Эпилог. Перерождение
20 января 2026 г., 10:00
«Императоры владеют империями, но двумя вещами владеть не могут: своим сердцем и своим временем. И то, и другое принадлежит империи».
© Эмгыр вар Эмрейс. «Ведьмак. Владычица Озера».
Это был не дворец, не темница с решётками. Просто покои. Просторные, светлые, с высокими окнами, из которых был виден мощеный двор в палатах владык Лисса. Но для Тихо Несториса это была самая надежная из темниц. Стены здесь были возведены не из камня, а из тишины. Он сидел в кресле у камина, который не топили. На нем был темный, простой камзол, лишенный всех знаков отличия Президента Новой Валирии. Брошь отдали Бейлишу. Руки теперь лежали на подлокотниках безвольно, как чужие. Он не читает. Не пишет. Не смотрит в окно с прежним, острым, оценивающим взглядом стратега. Его тюрьма — это память. Она стучала в висках тиканьем карманных часов, которые он больше не заводит. Она дышала в такт с его собственным дыханием, и каждый вдох — это напоминание: «Она не дышит. Она не дышит. Она не дышит». Он видел её повсюду. В узоре мороза на стекле — её смех, легкий, как серебряный колокольчик, который он больше не услышит. В пылинках, танцующих в луче солнца — её светлые волосы. В глубокой ночной тишине доносилось эхо её слов. Убийство отпечаталось у него внутри, выжгло душу дотла. Это не политическое убийство. Не акт войны. Это акт абсолютного, немыслимого зла. Зла, которое отняло у него не дочь, не ученицу, не часть династии, не спутника и помощника. Оно отняло свет. Единственный свет, который делал холодный расчёт его жизни тёплым. Который оправдывал все интриги, все тяжкие решения. Теперь этот свет погас. И с ним погасло всё. Приносили еду — он ел, не замечая вкуса. Приходили лекари — он безвольно позволял себя осматривать, как будто манекену поправляют одежду. Остался только холодный пепел в груди и нескончаемый, немой вопрос: «Зачем?» «Зачем я ещё живу?» Иногда, в редкие моменты, когда сон всё же смыкал его веки, он видел её живой. И просыпался — и мир снова обрушивался на него всей тяжестью своей чудовищной, необратимой правды. И тогда он просто лежал, глядя в потолок, слушая, как тикают те самые часы, отсчитывая время, которое больше не имеет значения. Тихо Несторис не томился в заточении. Он пребывал в саркофаге собственного горя. И ключа от этого саркофага не существовало ни в одной магии этого мира. Он словно забыл, что у него есть жена и ещё трое детей, что дочь оставила ему двух замечательных внуков. Всё это не имело смысла, ведь он абсолютно не умел воспитывать детей. Он как будто не знал, как начинать сначала, если постоянно будет вспоминать Дейру. Это не просто поражение. Это растворение. Стирание с карты бытия, как будто его и не было. Власть была не просто титулом — она была кожей, скелетом, воздухом, которым он дышал. Без неё он — призрак в собственных руках, пустота в форме человека. Каждое воспоминание о прошлом величии теперь — лезвие, повёрнутое остриём внутрь. Он видел лица тех, кто верил в него, кто шёл за ним на край света. Их надежды были кирпичами в стене его державы. А теперь эта стена рухнула, похоронив под обломками их судьбы. Он был архитектором их краха. Самое невыносимое — это тишина. Гробовая тишина, где раньше гремели его приказы, шуршали карты, звучали доклады. Теперь в ней слышен только внутренний визг. Его одолевали приступы ярости, бессильной и потому ещё более всепожирающей. Хотелось крушить всё вокруг, кричать до хрипоты, чтобы мир услышал: «Я ЕСТЬ!» Но мир отвечал равнодушным эхом. Он уже был мёртв для всех, и эта смерть при жизни — самая изощрённая пытка. Его разум метался между желанием всё исправить — что было невозможно — и жаждой полного самоуничтожения — но это было слишком позорно. Он подвёл не просто союзников. Он подвёл саму идею себя. И теперь ему предстояло вечно жить с этим призраком — с тенью великого Тихо, которого больше нет, и с жалкой реальностью того, кто остался. Это и есть безумие: осознавать своё падение каждой клеткой, помнить высоту и чувствовать, как падаешь в бездну снова и снова, в бесконечном цикле стыда и отчаяния. Тишину разорвал не звук, а отсутствие звука. В ту ночь давил не просто холод, а холод пола, впитавшего всю грязь и отчаяние