Наблюдатель

Ни времени ни пространства Лишь скорбная воля Да терпеливая вера звериная Егор Летов Ненужный кто-то за окном Стоял и требовал любви. Я все оставил на потом, Я говорил себе: Не за что биться, Нечем делиться, Все об одном. Стоит ли злиться?.. АукцЫон — Птица Вновь осознавать свое тело после произошедшего было странно. Будто новое рождение, принесшее с собой неуверенность и неловкость, скованность движений, оно повлияло на все, начиная от мелкой моторики и заканчивая походкой. Над этим не были властны ни имплаты, ни процессор — они вообще будто бы потеряли свою силу, притихли, оставив киборга наедине с собственными руками и ногами, слабыми, словно только что очищенными от липкого розового субстрата, в котором он провел положенные с «зачатия» три месяца. Денису казалось, будто кто-то активировал систему самоуничтожения, только та вместо быстрой, трехминутной смерти, несла дефекты, разрушительные для всего, что существовало в его теле. Вся электронная начинка будто бы искрила, сигналы терялись где-то в мышцах и сосудах, путались в белесом лесе сухожилий. Он перестал понимать и осознавать себя как раньше — как цельный организм, и распался на отдельные составляющие, сбоящие при каждом удобном случае. Ему казалось, что изменений невозможно не заметить, но на самом деле, они были явными лишь для него самого, изнутри воспринимавшего все до крайности болезненно. Другие же — вся команда, — не видели того, что он стал по-другому двигаться — медленнее, словно плывя в высокоплотной атмосфере, — дольше думать, замирать, иногда подолгу глядя в одну точку. Казалось, что он живет в каком-то затянувшемся, никак не кончающемся сне, а реальность, покинув его, сосредоточилась в том виртуальном пространстве, которое снилось ему почти каждую ночь. Никогда раньше Дэн не видел снов. Точнее, видел, но все они были отражением событий, случившихся днем — простым перечислением бездушного процессора, обрабатывающего информацию. В «DEX-компани» им говорили, что сны отвлекают, расходуют силы, которые с большей пользой можно потратить на восстановление боевых ресурсов. Теперь Дэн понял: так и есть. Он вставал позже обычного, разбитым и уставшим, с гудящей головой и болью в мышцах, а время, которое он проводил в кровати (теперь — только в кровати, не на диванчике, стоявшем слишком близко к пульту управления) все увеличивалось и увеличивалось. Для человека — на ничтожно малый срок — десять, пятнадцать минут, для киборга же — на вечность. С трудом разлепляя глаза по утрам, он лежал, глядя в потолок, пытаясь сосредоточиться и придти в себя. Ночные видения не отпускали, и перед его взглядом подолгу кружились клочки непроницаемой тьмы, добрые серо-голубые глаза, скрывающие совсем не доброе, и разрозненные участки кожи, будто вырезанные из огромной фотографии. Он не хотел видеть того, что видел, не желал вновь возвращаться в тот момент, который, как он думал, навсегда останется в прошлом, но был не в силах что-либо изменить. Единственное, что он мог сделать — блокировать запросы искина, упорствующего на выделенном канале связи, но молчащего при посторонних, и как можно реже попадаться на глаза Станиславу Федотовичу, вид которого, как и раньше, вызывал стыдное, но теперь, к тому же, напоминал о произошедшем. В тех чувствах, что Денис испытывал к капитану, ничего не изменилось, напротив, они стали острее и тяжелее, будто напитанные отчаянием и обидой. Откуда взялись столь иррациональные эмоции, Денис не понимал, но действительно ощущал, что обижен на капитана — на то, что тот ничего не замечал, ни раньше, ни сейчас, будто внимание Станислава могло бы уберечь его, Дэна, от ошибки. Но самым горьким было то, что секс с искином не стал исполнением желаний, наоборот, он так явно высветил несоответствие копии и оригинала, что хотелось кричать, стучать кулаками