответа не последовало, но его и не ждали. А ублюдок появился на пороге квартиры после работы, как миленький. В меру усталый, не к месту довольный тем фактом, что в Hitachi из-за них сегодня все пахали в усиленном режиме. Идея о том, что бы ему хотелось сделать с Учихой в ответ, у него была крайне ясная. Она посетила мужчину ещё этим утром, и он целый день совершенствовал её в своей голове. Поэтому, медлить не стал: раздел его полностью за исключением галстука, на что у Учихи, разумеется, нашлась пара шуточек, но они быстро посыпались, когда до брюнета дошло, зачем это всё. Хатаке связал ему сзади руки: ничего особенного, просто запястья вместе стянул, но после, перекинув конец галстука назад, привязал его туда же. Длины еле хватило, и ткань плотно сдавила шею мужчины, вынудив его выпрямить осанку насколько было возможно. Довольно простая задумка, но, хн, такая элегантная, ибо, когда Учиха опускался сверху на удобно откинувшегося на подушку Хатаке, не имел возможности ни вперёд наклониться, ни руками себе помогать. Ноги – единственная опора, и в альфах дофига выносливости, конечно, но за полтора часа репетативных движений в одной позе устанет любой, а Обито понадобилось именно столько, чтобы к финишу их подвести. Поначалу альфа держался спокойно. Принял правила игры, рассмеялся предвкушающе, когда уловил задумку партнёра. И Какаши посчастливилось наблюдать безумно красивые перекаты мышц и блаженно прикрытые глаза первые минут двадцать примерно, но потом… Ох, знали бы вы, как сладко порушилась выдержка. Первым брюнета подвела именно осанка – он устал насильно держать плечи максимально расправленными, а позвоночник – максимально прямым, и ощутимо замедлился, пытаясь стряхнуть как-то с себя неприятное онемение и росточки усталости. Где-то там примерно Какаши плотно обхватил его член, спровоцировав и серию громких стонов, и невольную попытку податься вперёд, что была пресечена затянувшимся на шее галстуком. Медленное движение пальцев по члену, свободная рука перебирала кубики напряжённого пресса и ласково оглаживала сокращающиеся с каждым движением ягодицы. – Не останавливайся, Обито, – попросил его альфа тогда, и услышал первые маты сквозь зубы. Ещё минут пятнадцать он продержался, но ритм начал терять равномерность, ноги то и дело подрагивали, а дыхание подводило, и вскоре Учиха неминуемо остановился. – Не можешь? – уточнил Хатаке, приподнимаясь в сидячее положение и всё никак не в силах оторвать руки от этого сильного тела. Такое красивое. – Не беда, – прошептал, прильнув губами к нежной коже где-то возле соска и незамедлительно прокусив её секундой позже. Низкий стон, что сорвался с чужих губ, немного даже на рык походил. Во-первых, больно. Во-вторых, как кувалдой по хрупкому стеклу его выдержки. В-третьих, феромоны, что сегодня доминировать не стеснялись, понеслись по артериям, вызывая у него натуральный озноб. Ткань узкого галстука впилась в широкую шею от какого-то неотконтролированного движения, и те глаза, которые на мгновенье заглянули в душу Какаши, показались разве не кроваво красными. Сил из Учихи тут выжали прилично. По окончании этих полутора часов и с тремя метками на груди, он стонал в оргазме так жалобно, Какаши даже показалось, что плачет. Как только руки брюнета вновь получили свободу, сомкнулись на шее у альфы под ним до свинца в голове. – Понравилось? – успел выдохнуть ему в губы Хатаке до того, как принявшийся гулять по рту язык не отнял возможность разговаривать. – Если ты, – прошептал ожесточённо, еле разорвав поцелуй, – притронешься ещё хоть к кому-то… – Нх, – пережатые волосы больно натянулись. – Я переломаю в тебе всё, что только можно сломать. … – Хах, – не сдержал в себе громкий смешок, когда смысл сказанного догнал подплавленный мозг. Это типа отношения? Хочешь, чтобы я спал только с тобой? Я и так сплю только с тобой, тупой ты придурок. – Взаимно.

