Из-под ресниц расплескалось море

      – Я дома, – негромко говорит Альбедо, прикрывая дверь. Он проворачивает ключ на три оборота и дергает ручку, а ключ кладет в карман. Он снимает плащ, вешает его на крючок и принимается стягивать сапоги. Его слегка ведет от приятной усталости: пришлось потратить немало сил и времени, добираясь от лаборатории на Драконьем хребте до дома. Сегодня он впервые за долгое время вернулся домой.       Домой. Там, где живет единственная, кто владеет его сердцем.       Иветт неслышно выступает из теней, скользя босыми ступнями по полу. В полумраке ее золотые волосы будто слегка светятся, а аметистовые глаза смотрят со сдержанным интересом. Вечно невозмутимая, она не улыбается, хотя определенно рада, что Альбедо вернулся домой. Иветт подходит ближе, нежно касается щеки Альбедо руками, и пальцы у нее немилосердно ледяные, как снега на Хребте. Он не уходит от неуютного прикосновения, лишь подается навстречу и наблюдает за тем, как Иветт благосклонно кивает.       – С возвращением, – ровно говорит она. – Я скучала.       Альбедо стягивает перчатку, перехватывает руку Иветт и переплетает их пальцы, мягко поглаживает тыльную сторону ладони, наблюдая за реакцией. Иветт склоняет голову вбок, золотые волосы соскальзывают с точеного плеча за спину, когда он целует холодное запястье; у нее нежная бархатистая кожа без единого шрама, и трогать ее, вырисовывать узоры – настоящее удовольствие.       Она делает шаг назад, не отводя от лица Альбедо спокойного взгляда. Он неотрывно смотрит на нее в ответ, изучая родные черты: вздернутый нос, тонкие брови, пухлые губы, аметистовые глаза в обрамлении пушистых темных ресниц. Иветт – настоящее совершенство, заключенное в хрупкой человеческой оболочке, чудо созидания, воплощенное в ледяной грации и выверенных жестах.

она даже не обращает на него внимания, лишь смотрит ровно перед собой, маленькая, сгорбившаяся, почти прозрачная, и боль – не физическая – видна невооруженным взглядом, и ей вообще ничего не помогает, и он не имеет ни малейшего понятия, что с этим делать

      От Иветт не веет морозом – жгучим, пробирающим до костей, – хотя ее кожа холодная-холодная, как у мертвеца. Это привычное ощущение, оно с Иветт навсегда, как и улыбка, наполненная острыми гранями льда, возникающая редко-редко, в особенные моменты, которые Альбедо может пересчитать по пальцам. Он знает их наизусть, прячет в потаенные уголки разума, чтобы никто-никто не нашел и не посмел прикоснуться к прекрасному.       На это имеет право только Альбедо.       В тихом спокойном голосе Иветт звучит не пронзительный звон льдинок, не весенняя капель, а вечная стужа, беспощадная и безразличная. Она смотрит прямо, без ужимок и ухищрений, никогда не стесняется говорить то, о чем думает, и непримиримо гордо вскидывает подбородок, отстаивая свою точку зрения. Иветт – сотканная из света, проходящего сквозь лед, который преломляется и искажается, превращаясь в нечто иное, куда более занимательное, чем человеческое тело.       В Иветт течет жизнь в своей первозданной форме, и Альбедо наслаждается возможностью с величайшей осторожностью прикасаться к ней кончиками пальцев, чтобы не дай Архонты не разрушить хитросплетение ледяных нитей.       Иветт тянет его на кухню, к накрытому столу. В ужине на двоих нет ничего из ряда вон выходящего, лишь стабильность, приправленная здоровой ноткой тоски из-за длительной разлуки. Иветт правда старается порадовать Альбедо каждый раз, когда он возвращается домой, и Альбедо принимает ее старания не как должное, оценивает их по достоинству, потому что на кухне Иветт является полноправной хозяйкой. Ему достаточно всего ничего, чтобы пресытиться – тело гомункула не требует объемов пищи, необходимых для человеческого тела, – но Иветт из раза в раз делает еду изысканной и невероятно вкусной.

человеческое тело слабое и хрупкое, и сквозь бледную кожу просвечивают синие узоры вен, она не ест и не пьет, и еду в нее приходится заталкивать силой, потому что иначе она отказывается есть, и, кажется, от этого нет лекарства, и он никак не может отыскать первопричину

      Они едят в уютной тишине. С Иветт уютно молчать и не менее комфортно говорить: она умная, всегда готова поддержать заданную тему и блеснуть знаниями, когда это уместно. С ней Альбедо может делиться результатами экспериментов, и он знает, что она порадуется его успехам и предложит альтернативы, с помощью которых можно превратить неудачные опыты в удачные. Он не чувствует усталости, которая обычно повисает на его плечах при общении со многими другими людьми, наоборот: ему тепло, хотя Иветт – само воплощение холода.       Он неспешно цедит чай, наблюдая за тем, как Иветт крошит хлебец тонкими пальцами: отрывает мякоть по кусочку и складывает их на тарелку, к которой едва ли притрагивается. Это вселяет некоторое опасение, и Альбедо слегка хмурится. Может быть, она заболела? Может быть, с ней что-то случилось, пока он отсутствовал? Или же ее кто-то обидел? Она всегда принимала колкие слова близко к сердцу, хотя неизменно гордо встряхивала головой и вскидывала подбородок, делая вид, что ее ничуть не задевает.       Сердце в груди на мгновение сбивается, когда Альбедо прослеживает взглядом желтые солнечные лепестки, выглядывающие из-за ворота рубашки, а после вновь смотрит Иветт в лицо. Она ловит его взгляд и выжидающе склоняет голову вбок, но в аметистовых глазах царит ледяная стужа, и по ним привычно ничего не прочитать.       Альбедо задумывается о том, кто мог ее обидеть. Он вспоминает тех, кто смотрел ему вслед с сочувствием и жалостью, и отметает их в сторону; никто из них не мог причинить Иветт вреда. Иветт нельзя не любить, ведь она само совершенство и грация.       Но ведь и об острые грани совершенства, разбившегося в ледяное крошево, можно порезаться.

