Из-под ресниц расплескалось море

      От Герды тонко пахнет глицинией и надвигающейся грозой. Она меланхолично перебирает волосы Дилюка, пропуская их сквозь пальцы – гибкие и изящные, – и он покорно подставляется под ее прикосновения, прижимаясь щекой к мягким бедрам.       – У тебя все хорошо? – тихо, нежно спрашивает Герда, и Дилюк кивает, не поднимая головы с ее колен. – Выглядишь усталым. Мне приготовить ванну?       Дилюк сжимает кольцо объятий, смыкающееся на узкой талии, чуть крепче, но Герда и виду не подает, что ей некомфортно: даже не сбивается с ритма поглаживаний и не вздрагивает, лишь мягко вздыхает и стягивает с хвоста Дилюка резинку. Он не удерживается: негромко стонет, когда Герда зарывается пальцами обеих рук в волосы и принимается массировать основание шеи и затылок одновременно. Она лучше всех знает, как ему нравится, и умеет предугадывать желаемое.       Он перехватывает узкое запястье и притягивает его к лицу, нежно целует бьющуюся под кожей венку и притирается к ладони лбом. Герда тихо смеется, слегка щекочет пальцами щеку и играет мышцами бедер, из-за чего Дилюка слегка качает, как легкую лодку – волны. Он шумно выдыхает и с силой давит головой на ноги Герды, и со временем та успокаивается и прекращает дергаться.       – Ванна с морской солью и эфирным маслом травы-фонарика, – продолжает уговаривать Герда, и Дилюк решает не поддаваться, поэтому стратегически молчит. Но Герда знает, куда давить, поэтому говорит: – Я приму ванну с тобой. Хочешь?       – Ладно, – спустя несколько секунд молчания выдает Дилюк, и Герда тихо смеется. Ему приходится расцепить кольцо объятий и привстать, позволяя Герде подняться на ноги. Она нежно касается его щеки, когда проходит мимо, и от запаха ее кожи Дилюка снова ведет: медовая сладость глицинии мешается с острым, пряным ароматом надвигающейся грозы, и он пьянеет в один момент, желая обнять Герду, прижать к груди и никогда больше не выпускать.       Он зависим от нее, так сильно зависим, что иногда становится не по себе. Герда и без того принадлежит ему, начиная от макушки и заканчивая пальцами ног, она улыбается только ему, обнимает только его и разговаривает только с ним, но Дилюку этого кажется мало. Он хочет забраться Герде под кожу, вплавить в себя, огранить подобно роскошному бриллианту и спрятать под рубашками и плащами, чтобы она всегда была с ним – но никогда не показывалась на людях.       Ради нее он перестроил часть винокурни и спрятал там, куда не проникают любопытные люди и их обеспокоенные вопросы. Герда покорная и тихая, она никогда не перечит Дилюку, который делает все для того, чтобы она находилась в безопасности, пусть даже эта безопасность означает полную ее изоляцию.       В конце концов, Герда никогда ему не сопротивлялась – она всегда была удивительно умной девушкой.       В ванную Дилюк следует за Гердой по пятам, ухватившись за ее руку так крепко, будто при отсутствии телесного контакта она исчезнет. Он переживает за нее так отчаянно, словно за каждым углом может подстерегать опасность, с которой Герда, храбрая, решительная Герда не сможет совладать. Пока она находится в доме под его личным присмотром, Дилюку спокойно – в противном случае его начинает снедать беспокойство, ужасное и разъедающее душу.       Больше он ее не потеряет, больше не позволит ей встрять в неприятности: Герде будет лучше там, где ее любят, где о ней заботятся и где ее ждут. Против Дилюка не осмелится выступать даже самая пропащая душа – он сжигает тела так профессионально, что от них не остается и кучки пепла.       Герда позволяет воде, магически нагретой и поступающей из водопровода в стене, наполнять огромную ванну, пока кружит по комнате в поисках соли и масла травы-фонарика. Дилюк неотрывно следит за ней, упираясь бедром в край тумбы, на которой лежат сменные вещи и полотенца, но Герда даже не смотрит на него, занятая своим важным делом и отдающаяся ему всей душой.       Дилюку это не по нраву, поэтому он тихо, но вкрадчиво зовет:       – Герда. Посмотри на меня.       Она вздрагивает, замирает, и ее губы, беззвучно шевелящиеся, останавливаются. Герда встряхивается и смотрит на Дилюка с удивлением, будто впервые его видит, а после роняет банку с солью и бросается к нему с глазами, наполненными слезами. Дилюк ловит ее в объятия, прижимает к себе крепко-крепко, совсем не опасаясь причинить вред; знает, что Герда выносливая и стойкая и что именно такие объятия помогают ей обрести связь с реальностью.       Герда обхватывает его лицо ладонями и заглядывает в глаза так отчаянно, словно ее мир рушится, а она с этим ничего не может поделать. Ее трясет, и она закусывает губу, чтобы не всхлипывать, а затем ее взгляд стекленеет, и она вот-вот рассыплется прямо в руках Дилюка. Он смотрит в ответ прямо и спокойно, не позволяя панике Герды перекинуться и на него; для них это не впервой, и раньше они справлялись – справятся и теперь.       – Я видела, как ты умер. Тебя сожгли заживо, закатали в лед, утопили в пузыре, пронзили молнией, и они смеялись, танцевали, смеялись, танцевали, смеялись… – бормочет Герда и глядит куда-то сквозь Дилюка, а не на него. – Я ничего не могла сделать, я смотрела, как ты умирал, и ничего не могла поделать, у меня не было тела, не было сил и голоса, я даже закричать не могла…       Она кажется хрупкой, почти хрустальной, и дорога, по которой Дилюк уверенно ступает ей навстречу из раза в раз, зыбкая, как коварные пески пустыни. Именно поэтому он никогда не выпустит ее за пределы винокурни: что угодно может стать триггером, и Герда окончательно захлебнется в кошмарах, преследующих ее каждую ночь. Она до сих пор мало ест и пьет, и спит так тревожно и чутко, что на утро едва умудряется продрать глаза; его девочка, его маленькая прекрасная девочка, что же этот мир с ней сделал и чем она это заслужила?       Дилюк мягко скользит ладонью по плечу к задней стороне шеи, чуть сжимает и приникает ко лбу в коротком, почти родительском поцелуе. Герда вздрагивает повторно, жмурится, но мгновением позже в ее взгляд возвращается жизнь, а вместе с ней – любовь, перемешанная с болью. Герда всегда так смотрит: словно ей мучительно даже думать о том, что она испытывает по отношению к Дилюку, но отказаться от этих чувств никак не может.       Да и Дилюк бы ей никогда не дал: Герда заслуживает чувствовать то, что чувствует, и никакое прошлое этого не изменит.       – Ванна почти готова. Добавишь соли и масла травы-фонарика? Или лучше я? – осторожно спрашивает Дилюк, и Герда быстро, резко мотает головой, а после улыбается – измученно, но вместе с тем нежно до горечи на основании языка.       – Я справлюсь, – спустя пару мгновений кивает она, и Дилюк выпускает ее из объятий. Герда поднимает упавшую банку, лишь чудом не разбившуюся, и щедро сыпет в ванну соль, затем берет бутылек с эфирным маслом и позволяет нескольким ароматным каплям смешаться с потоком воды. Ее слегка ведет, и Дилюк не удерживается: притягивает ее к себе, как плюшевую игрушку, и прижимает к груди. Герда делает шумный вздох, слегка поворачивая к нему голову, и Дилюк видит, как трепещут темные ресницы, чувствует, как от нежной кожи сладко-сладко пахнет глицинией, и этот аромат не перебивает даже травянистый запах травы-фонарика.       Герда разворачивается и прикладывает ухо к груди Дилюка – считает удары сердца. Это ее успокаивает, это ее зона комфорта, неизменная и извечно спокойная, уютная, умиротворяющая. Герде надо знать, что Дилюк жив, что с ним все в порядке, поэтому в его присутствии редко отходит дальше, чем на несколько шагов; он остается единственной константой в ее жизни и не намерен отдавать это звание никому из тех, кто когда-то был с ней знаком.       Герда – хрустально хрупкая, переломанная, чудом склеенная воедино – принадлежит Дилюку. Только он может подарить ей спокойную жизнь и выполнить любой каприз, и никто другой.       Рассудительная, жизнерадостная Герда осталась где-то там, в прошлом, эта же Герда – его нынешняя реальность. Дилюк помогает ей раздеться: расстегивает рубашку и развязывает ленты на груди, пока Герда неловкими пальцами перебирает пуговицы на его пиджаке. Он скользит ладонями по обнаженным плечам, не задевая бугрящиеся некрасивые шрамы, и стекает взглядом по высокой груди и животу, опускается перед Гердой на колени и поочередно касается горячими губами тазовых косточек. Герда смотрит куда-то сквозь Дилюка и потерянно улыбается, когда Дилюк подхватывает ее под бедра и переносит в ванну.       Горячая вода, пахнущая травой-фонариком, обжигает кожу, но к ней легко привыкнуть. Дилюк опускается за Гердой, позволяет откинуться на его грудь и положить голову на плечо, прикрывая глаза. Она совсем расслабляется, растекается по ванне, цепляясь тонкими пальцами за предплечья Дилюка, сведенные перед ней. Он скользит легким взглядом по острым плечам, выступающим шейным позвонкам, коротко остриженным волосам, едва щекочущих кожу, и бескрайнему полотну шрамов на смуглой коже.       Герда засыпает прямо в воде: беззащитная, безмятежная, она даже не чувствует, как Дилюк переносит ее из ванны в кровать и плотно укутывает в одеяло, а после ложится рядом. Он не отрывает жадного взгляда от приоткрытых губ и бесстыже крадет у спящей Герды поцелуй.       Поцелуй не пробуждает спящую красавицу ото сна, не превращает лягушку в принцессу и не снимает злые чары. Герда по-прежнему остается собой: потерянной в бесконечной боли девушкой, которая плохо спит по ночам, льнет к Дилюку как к последнему оплоту спокойствия и иногда забывает собственное имя.       Может быть, это неправильно: пользоваться ненормальной привязанностью Герды, граничащей с помешательством, и нестабильностью ее психики. Дилюк пытается убедить ее в том, что ей будет лучше с ним, только с ним и только у него дома, и преуспевает в этом; доверие, любовь и преданность Герды принадлежат ему одному.       Дилюк никогда не выпустит ее из дома: он имеет на то все права. Если Герда будет рядом с ним до конца своих дней, никто больше не осмелится причинить ей вред.