Селестарион

Всё общество, возбуждённое новой идеей, с шумом направилось в переднюю. Лакеи было посланы за кучерами, дворецкий и две горничные помогали гостям влезть в шубы и меховые манто. Сани и экипажи ожидали у самой парадной, однако мороз всё же успевал укусить нежные носики и щёки господ. Вереница карет, возглавляемая экипажем князя, двинулась по улице. Усадьба Хворостова располагалась на другом конце города, и из-за своих размеров занимала положение слегка отдалённое, отчего создавалось ощущение, что стоит она на отшибе. Словом, когда гости наконец добрались, их руки и ноги порядком одеревенели от холода. Большинство экипажей вместил каретный сарай, довольно обширный и тёплый, так что не пришлось бежать через двор, стуча зубами от холода. Внутри уже ожидали поданные чай, грог и коньяк. Гости потихоньку отогревались у высокого очага в гостиной, и вскоре снова стали слышны смех и негромкие разговоры. — Ну что же, господа, — князь появился из боковой двери в новом эффектном фраке из блестящего разноцветного шёлка. — Прошу всех за мной, в мою святая святых. Он сам распахнул двойную белёную довольно низкую дверь, и увиденное заставило Аликса медленно открыть рот. Это был алтарь, кулуар, воистину Святая Святых. Зала была едва освещена рампой высокой сцены; в её свете на стенах виднелись барельефы и крупные шандалеты без свечей. Между ними свисали тяжёлые парчовые портьеры с золотыми флагами. Такие же портьеры служили занавесом над помостками, сейчас раздвинутым. Пол сцены, натёртый до блеска, был выложен таким замысловатым паркетным рисунком, что от одного взгляда на него рябило в глазах. Над сценой был настоящий оркестровый балкон. Кресла из кашемира и бархата, расшитые золотыми узорами имели резные костяные спинки и подлокотники, и ни один не повторялся. — Усаживайтесь поудобнее, господа! Сейчас я представлю вашему вниманию первый номер. Это будет балетный номер, соло, в исполнении Марье Гали́. Марье, прошу! Марье выпорхнула на сцену и замерла в ожидании музыки. В миг, когда с балкона полилась нежная мелодия лебединой песни, балерина взмахнула руками и ожила. Она совершала немыслимые пируэты, делала страстные па, вращалась и замирала. Казалось, её мысли превратились в звон и застыли в воздухе, потому что их выместила музыка. Она была вся соткана из энергии, техники и искренности. Ни на долю секунды не приходило сомнение в том, что она танцует то, что чувствует сейчас, в это мгновение. Зал взбушевался. Мужчины рукоплескали стоя, дамы незаметно смахивали слезы, застилавшие глаза. Аликс сидел, подперев голову рукой — он был сражён. — Следующий номер — мой самый лучший из возможных актёров. Мой Селестарион. На сцену вышел юноша, Аликс поднял глаза — это снова был он. — Селестарион, прошу тебя, «Слёзную мольбу». Господа, поаплодируйте! Поддержите его. Публика жарко зааплодировала. В тишине вступила скрипка. Она была похожа на голос ребенка, оказавшегося в пустом доме и ищущего кого-нибудь. Селестарион стоял, глядя невидящими глазами в зал. Рампа ослепляла его. Он был в гриме и одет в другой камзол. «Когда только он мог успеть переодеться и подготовить образ?» — подумал Аликс. Селестарион посмотрел вверх, на золоченую игрушечную луну, парящую над сценой, и запел. Он начал в необычном регистре, сильно выше чем полагалось. Наверное от того, что у него не было достаточно времени для распевки, он начал как-то чересчур аккуратно. Но потом голос его стал нарастать, он почувствовать уверенность, и стал петь отчаяннее, пронзительнее. Это было сумасбродство — партия шла только вверх, он не мог петь выше, однако он пел. Под слоем румян не было видно — он был бледен как смерть, это выдавала незагримированная шея. Нос острый и напряжённый, крылья двигались, справляясь с потоками воздуха. На темный бархат осыпалась белая блестящая пудра — всё-таки он слишком спешил, поэтому наложил её небрежно. В момент апофеотического крещендо он вскинул руки, как бы помогая себе выдержать ноту, и наконец резко её снял. Мелькнули его кисти в перчатках. Зал был оглушен. Никто не решался шевельнуться или вздохнуть первые несколько минут, чтобы не нарушить ту гармонию, которую запомнил воздух. Она парила, звенела, она наполняла лёгкие и головы слушавших. И наконец не выдержал граф. Он вскочил и зааплодировал, неистово, скоро, к нему постепенно присоединились все остальные. Буря, грохот, торнадо. Без слов. Только сублимированное восхищение, наполовину выраженное рукоплесканиями. Селестарион опустил взгляд в зал, на первый ряд, слепо глядя туда, где сидел Хворостов. Глаза его были полны слёз. — Вот что я называю театром, господа! — сказал, поднимаясь со своего места, князь. — Ты можешь идти, мальчик. — он небрежно указал Селестариону на кулисы. Тот повернулся и порывисто убежал за