она оглушительно кричит и крушит все вокруг, заходится рыданиями, от которых сотрясается дом, не дает к себе прикоснуться, отвергает все подарки и ухаживания, смотрит с ужасом и непониманием, непрерывно умоляет отпустить, но ее никто никогда не услышит, он об этом позаботился

      – Все в порядке, – коротко, спокойно говорит Иветт, будто улавливает настроение Альбедо. Он не удивится, если она чувствует его кожей либо же каким-то особенным радаром, настроенным только на него; Иветт всегда была особенной, исключительно чуткой душой. – Тебе не о чем беспокоиться. Правда, все хорошо.       – Раз ты так говоришь, – соглашается Альбедо. Иветт не стала бы врать и притворяться, что ничего не случилось, потому что она доверяет ему, как и он – ей. Аметистовые глаза мистически блестят в полумраке, и Альбедо позволяет себе утонуть в бездонных сиреневых морях на короткое мгновение, а затем смаргивает наваждение и встает из-за стола.       Они моют посуду, стоя бок о бок друг к другу. Холод бархатной кожи ничуть не смущает Альбедо, наоборот, ему хочется больше физического контакта. Иветт методично перемывает тарелки и отдает их Альбедо, который вытирает их полотенцем и ставит на место. Он следит взглядом то за тонкими белыми руками, влажно блестящими под струей воды, то за изящной шеей, выглядывающей из-за ворота рубашки. Альбедо – джентльмен, он никогда не прикасается к Иветт без разрешения и даже не думает о том, чтобы брать ее силой, не по ее воле. Она хрупкая, как хрусталь, и с ней надо обращаться максимально бережно, так, чтобы не сломать.       Но Альбедо не выдерживает: утыкается носом в манящую шею, делает глубокий вдох. Ему хочется упиваться родным запахом, чтобы понимать, что Иветт – его дом, его сердце, к которому Альбедо будет возвращаться из раза в раз и с нетерпением ждать встречи. В нос бьет тягучий, проникновенный аромат пачули, смешанного с ароматом спелых апельсинов, и Альбедо ошарашенно замирает.       Иветт никогда так не пахла.

от тонких рук тянет бергамотом и грейпфрутом, он не прекращает целовать прозрачные запястья, но ничего из того, что он перепробовал, не помогает, и она продолжает таять на глазах, и прекрасное лицо, безразличное и тусклое, по цвету сливается с белоснежной наволочкой

      Альбедо грубо толкает Иветт к стене и рвет рубашку на ее груди. Она недоуменно приоткрывает рот, тарелка выпадает из ее рук и бьется о пол, разлетаясь на куски, но Альбедо плевать. Он немигающе смотрит на Цветок солнца, покрывающий левую половину грудной клетки, простирающий восемь лепестков по разные стороны; золотисто-желтый, он слегка пульсирует, и это единственное тепло, которое источает тело Иветт.       Аметистовые глаза-стекляшки взирают на Альбедо с привычным спокойствием, с кукольным равнодушием. Иветт не дышит и не моргает, бархатная кожа холодна как лед, а под пальцами не ощущается пульса. Так быть не должно.       Не должно.       Его Иветт – человек, она пахнет бергамотом и грейпфрутом, надменно вскидывает подбородок и никогда не дает себя в обиду, а это… подделка, очередная неудачная версия, которую надлежит устранить.       Глаза Иветт закатываются, когда Альбедо пробивает ее грудную клетку. Цветок солнца исчезает с тихим шелестом, и Иветт оседает на пол подобно марионетке, у которой отрезали нити. Альбедо смотрит на тело с нескрываемым разочарованием, а потом устало прикрывает глаза и трет виски.       Очередная неудачная попытка. Он уже перестал считать, сколько раз ему пришлось создавать новое тело по памяти, исчезающей подобно песку, утекающему сквозь пальцы, стараясь сделать Иветт такой, какой он ее запомнил: златовласую, с аметистовыми глазами и колючей, как морозы на Хребте, улыбкой.       Иветт умерла у Альбедо на руках, а он не смог этого предотвратить.

мертвецки бледная кожа, ледяные руки, невидящий взгляд, он стоит у кровати на коленях и пытается дозваться, не желая признавать, что ее давно нет, что она больше никогда не посмотрит на него, не произнесет ни слова, и крамольные мысли – одна за другой – начинают появляться в его голове если она была совершенством, сможет ли он воссоздать ее таковой?

      Альбедо вздыхает, замечая, что тело рухнуло прямо на осколки, и щелкает пальцами. То, что когда-то было Иветт – поддельной, неправильной Иветт – рассыпается золотистым пеплом, но внутри ничего не дрогает: Альбедо знает, что ему понадобится не одна и не две попытки для того, чтобы достичь желаемого результата.       В погоне за совершенством в лице давно почившей Иветт Альбедо готов на многое. Ему это под силу.       Верно ведь?