этого места. Тихо лежал, уставившись в потолок покоев, где тени из окна ложились на него, как полосы унижения. Он уже почти слился с этим фоном, почти стал частью этой гниющей реальности. И вдруг — тишина. Не та привычная тишина отчаяния, а густая, настороженная, как перед ударом грома. Перестало доноситься бормотание часового за дверью. Погас тусклый свет факела в коридоре, не моргнув, а будто его загасили. Дверь не распахнулась с грохотом. Она беззвучно отъехала в сторону, как панель в стене, о существовании которой он не подозревал. В проёме не было силуэта. Только чернота, более густая, чем ночь. Оттуда вышел человек. Одет он был в простую, грязную робу, как у всех, но двигался не как заключённый. Он двигался, как нож, разрезающий пространство. В руке — не оружие, а связка ключей и тряпка, пахнущая хлоркой. Уборщик. Призрак, которого не замечают. Человек подошёл к кровати и, не склоняясь, посмотрел на Тихо. Глаз в тени не было видно, но Тихо почувствовал этот взгляд на своей коже, как прикосновение льда. — Встань, — голос был тихим, безжизненным, как скрип ржавой двери. — Иди. Тихо не двигался. Это могла быть провокация, ловушка, новый изощрённый способ сломать его. Он лишь стиснул зубы. Тогда человек наклонился. Его дыхание пахло металлом и дешёвым мылом. — Они говорили, что ты сломлен, — прошептал он. — Они ошибались. Ты просто засыпал. А теперь пора просыпаться, Президент. Твои звёзды ждут. Но не здесь. Слово «Президент», прозвучавшее в этой вонючей яме, ударило Тихо сильнее любого удара. Оно было насмешкой. Несторис озверел: — Да что вам ещё надо от меня после унижения и убийства моей дочери! — Но ему тут же заткнули рот. — Не ори, идиот! Мы пришли тебя спасти. Считай это благодарностью за то, что ты когда-то так же вызволил Джона Аррена! Имя Джона Аррена отрезвило его. Да, было такое. Он послал Флорента в бой, освободив Красный замок от его людей. Но Джон Аррен тоже уже давно умер. Он ничего не понял. Это реальный побег? Тихо поднялся и посмотрел на гостя другим взглядом. — Кто вы? — Твои друзья из Вестероса. Вставайте, Несторис. Вы не можете сдаться сейчас. Что вы говорили Джону Аррену? «Вы Защитник Государства»? Так вот, вы тоже. Защищайте своё государство! — тихо орали ему в ответ, пытаясь отрезвить и направить на выход. Тихо позволил себя поднять. Ноги, ослабевшие от бездействия, подкосились, но тот человек держал его твёрдо, почти неся на себе. Они вышли в коридор. Часовой лежал у стены, будто спящий, но его грудь не поднималась. Дальше — лабиринт служебных помещений, вонючих труб, грузовых лифтов. Их путь был проложен по слепым зонам, по артериям отбросов этой тюремной системы. Никто не поднял тревогу. Они были невидимы. Спасение пришло не с небес с рёвом драконов, не с земли с боем. Оно пришло из недр, из самой грязи, тихо и беспощадно, как инфекция. И когда они вышли на пронизывающий ветер ночи, за высокие стены, уже не через ворота, а через тоннель, заваленный мусором, Тихо впервые за долгие месяцы почувствовал не облегчение. Он почувствовал холод. Не холод тела. Холод новой реальности. Его спасли не герои. Его выкрали. Он не был свободен. Он всего лишь перешёл из одной тюрьмы в другую. Тюрьму долга перед теми, кто помнил его Богом, когда сам он уже перестал в это верить. Тихо взглянул на удаляющиеся огни дворца, ставшего ему тюрьмой, затем на непроницаемую темноту впереди. Он был спасён. Но в глазах своего спасителя он увидел не избавление, а долгую, тёмную дорогу, на конце которой его ждал не трон, а алтарь. И он уже не знал, что страшнее: умереть никем в камере… или жить вечно памятником самому себе в глазах тех, чью веру он больше не мог разделить. Он сделал шаг вперёд, в темноту. Не к свободе. К возрождению, которое было страшнее любой смерти. Почти весь путь через ночной Лисс он забыл. Он забыл и то, что ему говорили всю дорогу. Его везли под разными личинами и легендами в Волантис. Они были людьми сира Бриндена Талли, посланными лордом-регентом Бейлоном Грейджоем по следам Визериона и нового мастера над шептунами сира Харраса Харлоу. Арианна тоже погибла? Отравлена Варисом. Вариса казнили, как сказали рыцари. Те, кто их послал, сомневались, что Тихо мёртв и решили проверить это. Их расчёт