***

Сердце сегодня то и дело нервно пропускает удары, и это, честно, с Обито впервые. Ни один момент в его скупой на эмоции жизни с этим не сможет тягаться, и он не представляет, что с этим делать. Куда это деть? – Ты хоть немного, может, смотри, куда идёшь, – советует Хатаке, вовремя отдёргивая альфу от попавшегося под ноги человека. Тот, к слову, остался преспокойно стоять в ожидании заваривающего кофе автомата, не заметив даже, что его только что чуть не снесли. Вопрос, почему Какаши прилетел сюда с ним, отпал сам собой. У Обито действительно сегодня не все винтики на месте. Четыре года назад, когда одна из давно замолчавших переписок, вдруг, ожила, Хатаке был единственным, кто заметил. Они тогда ещё даже жили в разных квартирах, встречались-то с большой натяжкой, да и не знали друг о друге практически ничего личного, и этот ублюдок всё равно вынюхал что-то подозрительное в поведении. Отношения с Микото у Учихи были абсолютно необъяснимыми. Она была единственным человеком в его огромной «семье», кто когда-то лет десять назад искренне протянул ему руку. Вроде бы, она помогала какой-то племяннице искать информацию о семье её умершего отца. Чем эти поиски закончились, Обито не в курсе, но его имя попалось им где-то на просторах интернета по ходу дела, и уже тем самым месяцем удивительно похожая на него женщина в компании с шестилетним ребёнком появилась на пороге приюта, в котором он обитал. К тому моменту «спасать» его было уже поздновато, ему было шестнадцать, и его хвалёный дерьмовый характер был полностью сформирован. Он пытался сбежать ни единожды, ненавидел абсолютно всех в том заведении, но ещё больше, пожалуй, ненавидел свою чудесную семью, которая в префектуре, где каждый десятый носит фамилию Учиха, умудрилась его «потерять». Сказать, что он воспринял визит как-то адекватно, нельзя даже с очень большой натяжкой, но и Микото, потерявшая в тот год и второго своего родителя, была не в самом пушистом настроении, поэтому ядовитую подростковую хуйню слушать даже не стала. Поставила перед фактом: «если хочешь и дальше жить здесь – нет проблем, если нет – одно слово, и я до конца месяца оформлю все необходимые документы и заберу тебя в Осаку, где у меня есть никем не занятая квартира, для тебя совершенно бесплатная, но тогда и свои наглые загоны засунь себе сам понимаешь, куда, если я беру за тебя ответственность, то ты ведёшь себя, как зайка пушистый». Обито, конечно, сам себе на уме и от других зависеть не любит, но опции взвешивает на раз-два, поэтому, хн, если цена за свободу – это быть зайкой, то вот, пожалуйста, как заказывали. Загоны заткнулись, маты забылись, в доме всегда чистота и порядок, в новой школе чудесные оценки, и даже никакому придурку морду ни разу не набил. У него была цель, и он шёл к ней по прямой траектории, параллельно немного теплея к единственной родственнице, которая не циничная мразь. Два года так и прожил в её квартире, не мешаясь особо под ногами, но регулярно отчитываясь о прогрессе: смотри, вот год нормально закрыл, вот записался на боевые искусства и, знаешь, терпения к тупым человеческим созданиям резко прибавилось, вот подработку нашёл, давай, хоть за коммунальные услуги начну сам платить – всё в таком роде. Общение очень заочное, но тем не менее какое-то родное. И, когда по окончании школы, парня взяли со стипендией в Тодай, он сообщал ей об этом с налётом незнакомых доселе нервов: а что, если она попросит не уезжать? Но она, конечно, не попросила. Отпустила его с очень материнской улыбкой, первое время даже отправляла ему деньги на всякий, которые он, разумеется, до последней копейки вернул. В юриспруденции Учиха шарил ещё, наверное, лет с четырнадцати – он примерно