по стенам и выть от отчаяния. Денис чувствовал, по-дурацки чувствовал, сам это понимая, себя предателем, который дал слабину, польстился на гадкое, тогда как должен был блюсти «верность»… телом и душой блюсти мифическую «верность» непонятно кому — не то себе, не то команде, не то капитану, даже не знающему о том, что ему что-то должны. И во всем этом, бушующем, нелогичном и душном, Дэн терялся, тонул, не понимая, что происходит, не приемля изменений. Он уже пережил один серьезный переворот собственного «я», когда осознал, что он личность и имеет права равные человеческим, но этот, неожиданный, ему совершенно не нравился. Он не понимал, что происходит, не имел понятия, как все исправить, но рассказать о сокровенном друзьям не решался. Однажды он чуть не заговорил об этом с Тэдом, но все, что тот понял из сбивчивой, отрывистой речи: ему, Дэну, кто-то нравится. — Ну так скажи ей, — Тэд лениво вытянулся на диванчике с банкой пива и прикрыл глаза, натруженные напряженными посадкой и взлетом. — Слова — лучший помощник. — Ты так считаешь? — побледневший до белизны и сам того не замечающий Дэн слепо сверлил взглядом вирт-окно, до боли стискивая подлокотник навигаторского кресла. — Ну да, — пилот внимательно изучал банку, поворачивая ее вокруг своей оси. — Главное, не сболтнуть лишнего, а все остальное — мелочи. Не сболтнуть… Дэн не понял, что имел в виду друг, но представил, как рассказывает Станиславу Федотовичу о том, что занимался сексом с искином в его обличии. Неожиданно ему стало очень смешно, но то, что вырвалось из его груди было больше похоже не на смех, а на всхлип, близкий к истерическому, однако настолько тихий, что Денис сам еле его расслышал. Пилот, вразвалку медитировавший на диванчике, тем более ничего не понял. Оно и к лучшему — так тогда показалось. Дэн не знал, почему, но не хотел, чтобы остальная команда догадалась о том, что происходит. Он стыдился себя и своих чувств, как какого-то дефекта, и как бы ни пытался убедить себя, что все в порядке, не мог отделаться от гадливого ощущения запретности и неправильности, несостоятельности собственных мыслей. В одну из ночей ему приснился сон, в котором не было темного и клубящегося, но была «Черная звезда», ненавистная до зубовного скрежета. Вновь оказавшись на ней, Денис даже не вздрогнул, ощутив, что все происходящее правильно и логично. Он будто бы забыл, что было что-то после, что существовали Казак, и Станислав, и Сакаи, и прочие, и думал только о том, как набрать побольше вишни в капитанском парнике, как не попасться и унести в ладонях все-все красные спелые ягоды. Они высыпались из его рук, лопались, заливая соком ладони, а он все срывал и срывал, ломая тонкие веточки, раздирая руки о бритвенно-острые листья и мешая свою кровь с бордовыми каплями. В самом конце, перед пробуждением, когда он уже был покрыт обличающим красным с ног до головы, дверь теплицы бесшумно отворилась, и на пороге возникла тень — большая, сильная, черная и недвижимая, нависающая всем четко очерченным абрисом. Она несла с собой оглушающую тишину, и Денис смотрел на нее, держа ладони ковшиком, не зная, что делать. Он не мог бежать, не мог драться, мог только сидеть на корточках, опустив глаза, и ждать, что последует дальше. Тень не двигалась, не подходила ближе, но тело киборга пронзала такая боль, что хотелось кричать, катаясь по полу, словно пытаясь сбить сжирающее плоть пламя. Денис проснулся в холодном поту, и долго смотрел на свои руки — бледные и чистые, не измазанные ничем, но от чего-то мелко дрожащие. Для киборга не было ничего хуже предательства оболочки, и все прочее блекло перед красными цифрами системы проверки, фиксирующей стабильность системы и работоспособность имплантов. Будто и не существовало отчаянно бьющегося сердца, холодных ладоней и тяжелой головы… Дэну казалось, что