оказался точным, потому что Драхар и Бейлиш не решились устраивать похороны Президента Несториса даже для отвода глаз. Это стало подозрением, и оно оправдалось. Они собирались объявить, что Президент Несторис жив, он в Волантисе. Убийца Петир Бейлиш — узурпатор, а убийца Дориан Драхар — его сообщник. Мейгиры должны были помочь. Они были всем, что осталось у Тихо. Тётка жены сохранила для него Браавос, а Волантис изначально оказался Мизинцу не по зубам. Он осел в Пентосе со своим новым Вице-президентом. Тихо позволял им вести себя. Сквозь дни в трясущемся корыте — то есть карете — он ел безвкусную похлебку, слушал шёпоты поклонения и горестные рассказы о том, что делают Бейлиш и Драхар с его Империей — и не чувствовал ничего. Пустота внутри была надежнее любой крепости. Он был сосудом, из которого выплеснули все: амбиции, ярость, веру. Осталась лишь холодная, гладкая скорлупа. Их убежищем оказался дворец Мейгиров в Волантисе. Именно там появилась Лейна Мейгир, именно она объявила себя лидером Новой Валирии, лишившейся в один миг, как объявила тоже она сама, и Президента, и Вице-президента, и Сената. Она вошла без стука, пока он сидел, уставившись в потолок. Не склонила головы, не назвала его Президентом. Она прислонилась к косяку, скрестив руки на груди. Одежда на ней была практичной, потертой, кинжал на бедре — чистым и готовым к бою. — Ну что? — её голос был низким, хрипловатым, и в нём не было ни капли почтительности. — Нашёл наконец-то дно своей чаши для оплакивания самого себя? Или ещё черпаешь? Тихо даже не повернул головы. — Удобно, да? Сидишь в своей конуре, пока тебя спасают, за тебя воюют, верят, умирают. Дешёвое покаяние ты выбрал, как я смотрю. Это самый лёгкий путь. Впервые за долгое время в его пустоте шевельнулось что-то острое, крошечное, как заноза. Он медленно перевел на нее взгляд. — Да пошла ты, — выдал он тётке своей жены. — А, заговорил! — Лейна бросила бумаги на стол с глухим стуком. — Читай, что тут наворотил Бейлиш. А Мизинец не терял времени зря и вычищал всё, стараясь очернить Несториса и обелить себя. Он обосновывал собственные претензии на Железный трон и намеревался избавиться от всего наследия Тихо: убить его жену и детей, как возможных продолжателей его дела и потенциальных мстителей, он желал забрать у Алинет и её сына Пентос, вручив его какому-то одичалому. Они собирались напасть на Королевскую Гавань, использовать Эйгона как пешку, и захватить Железный трон, убив детей Визериса. Проще говоря, не собирались останавливаться на Дейре. А его оставили в живых лишь для того, чтобы он наблюдал, как труд всей его жизни рухнет. — Что ты предлагаешь? — его голос стал резче. — Еще одну бессмысленную смерть во имя призрака? — Я предлагаю перестать быть призраком! — Лейна резко обернулась, и в ее глазах вспыхнул холодный, но не фанатичный огонь. — Эти люди — инструмент. Тупой, изношенный, но единственный, что у тебя есть. Или ты думаешь, что достоин отдыха после всего, что натворил? Твоя Великая Игра кончилась провалом. Тебе выпал шанс на реванш. А ты морщишься, как аристократ, которому подали дешевое вино. Смирись. Или ты решил просто сдаться? Несторис равнодушно посмотрел на неё. Тогда тётка вмазала ему пощёчину. — Слушай, у тебя трое детей и двое внуков. Моя любимая племянница — твоя жена. Талиса единственная из племянников, до которой мне есть хоть какое-то дело. Один из моих сыновей тоже погиб за тебя, мой отец постоянно был за тебя. И ты хочешь, чтобы я терпела твоё инфантильное нытье? Не мечтай! Сначала ты обеспечишь свою родню, подчеркну — свою, в том числе детей своей дочери и моей племянницы, а потом можешь вообще ничего не делать. Ты остался у Висеньи и Джейреникса абсолютно один. Если тебе не плевать на твою дочь, вырасти их! Но ты не сможешь теперь этого сделать, Тихо, не вернув себе страну! — Почему вы сами себе не заберёте её? Вы сильнейшая семья в Вольных городах. — Сильнейшая, но мы все разные. И отец у меня уже стар. Меня не все любят, Вейрон — мямля и исполнитель, а не лидер, а настоящий лидер — Артур — погиб. За тебя, кстати. Она выплюнула эти слова, как яд. И в этом яде была горькая, ничем не приукрашенная правда. В ней не было поклонения. Было лишь презрение — но презрение к