Селестарион

Какая разница, что мальчики не умеют говорить, если они так чудесно танцуют.

Ф. Бакман, «Бабушка велела кланяться и передать, что просит прощения»

Прекрасные звуки вальса неслись в парадную и встречали гостей прежде хозяев. Тусклые матовые стекла в темных лакированных дверях мореного дуба едва пропускали свет из залы в гулкую прихожую, поэтому лакею было велено зажечь газовые рожки, чтобы гости не наступали друг другу на ноги и подолы шуб. Однако рожки постоянно гасли от чудовищного сквозняка с улицы, и лакею приходилось зажигать их снова и снова. Вот на улице послышались крик кучера и звяканье бубенцов на санях; по парадной загрохотали шаги. Дверь распахнулась и ввалилась сияющая, раскрасневшаяся от мороза троица. Они радостно смеялись и топали, отряхивая снег. Лакей зажёг рожок и принялся степенно помогать дамам освобождаться от шуб.  — Мама́, Боже мой! Как у вас раскраснелся нос! — засмеялась девушка и приложила ладошки к щекам второй женщины. Графиня Разумовская взяла ладони дочери в свои руки и подула на них.  — Тебе, Марта, следует не оставлять муфты. Возьми ее с собой, пока руки не согреются совсем. Я тебя предупреждала брать перчатки из фетры, только ты не стала меня слушать. Теперь же вон, руки как у покойницы — прости Господи мою душу грешную!  — Будет вам, мама́! — девушка тряхнула белесыми кудрями, чмокнула мать в щеку, повернулась и поспешила в танцевальную залу.  — Что за бесцеремонность — заворчала графиня и повернулась к третьему их спутнику. — Ну что же, Аликс? Ты всё ещё не передумал и хочешь покинуть нас? Молодой человек, всё это время хранивший молчание, подал шинель лакею и ответил:  — Вы же знаете, mommy. Я так не люблю этих приемов. Но я здесь, и я дал вам слово, что пробуду тут не менее двух часов.  — Аликс! Я не переношу, когда ты говоришь по-аглицки. — Она достала веер и щёлкнула им.  — Простите, ма́ма, — молодой человек выпрямился перед зеркалом, потом повернулся к графине и подал ей руку. — Марте следовало бы меньше пренебрегать порядком, вы не находите? Графиня только снисходительно поджала губы и взяла сына под руку. Они вместе вошли в ослепительную после полутемной парадной залу. Им навстречу спешила, раскинув руки в приветственном жесте, хозяйка бала.  — Chere amy! Свет мой, Наталия Павловна! — с её плеч соскользнула норковая шаль. — Как же я вас ждала, мой светик! Уж думала, совсем не приедете! А тут гляжу, ангелок ваш летит, — из-за складок её шали показалась беленькая головка Марты.  — Да уж, душа моя, Анастасия Андреевна, сама не чаяла, что доберусь! Вот, только детей ради. Да и то, Марта хоть легка на подъем, а Аликса ещё и поуговаривать пришлось. Все служба, служба у него. Никак из кабинета из своего не выбирается.  — Ну и зря, очень зря, mon chere Аликс! — улыбнулась Анастасия Андреевна. — Вы слишком многое упускаете в своём затворничестве.  — Благодарю за заботу, сударыня. Но упущением для себя считаю только праздно проведенное время. — Аликс щёлкнул каблуками и коротко поклонился.  — Ну вот, опять за своё! — развела руками Наталия Павловна. — Что с ним делать прикажешь?  — Ничего-ничего, дорогая, пусть. Чем бы дитё ни тешилось… — последние её слова потонули в оборвавшейся музыке, неловком шуме и смехе окружающих. Все четверо обернулись. Где-то упал стул, кажется, на оркестровом возвышении зашуршали рассыпавшиеся ноты.  — Дорогие гости! — послышался голос графа Стриженова, и среди скрипачей появился его объёмистый силуэт. Он театрально развел руками и важно оглядел всех присутствующих, дожидаясь внимания. — Я очень рад видеть вас всех на нашем с моей милой женой празднике! — в ответ ему зааплодировали. — Сейчас, с позволения моей дорогой Анастейжи, я приглашаю вас присоединиться к просмотру нашего домашнего концерта. Прошу вас, господа! — и он в полупоклоне сделал приглашающий жест. Все, с шумом и смехом переговариваясь, направились в соседнюю залу. Разумовские были усажены лично Анастасией Андреевной на первый ряд. Сама она села рядом с Наталией Павловной и они вполне были довольны обществом друг друга. Аликс попытался выказать недовольство Марте её излишним, как ему казалось, вниманием двум мундирным молодым людям, усевшимся через проход, но решил оставить свои попытки, видя, что она не собирается его слушать. В конце концов, мама́ тоже здесь и всё видит. Граф Стриженов поднялся на сцену, чтобы самому объявлять и этим позабавить гостей.  — С вашего позволения, уважаемые дамы и господа, я начинаю наш скромный концерт. И первым номером разрешите представить вашему вниманию моего племянника Анатоля с его арией из Зимнего цикла. Аккомпанировать будет его мусье-учитель, — граф сел в приготовленное ему кресло, а на сцену поднялся пунцовый от волнения Анатоль. Концертмейстер стукнул крышкой рояля, галантно произнёс «pardon» вполголоса. Он дождался, когда Анатоль кивнет ему, и вступил. Аликс сдержанно вздохнул и незаметно оглянулся. Мама́ шептались с графиней Стриженовой. Марта складывала из пальцев лягушку, чем очень забавляла молодых людей. Как выдержать два часа такой безумной скуки? Анатоль пел неплохо. У него был хороший поставленный голос, однако ему все же немного не хватало диапазона; нижние ноты звучали тускловато. Кончики его ушей непрерывно горели, но пел он как будто забывшись; словом, и сам получал удовольствие. Ария окончилась, зрители разразились искренними аплодисментами, а Анатоль улыбался и переводил дыхание.  — Ну же, Анатоль, не стесняйся. Поклонись, видишь, зрители к тебе благосклонны, — граф снова поднялся на сцену. Он был доволен произведенным эффектом и теперь был расположен шутить. — Если ты восстановил дыхание и наш дорогой аккомпаниатор снова готов — следующая ария в исполнении Анатоля! «Летний сад», господа, — граф снова покинул сцену. Он был довольно грузным человеком и такие пробежки вовсе не давались ему легко. Анатоль снова запел. Он старался держать на лице выражение сосредоточенности, подражая театральным певцам, но его возбужденное настроение не оставляло от серьёзности ни следа. От восторга он прикрыл глаза и слышал только себя, свой голос. Аликсу показалось, что позади что-то вдруг начало происходить; был слышен шорох платьев, как если бы все разом обернулись. Он тоже оглянулся. В дверях, придерживаемых лакеями, появилась фигура человека в строгом фраке. Он бегло осмотрел зал, словно презрительно (насколько можно было судить в приглушённом свете), и направился к первому ряду. Он опирался на металлическую трость, украшенную кольцами и подвесками; ковровая дорожка в проходе заглушала удары, но трость всё равно звенела довольно громко. Он не снял уличных перчаток и цилиндра, от которого казался выше, чем в действительности был.  — Кто это? Кто там вошёл? — Аликс обернулся и увидел, что мама́ близоруко щурится.  — Это князь. Князь Хворостов, — ответила ей Анастасия Андреевна, поднося к глазам пенсне. Князь прошел к первому ряду, к нему навстречу поднялся граф, приветствуя его. Тут только Аликс заметил ещё кое-кого. За князем все время держался молодой человек, поэтому Аликс его вначале не разглядел. Он был не так высок, как князь, на нём был вычурный бархатный камзол тёмно-лилового цвета и с серебряными подвесками. С пояса его свисало несколько бубенцов, которые он судорожно сжимал в руке и болезненно морщился, когда они всё же звякали. Номер не прерывали всё это время, зрители сидели, затаив дыхание, но следили вовсе не за сценой, а за вновь появившимися гостями. Граф о чём-то пошептался с князем, а затем они сели рядом в соседних креслах, откуда прежде попросили двух молодых офицеров. Юноша встал позади кресла князя. В эту минуту Анатоль окончил арию и наконец открыл глаза. В них мгновенно отразились непонимание и растерянность, ибо всё внимание теперь было обращено не на него, а на высокого гостя. Он был явно раздосадован, и его уши принялись пылать ясным заревом. Однако князь, не давая повода кому-либо быть недовольным своим поведением, тотчас благосклонно принялся аплодировать. После граф препоручил объявление номеров лакею — видимо, всё-таки это было тяжело для него, — и развлекал Хворостова своим обществом.  — Он такой странный… — прошептала Марта. Аликс обернулся и увидел её пристальный взгляд, проследил его.  — Ты про князя?  — Да нет же! Про него… ну, вот про него! — она очень выразительно кивнула. Потом заметила скептический взгляд брата и поджала губы:  — Перестань так на меня смотреть.  — Не слишком ли ты много внимания уделяешь молодым людям, сестра моя? Марта построила гримасу:  — Этот не считается, он же не благородный. Аликс выгнул бровь. — Разве твоё поведение менее непристойно от этого? Марта недовольно надула губы и отвернулась. Программу продолжали собственные театралы графа. Они разыгрывали сценки из оперетт и подражали балетным па. Последнее им удавалось заметно хуже, что, впрочем, не портило общего впечатления. Казалось, внимание зрителей вновь обратилось к помосткам. Аликс выждал некоторое время и опять оглянулся. Хворостов глядел в упор на сцену, расположившись довольно непринужденно и даже вальяжно. Он весьма заинтересованно следил за всем происходящим, слегка склонив голову набок. Одной рукой князь подпирал подбородок, пальцами другой лениво поигрывал по подлокотнику. Рядом он прислонил свою трость; Аликс разглядел её набалдашник в виде головы шута в колпаке с торчащими во все стороны концами. В приглушённом свете был виден профиль князя — с торчащей бородкой и крупным изогнутым носом. Почему-то пришла на ум сказка из детства про Короля-Дроздоборода. Аликс поднял глаза и вдруг столкнулся взглядом с юношей в бархатном камзоле. Он тут же резко потупился, низко наклонил голову и стал усердно терзать в руках бубенцы. Они снова едва слышно звякнули, юноша яростно сжал их в кулаке и зажмурился. Об этом Аликс скорее догадался, чем сам увидел, потому что его лицо скрыли пряди черных волос. Аликс попытался вернуться мыслями к происходящему на помостках, вникнуть, и даже слегка потряс головой, стараясь избавиться от лишних мыслей, но в этот момент что-то глухо стукнуло об пол. Все снова стали поворачивать головы в сторону князя, привставать со своих мест, чтобы понять, что произошло. Упала трость князя. Он, вероятно, неловко переместился в кресле, и она соскользнула с гладкого подлокотника, выбранного для неё в качестве опоры. Юноша поспешно наклонился и поднял трость, но князь, чем-то недовольный, оттолкнул его руку, и тот так и остался стоять, держа её перед собой. Графские театралы наконец выбежали на сцену все разом и исполнили хором какую-то детскую аглицкую песенку, этим завершая весь домашний концерт. Распахнулись двери и лакеи поспешили зажечь газовые рожки на стенах, зала тотчас озарилась ярким светом. Все поднялись со своих мест и принялись аплодировать. Несколько раз даже послышалось «браво!». Князь был сдержан, только вежливо несколько раз хлопнул в ладоши. Граф Стриженов, весь посвежевший от удовольствия, пригласил всех вернуться в зал, откуда гостей вскоре препроводили к накрытому в столовой обеду. Мама́ наотрез отказалась оставлять Анастасию Андреевну; на правах хозяйки графиня позволила себе нарушить этикет и, прежде чем все начали рассаживаться, переложила несколько карточек с именами так, чтобы оказаться рядом с Натальей Павловной. Аликс вёл под руку Марту. Им полагалось сесть рядом. К вящему его удовольствию, тех самых франтоватых офицеров поместили на другом конце стола, и они уже нашли себе новых знакомых в лице дочери городского прокурора и его племянницы. Марта сидела притихшая, на её щеках поверх румянца медленно проступали белые пятна. Аликс заметил это и попытался отвлечь её внимание:  — Чего-нибудь тебе налить, dear?  — Шампанского.  — Его ещё не подавали.  — А что подавали?  — Глинтвейн, вишневый сок и облепиховый джем.  — Тогда водки.  — От водки у тебя усы гусарские вырастут, dear.  — Ну и пусть. Тогда хоть смогу на дуэль вызвать кого пожелаю.  — Не сможешь. Тебе ещё годков не достаточно. Никто не станет драться с ребёнком. Съешь пирожное?  — Ах, оставь, Аликс! Тошнит от твоих сюсюканий. Весело тебе издеваться над младшей сестрой, а в то же время самому тебе уже всё позволено — и водку пить, и на дуэли драться.  — Позволь-позволь! — Аликс порадовался, что довольно легко удалось увлечь сестру. — Хоть я и довольно старше тебя, я не был ещё ни разу на дуэли.  — Это потому, что ты тихоня. Нет в тебе азарта. Ты похоронил свою молодость в Императорской библиотеке, а страсть высушил между досками вместе с гербариями и жуками.  — Знаешь, и хорошо, что тебе не позволяется драться на дуэли. Иначе mommy лишилась бы дочери, не успев ее вырастить. Марта фыркнула, но уже не так печально, и знаком попросила лакея налить ей глинтвейна. И тут Аликса словно громом поразило.  — Stuart! То, что и любезной даме, поторопись, — голос принадлежал князю Хворостову. Аликс понимал, что неприлично будет открыто выказать удивление, потому, немного выждав, он сделал вид, что осматривает гостей в поисках кого-то, и взглянул на Хворостова. Он сидел напротив соседа Аликса по левую руку, рядом с ним снова оказался Стриженов. Он тихо говорил князю:  — …моя милая супруга! Вот ведь, всё ей проказы да шутки. Видите, князь, и карточки перемешала. Как же так, не по статусу места, как же можно…  — Полноте, граф. Что место? Мне, право, это так забавно. Вроде лицедейства. Так странно и весело сидеть среди детей… — и в это мгновение он бросил цепкий взгляд на Марту. Лицо и руки Аликса покрылись мурашками. У Хворостова был поставленный голос, и выговаривал он звуки так, будто печатал страницы к старинной повести. К такой, где первая буква на странице всегда вычурно разрисована.  — Что же, милые сударыни и любезные судари?! Я поднимаю этот тост за прекрасных дам! — провозгласил, вставая, Стриженов.  — Ура-ура! Ура-а-а! — поддержали его мужчины, тоже поднимаясь и чокаясь бокалами. Начался обед. Появились два скрипача и флейтист, потекла неспешная мелодия, слегка заглушавшая разговоры присутствующих. Аликс огляделся и не увидел юношу в бархатном камзоле. Он не сидел за столом и не стоял за спинкой кресла. Что ж, это странно.  — Неужели ты всё высматриваешь того юношу? — с ехидной улыбочкой спросила Марта.  — Да, — серьёзно ответил Аликс. У Марты тотчас пропала улыбка. — Мне кажется странным… всё. Всё это.  — Почему? Странно, что у князя есть крепостной? — Аликс порадовался, что, хоть они и сидят в невероятной близости от предмета своего обсуждения, тот их вряд ли может слышать по причине превосходной музыки за их спинами.  — Нет. Не сам этот факт. Ты же понимаешь, о чём я, зачем играешь со словами?  — Если тебе странно, что его крепостной одет так, как князю нравится или что он стоит рядом с ним, как и положено слуге, то чем я могу помочь тут тебе? — Марту откровенно забавляло, как Аликс умудрился выискать что-то для себя непонятное в таких очевидных вещах.  — Вот в том-то и дело, что он не похож ни на крепостного, ни на слугу, — задумчиво протянул он. — Ни лицом, ни поведением.  — Oh my God, Аликс, какой же ты мистификатор! — она засмеялась, но потом увидела не меняющуюся серьезность на его лице и продолжила. — Ну, есть разные слухи, что Хворостов совершенно повёрнут на театре, что он самый настоящий theatre maniac. Он окружает себя слугами, которые играют в его домашнем театре. Его дом сам по себе похож на театр; приглушённый свет, портьеры, потайные двери и двери ненастоящие. Механический оркестр. Куклы в костюмах сидят на диванах и стоят у окон. Попугай, говорящий человеческим голосом.  — Кто тебе всё это рассказал? — удивлённо спросил Аликс. Марта оценивающе взглянула на него, оценивая, насмехается он над ней или нет, и всё-таки ответила: — Благородные дамы поделились.  — Благородные дамы… — пробормотал Аликс. — И что ты думаешь, можно ли всему этому верить?  — Конечно нет! — удивлённо воскликнула Марта и тут же приложила руку к губам. Потом снова шепотом продолжила: — Я не верю, что существуют maniacs, которые так легко могут притворяться нормальными. Его точно что-нибудь да выдало бы. Какая-нибудь мелочь. Он ведь обязательно на чем-нибудь помешан и не может себя контролировать.  — О-о, ошибаешься, сестра. Эти люди наоборот настолько помешаны, что контроль — это их вторая сущность. Их второе эго. Контролировать, обладать, следить за всем, ничего не упускать из вида. Мания контроля.  — Иногда ты меня пугаешь, Аликс, — сказала, помолчав с минуту, Марта. — Ты специально хотел испортить мне вечер?  — Вовсе нет, прости, если сказал лишнего… Я, наверное, действительно сказал лишнего. Давай забудем этот разговор и продолжим как ни в чём не бывало. Когда бутылки в руках лакеев сменились на третьи по счёту, Аликс пробормотал «sorry, sorry» и вышел из столовой. Он сам не знал, почему ему так захотелось сбежать. Он вышел в холл, и тут боковым зрением уловил какое-то резкое движение. Послышался короткий «звяк». Аликс оглянулся и увидел того самого юношу в бархатном камзоле, стоящего у дивана. Он смотрел в пол, но, видимо, вскочил, едва заслышав шаги. Аликс спустился по парадному и выскочил на улицу. Его приятно обдало морозным воздухом и хлопьями снега. Он с наслаждением выдохнул, выпуская струю пара; ноздри слипались. Постоял, обдумал кое-что. На улице хорошо, но долго не простоишь — мороз пробирается в лёгкие. Пробегая обратно, увидел, что юноша всё ещё стоит в абсолютно том же положении. — …И всё же, любезный князь, признайте, что лучшего домашнего театра вы не отыщете во всём городе! — весело воскликнул городской прокурор, чокаясь рюмками со своими собеседниками. Уже давно были поданы крепкие горячительные напитки, и всё общество переместились в гостиную, за удобные круглые столики. Разговоры принимали всё более неофициальный тон, порой перетекая в жаркие споры. — Театр господина Стриженова сделан совершенно по первому разряду! — отрапортовал генерал Куницын и, крякнув, вытер усы. — Я не отрицаю, господа, — медленно и негромко заговорил наконец Хворостов. От голоса князя все сидящие за одним с ним столиком сразу притихли и даже слегка наклонились вперёд, чтобы не упустить ни слова из того, что он скажет. — Актёры во многом хороши, присутствует грамотная постановка. Оркестр неплохо обучен, не делает, как правило, оплошностей. Костюмы и декорации, опять же, освещение — всё это хорошо, господа. Но всё же это не лучший театр. Среди слушающих пробежал шелест полнейшего недоумения.  — Как же, князь? — снова вступил Куницын. — Чем же вам не нравится этот театр?  — Я повторяю, господа, — ровно продолжил Хворостов, — я не сказал, что он мне не нравится. Этот театр хорош. Однако той жизни, какая должна его наполнять, в нём нет. Души нет. Нет искренности актёров, нет бесплотного страха и любви. А они должны быть. Чувства и то, что они пробуждают в нас — вот столпы настоящего театра. Театр совершенный с технической точки зрения — не театр, а механическая выставка. Слушатели замерли. Они ощущали весомость речи Хворостова, но что отвечать — не знали. Первым нашелся городской прокурор:  — И что же, князь, вы знаете такой театр? — веселым от водки голосом спросил он.  — Да, знаю, — так же ровно ответил князь. — К примеру, мой. Собственный мой театр.  — И неужели у вас все актеры прямо-таки с душой? И театр со страхом и любовью?  — Да. Да, господа.  — Как же вы можете это доказать? — генерал Куницын азартно ухватился за ус и принялся его крутить.  — Как я могу это доказать? — Хворостов откинул голову на изголовье софы и резко рассмеялся, так что все вздрогнули. — Что ж, господа, приглашаю вас хоть сейчас посетить мою усадьбу и своими глазами увидеть мой собственный домашний театр.  — Вы не шутите, князь? — лукаво усмехнулся Куницын.  — Нет, любезный генерал, не имею чести.  — А ведь я поехал бы, пожалуй, князь! — Куницын лихо щипал усы.  — Поедемте, генерал. Мой экипаж у парадного, в любой момент можем отправиться.  — Что же вы, одного только генерала приглашаете, или разом всех? — спросил городской прокурор.  — Всех приглашаю. И графа — слышите ли, граф? — и вас приглашаю.  — Что за чудесное предложение, господа, не так ли? — всплеснул руками Стриженов. Он вдруг будто вспомнил о том, что он здесь хозяин и может руководить интересом публики. — Мне кажется, что графиня не против прогуляться и осмотреть ваш театр. Вы же не против, сударыня? — Ах, это было бы чудесное предприятие! — подтвердила Стриженова, только что подошедшая к ним под руку с Натальей Павловной. — Милая, вы поедете? — обратилась она к подруге. — О, как мне хотелось бы поехать, моя дорогая девочка могла бы порадоваться ещё одному представлению. Я только боюсь, Аликс не захочет. Он едва согласился оставить дела на два часа, для того чтобы нанести вам визит. — О, Аликс! — графиня тут же повернулась к Аликсу. — Неужели вы позволите mamà и вашей милой сестре отправиться одним? Это было бы так невежливо! — Полностью согласен с вами, сударыня. Я бы так не поступил, ведь мне и самому интересно взглянуть, почему князь так его нахваливает, — Аликс поднялся со своего места. — Я готов ехать со всеми.