тогда начал копаться в этом, пытаясь найти пути к эмансипации. Тем не менее, реальные лекции и судебные дела – это тебе не пару статей из конституции по памяти знать, это сложный пазл из уравнений с десятками неизвестных, и это отнимает время. Таким образом, общение с Микото начало сходить на «нет». Сначала созванивались раз месяца в два, потом раз в полгода, в год и так далее. Последний раз разговаривали спустя пару месяцев после выпуска, когда он активно занимался поисками работы, а она, вдруг, позвонила сказать, что её бывший – тот самый ублюдок, который оставил её одну уже с двумя, блять, детьми – как раз искал себе в отдел юриста. И Учиха сначала посмеялся, мол «ага, не надо меня подталкивать к общению с этим уёбком, я не фанат», но она, как обычно, всё раскидала по полочкам: «без опыта работы тебя сейчас разве что в помощники куда-нибудь возьмут за копейки, а Фу может сразу дать в руки все те обязанности, ради которых ты на эту специальность и пошёл, плюс зарплата хорошая, плюс он тебя эксплуатировать, как некоторые работодатели, не будет. Поработай с ним, набери хотя бы год опыта, а потом улетай в каком тебе угодно направлении с чудесными рекомендациями от серьёзной компании». Сказано – сделано. Её чутьё его ещё никогда не подводило. И тут не прогадало: никакой секретарской фигни на него действительно там не скидывали, зарплата была действительно хорошей, а Фу оказался в разы не таким неприятным, каким представлялся. Ну, в рабочие часы. Семьянин из него всё равно никакой. Где-то там общение с Микото и завяло окончательно. Ребёнок встал на ноги и больше ни в чём не нуждался, и опеку на него никто не навязывал. Свобода, как она есть. Поэтому, когда четыре года назад на экране мобильного высветилось это до боли родное имя, он даже глазам не поверил сначала. Этот человек остался, будто, в прошлой жизни, и в этой его увидеть не ожидали от слова совсем. Внезапный контакт, правда, был далеко не самой удивительной новостью. «У меня обнаружили ангиосаркому» – не единственное, что было в тех сообщениях, но единственное, что он из них помнит. Быстренький поход в гугл и… Ебать, «одна из самых злокачественных опухолей». Тот самый отстойный вид рака, который множится, как последняя блядь, и забирает жизни против всех усилий врачей. Супер, и что с этим делать? Как ответить? «Мне жаль»? Есть на такие новости вообще хоть какая-то адекватная реакция? За такими мыслишками его Хатаке тогда и поймал. Столкнулся с ним в офисе своей убогой фирмы, за секунду, блять, вычислил, что что-то не так с поведением, и так убедительно попросил поделиться, что Учихе и впрямь захотелось. Он не смог это как-то адекватно словами описать – сам не знал, как охарактеризовать человека, ситуацию и свои чувства, но в общих чертах всё же раскидал по полочкам. «Бывшая жена Фугаку, живёт в Осаке, есть двое детей, умирает от рака, а я давно с ней не разговаривал и хуй его вообще знает, что отвечать собираюсь» – из такой примерно серии. Альфа в душу особо лезть не стал, за что ему были по сей день благодарны, но мрачные мысли своей мрачной компанией красиво дополнил. Сегодня на этом же, верно, порыве садился с ним на самолёт до Осаки. Четыре года… Достаточно времени, чтобы примириться с потерей, разве нет? Так и почему у него кончики пальцев подрагивают от этой больницы? Он был здесь уже пару раз, уже через все ступени принятия прошёл, зачем по новой-то, а? – Здесь меня подожди, – кивнул в сторону просторного лобби. В принципе, мог бы взять Хатаке с собой в онкологию – там людей поменьше как минимум, но почему-то не захотел. Это его путь, его единственный намёк на семью, единственный человек в этом мире, которому Обито всегда будет чувствовать себя обязанным, пусть даже долгов за ним никаких не висит, да их с него никогда и не просили. – Не