его пассивности, а не к тому, кем он был. И в этом было больше уважения, чем во всех поклонах его последователей и окружавших его советников и лизоблюдов. — Мы тебе поможем, — твёрдо заявила она, — не бросим. Никогда. Мы тебя поддержали, но и ты не смей отказываться от того, что мы тебе дали. Неси эту ношу достойно. Тихо поднялся. Не плавно, а резко, будто скинув с себя невидимые оковы. Пустота внутри заполнилась. Не светом, не надеждой. А густой, тягучей, знакомой горечью ярости. Ярости на себя, на нее, на весь этот сломанный мир, который даже павшему Богу не давал просто тихо исчезнуть. — Хорошо, — сказал он, и его голос зазвучал по-новому. Не как голос лидера. Как скрежет камня по металлу. — Хватит. Принеси мне все донесения за последний месяц. Лейна замерла, оценивающе глядя на него. Саркастичная усмешка не сошла с ее губ, но в глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. — Наконец-то, — улыбнулась она. — Узнаю человека, в которого мы поверили! — Тогда я и играл по-крупному, — Тихо подошел к столу. Он вернулся в Игру. Не как искупитель. Как командир. Как тактик, видящий на доске лишь ресурсы и цели. Ярость была его топливом, а холодное, ожесточенное равнодушие к потерям — его новой броней. Лейна, со своим ядовитым сарказмом, выковала его заново. Не в Президента. В оружие. И это оружие было готово разить. С этих слов началось новое восхождение Несториса. Он вновь появился на людях в Волантисе. Тайно он смог с помощью Лисоно Дарита переместиться в Браавос. А не похороненный, живой Президент уже весил больше, чем то недоразумение, что боялось идти в Браавос на смену предшественнику, раз объявило себя Президентом. Лейна Мейгир, вернувшая ему веру в необходимость сражаться, стала его новым Вице-президентом. Она рассылала письма, а с поражением Драхаров при Королевской Гавани всю Новую Валирию охватили новые мятежи. Пентос, где оказались Петир Бейлиш и Дразенко Драхар, оказался изолирован от Мира, где теперь у руля оказался неопытный юнец, сын погибшего магистра Дориана, и оба города оказались зажаты в кольцо. Его отец был смело готов биться, когда погибли оба дракона — Рейгаль, придавленный Дрогоном, и Визерион, которого пронзил скорпион. А сын был не готов. Он запросил мир и сдал и мятежного Бейлиша, который Драхарами тоже воспринимался как пешка, и собственного двоюродного деда. Штурм Пентоса даже не пришлось проводить. Бейлиш и старейший из Драхаров сами выехали из города, когда их убедили, что дороги очищены, а до этого по плану Лейны Мейгир их кормили дезинформацией. Все шпионы Бейлиша были в Вестеросе в большем количестве, а небольшое их число в Эссосе не предупредило его об опасности. Они были схвачены и доставлены в Браавос. Бейлиша Тихо велел повесить как вора, а Драхара — сжечь, словно это был дракон, которого его конченый племянник захватил у дочери самого Тихо. Чтобы Дразенко знал, кого винить. Головы одичалых тоже были повешены на пики. Из Вестероса также выслали голову Верховного магистра Триархии, изуродованную ударом топора по затылку. С казнью второго Президента Новой Валирии третьим по счёту вновь стал Тихо Несторис. Сопротивление возвращению банкира было подавлено, а по советам Лейны Мейгир он строил власть на страхе оппонентов и любви сторонников. Он не поскупился на награды тем, кто не бросил его, даже когда всё указывало на его смерть. И это держава тоже запомнила. Тихо больше не искал новых сторонников, опираясь на старых. Теперь сохранение Империи будет в руках его детей. Оттуда же, из Вестероса, ему пришёл главный совет от нового десницы короля. «Чтобы такого больше не было, не давайте больше поводов смещать вас». И решение Несторис нашёл в том, чтобы стать Императором Новой Валирии. С таким титулом он и короновался, официально превратив Республику в Империю. Он мог не бояться за то, что не передаст власть сыну, потому что теперь власть передавалась по наследству, по закону. А канцлером стала всё та же Лейна Мейгир, которой Тихо был благодарен до конца жизни.***