кулисы. Князь угощал гостей коньяком. Многие дамы разъехались по причине позднего времени, но осталось много мужчин. Городской прокурор, протрезвевший после серенады, старательно потреблял стопку за стопкой. Куницын крутил усы и курил длинную глиняную трубку. Текла неспешная беседа о странных нравах молодёжи, об аннигиляции искусства в современном мире как такового, о общем чудовищном падении нравов. Стриженов был абсолютно искренне, до глубины души восхищён увиденным и буквально боготворил в князе театрала. Аликс сидел, задумавшись. Он всё не мог избавиться от мысли, что что-то не так. Что-то не так с этим Селестарионом. Он пытался разобраться в своих догадках, но никак не мог. Поэтому он сидел у самой клетки с попугаем и наблюдал, как тот чистится, по временам кидаясь непристойными ругательствами. Внезапно попугай поднял голову, распушился и заорал неразборчиво и хрипло. Дверь с грохотом распахнулась и в гостиную влетел Селестарион. Страшно растрёпанный, мятый, с осыпавшейся пудрой и румянами, с размазанной вокруг глаз тушью и мокрыми дорожками слёз на щеках. Он споткнулся, упал на колени и тут же хотел подняться и подбежать к Хворостову, но поскользнулся, не успев вскочить, и снова упал носом в пол. Мужчины, смотревшие на это, не очень поняли, как следует реагировать на это явление, и потому дружно разразились хохотом. Селестарион откинул назад смоляные кудри и снова неловко вскочил. Он ссутулил плечи, и будь у него крылья, он сейчас был бы готов взлететь. Он прерывисто дышал, как в припадке истерики. Исподлобья он хищно впился глазами в Хворостова. Тот и не думал смеяться. Он направил свою трость набалдашником вниз перед его носом, как бы показывая слуге его место. Но Селестарион, кажется, только больше разъярился и, размахнувшись, кинулся на князя, целясь ему кулаком в лицо. Замах был солидный, подкрепленный несколькими шагами разбега, но князь, не трудясь, перехватил его одной рукой за кисть, а второй (он отбросил трость) отвесил наотмашь звонкую пощечину. Кудрявая голова мотнулась в сторону. Потом он заломил руку за спину Селестариону и практически заставил его встать на колени. Тут через ту же дверь подоспели несколько крепких лакеев без ливрей и схватили юношу. Он закричал, стал кусаться, пытаясь вырваться. Он кричал что-то, но нельзя было разобрать ни слова из того, что он говорил. Лакеи практически выволокли его из залы. — Не пугайтесь, прошу вас, — Хворостов заговорил со своими гостями таким обыденным тоном, что можно было только удивиться его самообладанию. — Спешу предупредить ваши вопросы — такое порой случается с актерами; они слишком тонкие люди, чересчур эмоциональные. Живут в своём мире, и иногда теряют связь с внешним миром. Словом, такое случается, это не страшно. — он несколько брезгливо вытер руку носовым платком. — Но князь! Как же вы можете говорить, что не страшно?! На вас только что напал слуга! Не приведи Господь, будь у него что-то опасное в руках — бритва, нож или даже подсвечник! — вас бы уже не было в живых!!! — Генерал, мне казалось вам, как человеку военному, это будет понятно. Меня невозможно застать врасплох. Я готов всегда. И сегодняшний момент не исключение. А теперь давайте оставим эту неприятную тему. Да, с этим слугой иногда случаются приступы безумства, но это лишь побочный эффект его высокого дара. Карты, господа? Аликс дальше не слышал, он проскользнул в не прикрытую до конца дверь. За ней был коридор, затем ещё один поменьше. Он освещался масляными лампами и отделан был довольно просто, в отличие от вычурных тисненых обоев гостиной. Аликс понял, что здесь начался флигель для прислуги. Он ориентировался поначалу на шум впереди, потом положился на интуицию. Последняя привела Аликса к ещё одной приоткрытой двери, и он осторожно заглянул внутрь. Посередине комнаты, отделанной почти как гостиная князя, стояла помпезная кровать с балдахином из кроваво-красного бархата. Она была идеально застлана, на покрывале не было ни единой складочки. У стены стоял туалетный столик с высоким трельяжем. Его освещали дорогие электрические лампы, ввинченные по контуру зеркала. Если бы Аликс не видел их раньше на выставке, он даже не понял бы сейчас, что перед ним такое. Под потолком висел довольно массивный латунный каркас люстры, но в нем не было ни свечей, ни масляных ламп, ни газовых рожков. Она покрылась пылью. Всё несколько в сумраке, только зеркало светилось единственным пятном в комнате. Лицом к нему, спиной к двери, сидел юноша. Он уронил голову на руки и его поза была такой неестественной, что Аликс даже подумал, не стоит ли поспешить ему на помощь. Он толкнул дверь и сделал шаг внутрь. Однако от небольшого шума, произведенного им, юноша резко вскочил, уронил тяжёлое деревянное кресло, чуть сам не упал через