вопрос, – бросает Какаши, скользнув пальцами по плечу и отчалив к автомату с чёрным. Выдох. Ну, давай же. В суд заходим с уверенного пинка, как дьявол в преисподнюю, всех людей вокруг держим на носочках, ничего не страшимся, никогда не стесняемся. Так и откуда эта мерзкая неуверенность в собственном шаге? Мысли путаются так, как даже в универе под допросом строгого препода не осмеливались. Знакомый больничный запах, знакомая палата и еле узнаваемая женщина. Она так похудела, так побледнела и так ощутимо потухла, что кажется, будто уже умерла, оставив после себя приведение. Взгляд медленно перемещается к нему, среагировав на приоткрытую дверь. – Обито, – единственный человек, который улыбается широко и искренне при виде него. Он, впрочем, собственную улыбку тоже не в состоянии сдержать. Может, только ради Микото их в себе ещё и хранит. – Блядство, – цедит тихо за место привычных «чудесно выглядишь», робко сократив расстояние. – Разок бы мог и соврать, – смеётся добро Микото, и сердце альфы производит какой-то дикий, болезненный спазм. – Ты просила не врать, – оправдывается, пытаясь сморгнуть что-то с глаз. – И ты слушаешь? – уточнила, устроив затылок на подушке поудобнее, пока мужчина садился подле кровати. – Всегда, – обнимает протянутую к нему руку, ужасаясь про себя тонкости женских пальцев. У него серьёзно слёзы на глазах или что это? Дыхание перехватывает, картинка плывёт, реальность кажется сном, в который логики добавить забыли. – Ох, Обито, – приподнимается на локте, чтобы дотянуться свободной рукой до его щеки, и, когда он рефлекторно прикрывает глаза на эту ласку, пара слёз таки скатываются вниз по щекам. – Ты помнишь первое, что ты сказал мне при встрече? Выдох. Помнит ли он? Вряд ли. Разговор в общих чертах – да. Отдельные фразы – ни намёка на воспоминание. – Готов поспорить, что-нибудь грубое. – Хм, – улыбка у неё ещё заразительнее, чем у Намикадзе. – Ты сказал: «не трать воздух на пустые слова». – Звучит, как я, – признал со смешком, так и не переборов до конца удушливый ком в своём горле. – Тебе всё ещё кажется, что ложь у людей – установка по умолчанию? – поинтересовалась, тяжело выдохнув и опускаясь обратно на подушку. Блять, если бы я мог поделиться с тобой своими силами, я отдал бы их все. – Увы, – не стал отрицать. Пиздаболят все и по самым дурацким причинам. Вся его профессия держится на этом концепте. Если говоришь правду – имей доказательства, обещаешь – выполняй, или слово твоё обесценится, а если никаких фактов по делу в рукаве не имеешь, то и свои субъективные мнения оставь при себе. – Не все верят в чистосердечность человечества. – Тебе и не нужно в это верить, Обито, просто не торопись списывать всех со счетов, – посоветовала, понимая, что он эту фразу будет ещё долго пережёвывать. Найдёт в ней бесконечное количество граней. – Если тебя волнует моё одиночество, то не тревожься, мне оно не грозит, – заверил, находя в этом её порыве знать, что он не только жив, но и счастлив, невообразимое тепло. – Расскажешь немного об этом? – попросила она. – У меня есть человек, – склонил к плечу голову, пытаясь подобрать Хатаке какое-то слово, – я живу с ним уже около двух лет. – Любишь его? – предсказуемый вопрос. Любишь. Что за чувство вообще и откуда мне знать? – Не знаю. Нам нормально без слов и названий. – Мм, – улыбнулась, будто по одной этой фразе поняла, какой это человек. – Как вы познакомились? – Хах, – взгляд побродил по бледным женским пальцам, пока он мысль в голове формулировал. – Есть у Хирузена один в край надоедливый парень, которого как ни жуй, всегда поперёк глотки, – комната заполнилась приятным мягким смехом. – Фугаку быстро сообразил, что вырастет занозой в заднице, он таких на раз-два вычисляет. Наименее энергозатратный вариант к себе переманить, но так