Воздух в покоях Бейлона был густым, тяжёлым, пропитанным запахом крови, ладана и молчаливого ужаса. Тело лорда-регента лежало на столе, покрытое чёрным бархатом с вышитыми золотыми кракенами. Его лицо, обычно такое твёрдое, теперь было просто сонным. В его покоях стояли Райам, Квентин, Оберин, Бринден, Харрас, Дейенерис, Аша, Эдмар и Теобальд. Арчибальд Айронвуд и Монфорд Веларион отсутствовали. Они сложили головы в Битве за Королевскую Гавань. Лорд Монфорд погиб в пламени Визериона, в отличие от Виктариона, который выжил. А Арчибальд Айронвуд прикрывал тылы дорнийцев. — Лорд-регент мёртв, — голос Квентина нарушил тишину, чистый и сухой, как щелчок счётов. — Малый совет должен собраться. Корона нуждается в помощи. Особенно сейчас. — Он мёртв, — глухо подтвердил Бринден, но в его тоне была не констатация, а вопрос, обращённый к Дейенерис. И она ответила. Не сразу. Её голос прозвучал тихо, но с такой несокрушимой уверенностью, что даже Оберин перестал сжимать кулаки: — Нет. Не так. Он не может умереть так. Я видела. Не таким образом у державы будет регент. Все повернулись к ней. «Видела». Это слово повисло в воздухе, обросло множеством смыслов. Видела во сне? В пламени? В своих драконах? — Она права, — прохрипел с порога Виктарион Грейджой. Его лицо, обожжённое и искажённое шрамами, было похоже на маску демона. Дымящаяся рука, сжатая в металлический кулак, лежала на рукояти топора. — Я горел в огне Визериона. Я видел край жизни. Смерть Бейлона… она не настоящая. Она незаконченная. Как туман, который ещё не рассеялся. — Это бредни! — взорвался Оберин. — Он лежит здесь, с пронзённым мечом боком! Что может быть «законченнее»? Мы тратим время, пока по всему городу ищут убийц, а королевство остаётся без лидера! Нужно выбирать нового регента! Его поддержали сдержанным кивком Квентин и Харрас. Эдмар с Теобальдом переглянулись, не решаясь вступить в спор титанов. И тогда заговорила Аша. Её голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемой бури внутри: — Последнее, что сказал отец… — она сделала шаг вперёть, её морские глаза, цвета зимнего шторма, обожгли каждого. — Он не кричал. Не звал на помощь. Он прошептал одно слово. Одно. «Владыка». В комнате стало тихо настолько, что слышно было, как потрескивают угли в камине. Владыка. Это слово было ледяной иглой, вонзившейся в сердце каждого. Оно не относилось ни к одному из присутствующих. Оно уносило мысли в тёмные, забытые склепы истории, к теням с Востока… Все напряглись. Плечи Райама стали каменными. Даже Оберин умолк, услышав это слово. И тогда Дейенерис Таргариен двинулась. Плавно, словно не идя, а плывя по воздуху. Её юбки зашелестели по каменным плитам. — Ждите здесь, — сказала она. Не приказала. Просто констатировала, как закон природы. — Никого не впускать. Никого не выпускать. Охранять его тело. Никто не спорил. Никто не посмел. Та, кто положила конец Драхару, кто выдержал дыхание драконов и взгляды демонов, в этот момент обладала авторитетом, перед которым померкла даже власть регента. Она была не королевой, не Матерью Драконов. Она была орудием судьбы, и все это чувствовали. А она пошла в посольство Новой Валирии, где работали пентошийцы, которых она знала, и вообще остались люди, верные Несторису. Иллирио отправляли к Владыке Света жрецы. Она что-то читала об их силе и верила, что они смогу помочь. Стража у ворот — не вестеросские стражники в плащах и кольчугах, а молчаливые воины в чешуйчатых доспехах, с лицами, скрытыми за стальными масками, стилизованными под драконьи морды. Их копья были увенчаны не наконечниками, а кристаллами, тускло мерцавшими изнутри. Они узнали её. Никто не склонил голов. Никто не преградил путь. Они просто расступились, словно каменные изваяния, ожившие по воле колдуна. Внутри пахло ладаном, серой и старым пергаментом. Воздух был тёплым и сухим, как в печи. Стены украшали не гобелены, а мозаики из расколотого обсидиана, изображавшие падение Валирии: разверзающуюся землю, летящих в панике драконов, гибнущих под пеплом, извергающимся из вулканов. Это был храм не славы, а катастрофы. И посреди этого хаоса всегда присутствовала одна фигура — высокая, в плаще, с лицом, скрытым в тени капюшона. Спаситель. Беглец. Владыка. Её встретили не послы. Послов давно не было. Пентошийцы, торговцы, лекари, переписчики — те, кого Иллирио Мопатис в своё время рассеял по всему миру, как семена. Их лица были бледными от жизни вдали от солнца, а глаза горели фанатичным