него, и замер, выставив вперёд нож для конвертов. Он тяжело дышал, в его позе читалось «я буду защищаться, я не сдамся живым!». Глаза бешено вытаращились в темноту, он не видел того, что было в полутьме, глаза не могли привыкнуть так быстро. — Не стоит делать глупостей, молодой человек. Я не собирался причинить вам вреда, — обратился к нему Аликс. — Если вы против моего общества — я тотчас удалюсь, но дайте мне только убедить вас, что я не имел злых намерений в вашем отношении. — Кто вы? — юноша загнанно щурился, не решаясь опустить нож. — Вы один из его мерзких друзей? Да, я видел вас, вы сидели там, вместе со всеми! — Если бы вы соизволили объяснить, о ком вы толкуете, сударь, думаю, разговор пошёл бы лучше. — Что вам нужно от меня?! Что вам теперь от меня нужно?! — он непроизвольно сделал шаг назад и врезался в стол. С него скатились и стукнулись об пол несколько кистей. — Вам больше нечего у меня отнять! Но и предложить больше нечего. А мне терять больше нечего. Я больше ничего не боюсь, ясно?! Никого не боюсь и ничего! Он быстрым движением задрал рукав и полоснул вдоль запястья ножом. Аликс дернулся вперёд, где-то подсознательно недоумевая, почему нож оказался таким острым. Из руки тут же стала выбиваться пульсирующая струйка; кровь закапала на пол. Актёр стоял и смотрел на неё, из глаз его лились слёзы. Аликс схватил его за запястье чуть выше разреза и изо всей силы постарался пережать вену, другой рукой вырвал нож и откинул его подальше. Юноша больше вообще не сопротивлялся. Он рыдал, бессильно оседая. Аликс подхватил его, прижал к себе и помог сесть в кресло. Потом выхватил носовой платок и наскоро перетянул запястье. Платок тут же промок насквозь. Аликс оглянулся в поисках жгута. На Селестарионе был пояс из шнура; он его развязал и затянул на предплечье. Кровь стала течь поменьше, но платок был уже абсолютно мокрый. Первое что пришло в голову — сработали инстинкты военного — он откинул покрывало и вытащил простыни. Шелковые. И наволочка. Этим не перевяжешь. Подбежал к гардеробу, распахнул дверцу и — слава Богу! — вытащил льняную сорочку и разорвал её на лоскуты. Пока он занимался перевязкой, актёр разглядывал его, но будто через мутное стекло. — Я не видел тебя раньше. — севшим голосом проговорил он. — Я действительно впервые у князя. Мы могли видеться только немногим раньше у графа Стриженова. — Верно. — Понимаешь, это немного странный способ завести знакомство — перерезать себе вены на глазах у чужого человека, — Аликс сидел перед креслом на корточках и оттирал руки от крови лоскутком ткани. — Я не собирался заводить знакомства. Я хотел умереть. — Хотел? А что же теперь, не хочешь? — Теперь снова страшно. Аликс поднялся и достал фляжку из внутреннего кармана мундира. Небольшую — меньше ладони — но она даже не булькала, так как была полна до отказа. — Не хочу смущать тебя, однако тебе стоит выпить это. Рядом с графином обнаружился стакан. Аликс налил из фляги примерно на глоток, подумал, немного разбавил водой и подал. — Что это? — Успокоительное. Пей. Селестарион выпил, как дети пьют лекарство: быстро, жмурясь. Сглотнув, сильно закашлялся, хватая воздух. «Какой ребенок» — подумал Аликс. Селестарион сидел, глядя на свои трясущиеся руки и прыгающий в них стакан. Теперь они были без перчаток. Тонкие красные пальцы. Аликс хотел забрать стакан и друг заметил на правом запястье, где рукав достаточно задрался, синяки. — Князь бьёт своих актеров? Селестарион понял, куда он смотрит, и отдернул руку. — Нет. — Что же тогда, актеры сами себе синяки ставят? Молчание. Аликса всё больше и больше разъедало ощущение чего-то ужасного. Чтобы сделать паузу, он отошёл к двери и прикрыл её поплотнее. Лучше всё же, чтобы никто не подслушивал их разговор. Надо было и раньше об этом подумать, только вот он был занят остановкой крови. Снова повернулся лицом к Селестариону; его лицо было напряжёнными и испуганным. — Что? — Чего вы от меня хотите? Зачем вы пришли? — Хочу чтобы ты ответил мне, у меня есть вопросы. — А если я не стану отвечать? — Я уйду. — Уходите. — Я же ещё даже не начал. — А я сразу отказываюсь отвечать. Подите прочь. Аликс постоял, взялся за ручку, но снова повернулся и спросил: — А кто та девушка? Она танцевала вначале. Актёр, верно, не ожидал такого вопроса, поэтому машинально ответил: — Марье Гали́, вы разве не слыхали? — Марье-Марье… Кажется, что-то знакомое, но никак не припомню, где я мог её встречать. Может, вы могли бы мне подсказать, какие салоны она посещает? — Pie-saloon, и ещё иногда lampe. — Премного вам благодарен, сударь. Думаю, вам нужно умыться, а потому удаляюсь, чтобы вам не мешать. Спокойной ночи. Аликс вышел, а Селестарион замер, глядя на себя в зеркало. Потом медленно стал смывать остатки расплывшегося грима остывшей водой.