как у Хирузена все до тошноты преданные, за Минато отправили именно меня, потому что мы, типа, с огнём боремся огнём. Старое доброе «натрави одну занозу на другую и посмотри, что получится», – Микото кивнула, мол, классический Фугаку. – Но у Минато на той же буквально неделе скончалась при родах жена, и дома вместо него я нашёл его лучшего друга. И, скажем так, моя самоуверенная речь о том, что я из-под земли Намикадзе достану, если трубки брать не начнёт, была отвечена метким и красивым ударом левой. Женщина невольно поморщилась, но даже это сделала сквозь улыбку. – Эта его искренность, – уголки губ тепло дрогнули, – естественная и без капли стыда… Ну, я не смог мимо пройти. – Фотографии есть? – уточнила она. – Ам, – выцепил телефон из кармана. Вообще, ни он, ни Намикадзе, ни тем более Хатаке любителями щёлкать фоточки не были, но вот Фусо… Появиться у неё в гостях и не быть запечатлённым на вечную память – это невыполнимая миссия. И Минато точно перекидывал какие-то фотографии от неё. – Хах, – нашёл одну с позапрошлой недели. На ней классический выходной марафон диснеевских фильмов, где Хатаке с Намикадзе уссываются с тупого мультяшного юмора за парой бутылочек пива, а Наруто с Карин тем временем громят пространство, клеят всем пойманным взрослым наклейки на лица и мотивируют всех переодеться во что-то нелепое. Судя по тому, что у Минато накрашены ногти, фильм выбирала Карин. – Тот, который мрачное говно – это мой, – передал телефон, – блондинчик – Минато, а дети – это его сын с племянницей. – А ты? – уточнила, рассматривая каждое лицо с особым вниманием. – А я наслаждаюсь дома свободой, – хмыкнул, не придумав этому каких-то более точных описаний, – дети – это не ко мне. – Да, я помню, – улыбнулась Микото печально, – у, а вот это? – встрепенулась, пролистав чуть вперёд и найдя мирно спящих Уухея с Паккуном, Гуруко и Шибой. – Какаши кажется, что у нас дохуя времени с псинами по десять раз гулять каждый день, и он тащит их в дом, забывая пересчитывать. Когда мы встретились, у него было только две: борзая и вот этот мелкий, я не знаю, каким образом он ещё жив, ему, кажется, столько же лет, сколько и мне. Вот этот, – указал на Гуруко, – мелкий крысёныш, который если бы умел двери открывать, уже все ценности бы из квартиры вынес, а вот этот, – указал на Шибу, – предпринимает попытки сожрать каждую проходящую мимо незнакомую собаку, и чем страшнее они выглядят, тем он больше старается. У Микото под конец рассказа от смеха на глазах были слёзы, и Обито поймал себя на мысли, что вот этот момент он бы на фото с удовольствием запечатлел. Это неподдельное счастье, которому она всегда умела отдаваться целиком, даже в самой дерьмовой ситуации. – Это не все, у нас есть ещё один, Акино. Он адекватный, и от этой шайки ненормальных старается держаться подальше. – Ха-хах… Ох, – выдохнула, пытаясь оправиться от этой истории, – никогда бы не подумала, что ты согласишься на такое. Нда. Дети ему не по вкусу. Любые животные ему не по вкусу. Люди тоже такие себе. Только Хатаке ничего. Покуда Микото листала фотографии, Обито добавлял им контекст, по секрету надеясь, что галерея никогда не закончится. Он не обманывал себя по поводу прогноза: дни этого человека уже сочтены, она поэтому и настояла на том, чтобы он её навестил – чтобы успеть попрощаться. Когда знаешь, что видишь кого-то в последний раз, когда чувствуешь, что больше не появишься ни в этой больнице, ни, вероятно, в этом городе, каждая минута кажется до ужаса быстротечной. Уходить Учиха засобирался лишь когда Итачи отписался Микото о том, что забрал брата из садика. И пусть до больницы им добираться не две с половиной секунды, исчезнуть из здания захотелось мгновенно. Никогда не взаимодействовал с этими детьми, видел старшего мельком в последний раз лишь