внутренним огнём. — Ваше Высочество, — склонился седой мужчина. — Мы ждали вас. Она не удивилась. В её мире совпадений не осталось. — Бейлон мёртв. Но смерть его… неполная. Его последним словом было: «Владыка». Вы знаете, что это значит? Старик обменялся взглядом с высокой женщиной в красных одеждах — жрицей Р’глора. — Это значит, что его душа не ушла к своим Семи Богам, — сказала жрица. Её голос звучал, как шипение углей. — Значит, она кому-то ещё нужна. Дейенерис кивнула, но не понимала сказанного. — Что вы хотите сказать? Жрица усмехнулась. — Просто ведите меня, принцесса. И Дейенерис повела. В её глазах отразилось пляшущее пламя. Она не думала о том, как нельзя тревожить чей-то покой. Она думала о только что закончившейся войне. Бейлон был коварным, амбициозным, опасным. Но он был нитью, связывающей этот хрупкий мир. Без него всё рассыплется в прах. Она выпрямилась. В её сиреневых глазах застыла ледяная решимость. А в покоях Бейлона, под присмотром молчаливых, враждебных друг другу лордов, тело лорда-регента ждало. И, казалось, тень улыбки оставалась на его бледных, безжизненных губах. Улыбка, с которой он умирал, узнав о победе. Тайвин Ланнистер оставил ему рану, с которой он погиб, и Бейлон отдал жизнь за её племянников. Но ей самой было всего восемнадцать, у неё тоже были дети, и Бурерождённая не чувствовала в себе сил править. Бейлон Грейджой был ей нужен. — Вы неправильно думаете, но вы всё узнаете лучше, принцесса, — словно читала её мысли жрица. В центре, на возвышении, лежало тело Бейлона Грейджоя, с него сняли бархат, обнажив бледную кожу и страшную рваную рану на боку. Вокруг, по кругу, горели жаровни не с углями, а с какими-то тлеющими кристаллами, издававшими шипящий звук и источавшими густой, удушливый дым, пахнущий серой, медью и озоном. Всех выгнали, и жрица осталась наедине с телом. Только Дейенерис должна была остаться. Жрица в красном, татуированная пламенем, стояла у головы Бейлона. Под возвышением был выведен сложный узор растопленным золотом и свинцом — спирали, острые углы, валирийские руны, светящиеся тусклым багровым светом. — Кровь королей есть ключ, — провозгласила жрица, и её голос, усиленный акустикой зала, звучал как скрежет камней. — Цепь, связывающая душу с миром. Но цепь порвана. Нужна новая петля. Сильная. Отмеченная огнём. Она взглянула на Дейенерис. Та, не колеблясь, сделала шаг вперёд и протянула руку. Жрица быстрым движением провела по её ладони кристаллом — тонкая, жгучая боль, и три капли крови, тёмно-красных, почти чёрных в этом свете, упали на холодные губы Бейлона. Женщина внезапно что-то вскрикнула на валирийском, и кристаллы в жаровнях вспыхнули ослепительно-алым. Пламя взметнулось к потолку, но не жаркое, а леденящее, парадоксальное. Тени на стенах задвигались, словно жили собственной жизнью, вытягиваясь, сливаясь, принимая формы драконов, воронов, скелетов. Она начала читать заклинание на высоком валирийском, слова были ползучими и липкими, они висли в воздухе, словно физическая субстанция. Золотые и свинцовые руны на полу загорелись ярче. Жрица подняла руки, и пламя из всех жаровней устремилось к ней, сплетаясь в единый огненный столб над телом. Жар стал невыносимым. Все, кроме Дейенерис, отступили, заслоняясь руками. Она стояла, вглядываясь в пламя, её серебряные волосы развевались в горячем вихре. Шли секунды. Прошла минута. Рана затянулась, но почти никто не понял этого, так как не приближался близко к телу. И тело Бейлона задышало. Грудь лорда поднялась. Резко, судорожно. Глаза под веками открылись, бешено, как у пойманной рыбы. Рот открылся в беззвучном крике, и из него вырвался не воздух, а тот же чёрный, искрящийся дым. Это были не глаза того насмешливого, холодного регента. Радужки остались светло-серыми, как море перед штормом, но зрачки были неестественно широкими, поглощающими свет. А в глубине, на миг, отразилось и погасло алое зарево — отголосок поглощённого пламени. Его голова повернулась, с характерным тихим хрустом позвонков. Взгляд скользнул по лицам, застывшим в ужасе. Он остановился на Дейенерис. Его губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули. Голос, который из них вышел, был неузнаваем. Он был низким, скрипучим, будто ржавые петли