перед своим отъездом в столицу, а младшего так и вообще никогда, но по имеющимся у Фу фотографиям всё равно знал, сколько им примерно лет и как они сейчас выглядят. Но перспектива заглядывать в их настоящие, живые глаза, честно, пугала. Дети пугали в принципе, но эти дети, её дети – не то, с чем он морально мог бы сейчас справиться. Не хочет их знать, не хочет их любить, не хочет видеть в них её черты, улыбки, повадки и всё остальное. Не надо. Мне не нужно ещё сверху боли, а им не нужен в жизни такой премерзкий взрослый. – Я хотела попросить тебя о чём-то, – оповестила Микото, заметив порыв убежать. Альфа выдохнул, молясь на каждого японского бога, чтобы она не попросила его взять детей к себе, как она когда-то взяла его самого. Он не откажет – о, нет, но, сука, это его порешит в прямом смысле. – Я пыталась разговаривать об этом с Итачи, но он очень твёрдо решил, что с Фугаку жить он не будет. – Хн, я бы тоже не стал. Этого ублюдка никто дольше суток за раз вынести не способен, – не стал удерживать эту мысль в себе, за что получит упрекающий взгляд. – Обито, – цокнули на него, – он с ними совсем не такой. – Он с ними вообще никакой, – поправил её, ловя старую добрую волну раздражения в сторону этого альфы. – Не упрекай его в том, чем занимаешься сам, – полетел метко камешек, и тут послушно заткнулись. – Окей, – махнул белым флагом, – о чём ты хотела меня попросить? Выдох. – Мне нужно, чтобы ты проследил, что Фугаку не будет на них давить. Бровь картинно взметнулась. Во-первых, только что пыталась толкать мысль о том, что этот мужик адекватный, а минутой позже говоришь, что его нужно под контролем держать, а, во-вторых, каким образом? Он даже к своему начальству прислушивается с переменным успехом, а со мной так и вообще порой начинает холодную войну, в которой карательные меры из серии «поручить самые бесячие и невыполнимые дела с уже горящим дедлайном» совершаются не потому, что заслуженно, а профилактики ради. – Итачи шестнадцать, – хн, в принципе, возраст нормальный уже, – в прошлом году он окончил школу, – брови удивлённо взметнулись, хотя в том, что её дети вырастают чудесными, ответственными и гениальными, верилось вообще без проблем, – Хандай предложил ему место ещё за полгода до выпуска. Он потрясающе учится и давно уже вывозит воспитание Саске без моей помощи. Если он сказал, что им лучше здесь, то им лучше здесь, – в голосе ни капли сомнения. – Дом у них есть, Изуми тоже рядом, накопленных мною средств должно как минимум до совершеннолетия хватить, плюс, Фугаку отправляет нормальные алименты. Они будут в порядке. Кивок. Ну, если ты так говоришь, значит, будут. – Фу обещал мне, что оставит выбор в руках у Итачи, но так как я не могу проследить, что он сдержит своё слово, мне нужно, чтобы за этим проследил кто-то другой. – Кто-то, да? – усмехнулся. – Кто-то, кому я доверяю, – заглянула ему в глаза так глубоко, что, кажется, разглядела каждую мысль в его голове, – и кому не страшно поставить Фугаку на место. – Я всё сделаю, – пообещал, накрыв её руку своей. Он в любом случае сделал бы, попроси она его хоть задушить её бывшего во сне. Что угодно – загадай любое желание. – Спасибо, – выдохнула она с облегчением. – Мне пора, – поднёс её кисть к губам, чтобы оставить на тыльной стороне мягкий поцелуй. – Обито, – позвала, когда он был уже практически за дверью, и он еле нашёл в себе силы обернуться и посмотреть в последний раз на неё. Теперь и на её глазах стояли слёзы. – Ты вырос потрясающим человеком, – заверила, – не смей об этом забывать. Хн. Как можно «не забывать» о том, во что даже не веришь? – Я люблю тебя, – практически шёпотом. – И я, – всё, на что хватило сил перед тем, как альфа прикрыл за собой дверь. Ноги подвели практически сразу же, и он еле на них устоял, тяжело прислонившись