двери в склеп. В нём не было прежней язвительности или силы. Была пустота. Странная, леденящая душу. Жрица потребовала оставить их с регентом наедине. И лишь спустя двое суток Бейлон вышел из покоев. Одетый, живой и здоровый. Аша встретила его самой первой, обняла и извинилась за свой отказ. В свою очередь и лорд-регент встретил дочь не наставлениями и требованиями, а такими же встречными извинениями. И он первый раз в… существовании не отверг её. На заседании, которое Бейлон собрал, были все полководцы и живые члены Совета. Там Бейлон сделал нечто, из-за чего все были в шоке. Он снял с себя брошь десницы. — Я защитил детей. Им больше не нужна защита. Им нужна семья, — улыбнулся регент, смотря на Квентина и Дейенерис. — Вы их семья. Правьте. Растите их. — Но как… — Вы поймёте, — ответил Бейлон, по-отечески похлопав Квентина по плечу и прикрепив на его камзол брошь десницы. — Я тоже сначала не понимал. Не понимал, зачем нужна семья, зачем нужна власть. Встретившись с Аланнис, Джейн и сыновьями, я понял. Я понял, что был не прав. Я нужен своим родственникам. Построив Империю, я не могу бросить её. Все замерли, не зная, о чём он говорит. — Я вернусь, когда королю действительно нужен будет советник, а не кукловод. Сейчас ему нужна семья, — заявил Грейджой и покинул зал заседания Совета. Аша Грейджой разрыдалась. От счастья. Ведь она поняла, что наконец-то лорд Бейлон догадался, чего она хотела от него. Не признания, не могущества Дома. Она желала семьи. И теперь у них был шанс. Регентом Семи Королевств назначили Дейенерис, а десницей — принца Квентина. Новая правительница-регент велела казнить изменников, поддержавших её мятежного племянника. Драконий Камень в связи с этим сдался, стоило до него дойти вести о поражении вторженцев. Прибывший туда королевский отряд взял под арест Серсею Ланнистер, Беса и бастардов. В один из дней Дейенерис, отдав команду Дрогону, исполнила приговоры: от потомства Тайвина Ланнистера остался лишь пепел, а поддержавшего Эйгона вассала Драконьего Камня, лорда Ардриана Селтигара, обезглавил принц Оберин Мартелл. Ушедший Бейлон вернулся на Пайк, гостил у внуков, а Аша и Эдмар составляли ему компанию, когда могли. Бейлон Грейджой вернулся на пост десницы спустя шесть лет, в 309 г. от З.Э., когда король спросил у тёти: — А почему человек, который нас спас, ушёл? В этот же период скончался принц Доран Мартелл. Он был стар и слаб, и смерть была результатом его болезни. Принц Квентин удалился с поста десницы, решив принять дела в Солнечном Копье. Но это было мирное время. Когда никто не жаждал кому-то что-то доказать. Ведь желание что-то кому-то доказать привело к такой страшной бойне и смертям.***
Весть о падении Дориана Драхара и «победе» под стенами Королевской Гавани достигла Штормового Предела лишь спустя несколько дней, когда дым над Черноводной уже начал рассеиваться, оставляя после себя лишь запах гари и соли. — Что же, Гарлан, твой расчёт оправдался, — похвалила его Королева Шипов. Она велела ему сдаваться, что он формально и сделал, но оставил за сыном Ренли Штормовой Предел, гарантировав будущее хотя бы ему. — Ты молодец! Гарлан, поблагодарив старушку, быстро вскрыл письмо. Его глаза бегали по строчкам, и чем дальше он читал, тем сильнее сжимались его челюсти. Маргери подошла вплотную, положив руку на локоть брата. — Что там, Гарлан? — тихо спросила она. — Мы победили? Гарлан опустил письмо и посмотрел на сестру. В его взгляде не было радости триумфатора. Было лишь тяжелое, свинцовое понимание цены. — Мы победили, Маргери, — глухо произнес он. — Но Вестерос, который мы знали, умер на том холме. Он начал перечислять всех погибших, и каждое имя звучало как удар колокола по покойнику: — Эддард Старк убит. Себастон Фарман мёртв. Джон Ройс, Хармен Уллер, Франклин Фаулер, Джон Амбер убиты Драхаром. Тайвин Ланнистер… мёртв, пронзён копьём Оберина. Эйгон, называвший себя королем, пал от руки своего же союзника, Драхара. — Этот Юный Гриф не птица, а осёл, — вставила свои выводы Оленна. — Когда он писал вам, то чувствовал себя кукловодом, но это оказалось не так. — Драконы… — уточнил Гарлан, — небо больше не принадлежит им. Двое мертвы, третий слишком долго будет оправляться от ран, и последствия этой битвы скажутся на нём. Скоро мы опять будем вспоминать о них, как о сказке. Маргери прикрыла рот ладонью. — А лорд-регент? Бейлон? И Райам? Гарлан на мгновение замолчал, глядя вдаль, туда, где за горизонтом лежала израненная столица. Он хотел, чтобы Грейджой и Флорент сложили свои жизни, но чёрта с два! — Бейлон оставил регентство, теперь правит принцесса Дейенерис и принц Квентин, новый десница короля. Флорент тоже жив. Маргери медленно опустилась на скамью. Весь её политический расчет, все планы на будущее вдруг показались мелкими перед лицом этой катастрофы. Старые Львы, Волки и Кракены перегрызли друг другу глотки, оставив мир молодым — на пепелище. Ветер, несущий запахи гари с севера и цветущих полей с юга, приносил Маргери и Гарлану не только новости, но и острое осознание хрупкости их мира. Впервые за долгое время война закончилась, но её эхо продолжало звучать в каждом опустевшем кресле, в каждом безмолвном коридоре Хайгардена. Они оба, привыкшие быть символами надежды и силы, чувствовали тяжесть потерь: ушедших в бой рыцарей, уничтоженных земель, и той невинности, которая была навсегда потеряна в пламени Королевской Гавани. Маргери, обычно жизнерадостная и полная интриг, теперь проводила часы в молчании, глядя в окно. Её политические амбиции уступили место глубокой, личной скорби. Гарлан, всегда олицетворение рыцарской чести и силы, казался изможденным. Его улыбка стала редкой, а взгляд часто уходил вдаль, к заливу, где догорали последние корабли. В этом мире, где привычные устои рухнули, они находили утешение только друг в друге. Общая боль, общая ответственность за будущее Простора и выживших вассалов сблизили их так, как никогда прежде. Долгие вечера они проводили вместе, делясь мыслями, которые не могли произнести вслух ни перед кем другим. Маргери рассказывала о своих страхах, Гарлан — о тяжести командования и вине за павших. Границы между братом и сестрой, между лордом и его леди, между утешением и чем-то более глубоким, начали размываться. Однажды Маргери вошла к Гарлану без стука. Она была в простом домашнем платье, её волосы были распущены, и свет камина играл в них золотыми искрами. — Не спится? — тихо спросила она, и её голос был мягким, почти шепотом. Гарлан поднял глаза. В них читалась усталость, но и что-то иное — потребность, которую он не мог выразить словами. В их глазах горело одинаковое пламя — пламя скорби, облегчения и странной, необузданной тяги. Гарлан медленно поднял руку и накрыл её ладонь своей. Их взгляды неотрывно следили друг за другом. Они хотели одно и то же. Затем он осторожно потянул её к себе, пока она не оказалась между его коленями. Маргери подалась вперед, её тело прижалось к его. Она почувствовала тепло его дыхания на своей коже, жар его руки, которая теперь скользнула по её талии. Её пальцы вплелись в его волосы на затылке. Они не говорили. Слова казались лишними, неспособными выразить глубину того, что происходило между ними. Гарлан медленно наклонился, и его губы мягко коснулись её. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй утешения, жадный и нежный одновременно. Он вбирал в себя её боль, а она — его. Его руки двигались по её спине, притягивая её ещё ближе, чувствуя каждый изгиб её тела. Маргери ответила с такой же искренностью. Её пальцы опустились по его шее, по его могучим плечам, а затем скользнули под его рубашку, касаясь теплой кожи. Она почувствовала его сильное тело, его напряжённые мышцы, и в этой силе нашла странную, дикую защиту. Её поцелуи становились смелее, переходя к его шее, к его уху, к линии подбородка. Их объятия становились всё более интимными, исследуя друг друга с глубокой, почти отчаянной потребностью. В эту ночь, в замке, где когда-то правил муж Маргери, два Тирелла, брат и сестра, последние дети Мейса, искали и находили не только утешение, но и нечто гораздо более глубокое, первобытное. В их объятиях, под покровом темноты и завываний ветра, они находили убежище от разбитого мира, даря друг другу единственное, что у них осталось — запретную, но такую необходимую близость. Их ласки были отражением их собственной, сломанной, но все еще живой надежды на то, что даже из руин может вырасти что-то новое, пусть и ужасно прекрасное.