к стене. Безумно больно. Просто невыносимо. Никогда не думал, что сможет когда-то так страдать от потери, не знал даже, что было, кого терять. А эти слова… Я люблю тебя. Каждый сирота по секрету мечтает такое услышать, даже тот, что всё детство рычал на любого, кто рискнёт подойти слишком близко. И, вроде бы, обыкновенные слова, которые сами по себе абсолютно пусты, но от неё, вкупе с тем, что он видел в её чёрных глазах… Показалось незыблемым и чудовищно сильным. Добирался до первого этажа как сквозь туман, не понимал даже, в каком направлении он идёт, пока знакомая рука с очень знакомой стальной хваткой ни стянула ткань куртки и ни дёрнула его в сторону. Лицо тут же упало в изгиб шеи, и у Учихи получилось продолжительно выдохнуть, скинув с лёгких сколько-то оцепенения. Хатаке обнял его ненавязчиво, в параллель что-то выискивая на телефоне. – Я перенесу перелёт, – оповестил своим вечно пресным голосом, от которого брюнета стабильно дёргает на какую-то хуйню, лишь бы добавить туда каплю эмоций. – Нет, – отрезал он жёстко, ведя кончиком носа по коже, под которой отчётливо ощущался чужой пульс, за который в свете последних событий тут были особенно благодарны. – Я ни на минуту здесь задерживаться не хочу. Плюс, мне нужно срочно сфоткать Акино. – Окей, – протянул Какаши, подчеркнув, что звучит это всё подозрительно. Но телефон из рук сразу убрал. – До вылета ещё два часа. – Выпить успеем, – повёл плечом, нехотя отстраняясь. Столкновение взглядов не из лёгких, ибо мысли друг друга они хорошо научились читать. Но только глядя в эти серые глаза и начинаешь понимать, как человек этот ценен. Будет рядом в самый мерзкий момент, не потребует от тебя объяснений, понимая, как сильно ты о личном не любишь, будет нежным, если тебе это нужно, будет жестоким, если ты об этом попросишь, будет единственным, кто всё понимает. Сегодня меня спросили, люблю ли я тебя, и я сказал, что не знаю. Возможно, то было ложью. – Такси будет через пять, – оповестил Хатаке, в пару нажатий заказав им с телефона машину. Пять минут. В аккурат сколько нужно, чтобы кое-что провернуть и уехать, наконец-то, из этого гиблого места. – Я сейчас, – хмыкнул, двинувшись в сторону регистрации. Медсёстры за ней с ним уже сегодня общались, и дублировать личную информацию не пришлось. – Мне нужна ручка, – выдал прямо, выуживая свою визитку. Ручку ему организовали молниеносно, и он без промедления записал над рабочим свой личный номер телефона. – Та пациентка из онкологии, которую я навещал, – придвинул карточку к молоденькой медсестре, – из пятьсот девятой палаты. Держите меня в курсе о её состоянии. – Разумеется, – подарили ему одну из рабочих улыбок. Всё внимание снова в серых глазах. Эмоции в них редко плещутся, и это бесит порой, но сегодня прям то, что нужно. Смотришь в них, и понимаешь, что мир вовсе не рушится, а даже если бы рушился, то покуда этот ублюдок с тобой, чего тебе ещё, собственно, надо? – Забыл сказать: Уруши переезжает к нам, – перед фактом поставил. – Я так, блять, и знал, – цокает Учиха. Жопой чуял, что на пяти собаках никто не остановится, особенно когда Карин уломала отца на щенка, забыв уточнить об этом у Фусо. – На сколько ты там ставил? – Да хуй его знает. Н-да. Мелкие споры, из серии «сколько дней Узумаки будет шавку терпеть прежде, чем позвонит Хатаке и попросит забрать» уже не заходят. Нужно больше, жёстче, грандиознее. Скажем, «слабо целый день никуда не опаздывать» или «целую неделю на работе обходиться без матов». Но сегодня… – Успеешь скинуть шавку на Намикадзе до того, как посадка начнётся, можешь взять меня в туалете, – решил поднять себе настроение. – Предпочту провести эти два часа в баре и потом взять тебя в самолёте, – прекрасно знает, как Учиху тянет на всякий экстрим, когда день выдаётся хуёвым. – Если ты ведёшь эту дворнягу домой, то в самолёте брать стоит тебя. – По рукам, – легко согласился. Выход был всего в паре метрах уже – выскакивай не хочу, как говорится, но Обито, опрометчиво бродя взглядом по пространству, наткнулся на знакомое лицо и замер на месте, как вкопанный. – Обито? – доносится чуть не над ухом. – Это дети Фугаку, – выдает на грани шёпота, чтобы они его не дай бог не услышали. Итачи бы он не спутал ни с кем – тот за последние десять лет в лице мало поменялся, разве что мягкость детских линий там сменилась подростковой остротой. Худенький, ветром, должно быть, сдувает. Обито знал, что омега, но как-то немного задним числом, а здесь прямо понял. Саске, которому лет должно быть примерно как и Наруто, выбирал что-то в автомате со сладостями. Мелкое, невинное создание – глаза чистые, не отягощённые ещё никакой взрослой ношей. А вот о брате его такого уже не сказать. Там столько всего на лице… Просьба Микото показалась, вдруг, невыполнимой. Потому что, бля, действительно лучше, чтобы жили с Фугаку. Так хотя бы будет известно, чем занимаются, с кем дружат, как живут вообще, а самое главное: можно сравнительно быстро убить любую тварь, которая осмелится к ним прикоснуться. К сожалению, обещание – есть обещание. – Много у вас на Фугаку дерьма? – уточнил, не в силах оторвать взгляда от двинувшихся к лифту детей. Наверняка же там тщательно информацию перекапывают. С учётом количества уже случившихся юридических стычек, должен иметься целый архив грязненького белья на чёрный день. – Нормально, – хмыкнул Какаши, – но Минато в жизни не даст этим пользоваться. – Я, разве, Минато спросил? – подарил ему красноречивый взгляд. Серые глаза побродили по лицу пару секунд. – О чём ты просишь меня, Обито? – решил напрямую. – Я не говорю, что мне это нужно, но на случай, если понадобится, ты сможешь мне это достать? Хатаке как некстати взял себе минутку на подумать. Давай же, сладкий, кто, как ни ты, будешь заинтересован в том, чтобы разнести Учихе репутацию к хуям собачьим? Тем более, если использование чего-то там не соглашается с моральным компасом Намикадзе. Спойлер: у меня такого компаса нет, и мне вообще не претит использовать что, блять, угодно. – Я, конечно, смогу, – отвечают ему, наконец, – но, во-первых, мне нужно «зачем», во-вторых, ты должен быть абсолютно уверен, что никаких других вариантов у тебя не осталось. – Пока ещё незачем, – заверил его, – хотел знать мои опции. Поехали, – кивнул на дверь, – я хочу и в аэропорту, и в самолёте. – Мысли мои прочитал. «Дерьмо» это, к счастью, никогда не понадобилось. Фугаку не стал настаивать ни на чьём переезде, и Обито не пришлось даже особо напрягаться – Итачи и сам неплохо держал свою территорию. Крёстная фея этим детям была не нужна, и альфа в их жизнь не лез. Узнавал какие-то общие сведенья от Фугаку, дёрнул за пару ниточек, чтобы иметь в Хандае человека, который маякнёт, что что-то не так, если Итачи перестанет появляться на парах. В прямом смысле охуел, узнав, что Минато – вездесущий во всех смыслах ублюдок – умудрился не только встретить в Осаке этого омегу, но и в кровать его к себе затащить. Порывался сначала убить, порешав, что Хатаке ему для счастья достаточно, и минус один друг – это приемлемая цена за уверенность в том, что никакой любвеобильный Намикадзе не лезет его племяннику в штаны, но где-то между разговором со своим альфой и второй бутылкой чего-то до ужаса крепкого вспомнил, как отчаянно и основательно Минато любит своих. И решил, что, окей, пусть живёт. Мы ему, конечно, обозначим, что проёбы недопустимы, и в красках опишем, что сделаем с ним, если что, но Микото же говорила не списывать заранее людей со счетов, так что наслаждайся, блондинчик, свободой. Даю тебе шанс, он будет только один, но, признаю, ты его заслужил.