он разваливается на две части, одна из которых бредит, а вторая не может докричаться до первой. Но и все это можно было бы пережить, если бы длинные перелеты не заставляли всю команду подолгу находиться вместе в замкнутом пространстве. Это было испытанием воли и сил, испытанием крепости рассудка, которое Денис выигрывал с честью ровно до того момента, пока не оставался с капитаном наедине. И как назло, будто в каком-то дурном сне, Станислав Федотович, раньше редко покидавший пределы своей каюты или медотсека, сейчас все чаще оставался в пультогостиной и все дольше засиживался после полуночи. Дэн пытался убедить себя, что это — глупость, фантазии, но капитан словно бы следил за ним, намеренно задерживаясь там, где оставался Дэн. Он ничего не делал, ничего не говорил, просто занимался своими делами, но создавалось впечатление, что исподволь он наблюдает за рыжим, будто вновь подозревает его в чем-то. В чем — неясно, и от этого еще более тошно. Поначалу Денис тихо радовался, сам это отрицая, нечаянной близости, но, чем дальше, тем больше стал напрягаться, каменеть внутренне при каждом появлении капитана. Ему казалось, что свершается что-то тайное, необъяснимое, ему подают какие-то знаки, но он не может их понять. Это злило, раздражало, наваливалось черным и острым на грудь. Денису было холодно, холодно и душно, и, чтобы согреться, он часами просиживал в машинном отделении, рядом с тихо гудящим двигателем. Находиться в пультогостиной не было никаких сил, а Михалыч не гнал его, тенью двигаясь между механизмами и диагностическими вирт-панелями, развешанными там и тут. В какой-то момент это стало своего рода ритуалом: дождаться, пока остальные лягут спать и придти сюда, кутаясь в одеяло. В нестойкой тишине, наполненной тиканьем или звоном металла, было легче — она заполняла голову, не оставляя место для дурного, и позволяла расслабленно глядеть в одну точку, не думая ни о чем, не отвечая на заботливые, но оттого не менее назойливые вопросы. Сидя в прострации по многу часов, Дэн даже не сразу заметил, что находится в машинном не один. Кто-то еще из команды проскальзывал следом — не намеренно и не часто, но также подолгу сидел в одном из углов, думая о чем-то своем, глубоко личном. В первую секунду, отрицая показания датчиков, одновременно иррационально надеясь, злясь и чувствуя возбуждение, он решил было, что это Станислав Федотович, но миллисекунду спустя понял, что это не он. Это была Полина. Тоже кутающаяся в одеяло, с растрепанными волосами, какая-то особенно хрупкая и худенькая. Ее лицо было бледным, с горячими всплесками румянца на щеках, выдававшими крайнюю степень нервного напряжения. Денис понятия не имел, о чем или о ком она думала, а подойти и спросить не решался. Глядя на маленькую, обхватившую колени фигурку, мерно покачивающуюся в такт гудению и звону, он чувствовал себя лучше, сильнее, будто позвоночник ощерялся стальными пластинами, но ровно до того момента, как Полина, неожиданно тряхнув головой, не уходила к себе, покачиваясь, точно сомнамбула. Денису хотелось думать, что между ними существует какая-то незримая, невербальная связь, что, только лишь глядя на девушку, он поддерживает ее, но это было ложью. Глубоко внутри он знал, что сейчас неспособен поддержать даже самого себя, не то что уж кого-то другого, и моральные оправдания здесь ни к чему. Спасаясь от некстати взыгравшей совести, он перестал появляться и в машинном, вне зависимости от того, был там кто-нибудь или нет, и коротал время вначале у себя, а потом, после отбоя, в коридорчике, куда выходили двери всех кают. Это было плохое место, нервное — в любой момент кто-нибудь мог выйти и увидеть его, но… может быть, поэтому Денис его и выбрал? Ему хотелось, чтобы кто-нибудь увидел. Кто-нибудь, значит капитан, конечно. Под покровом ночи злость и раздражение проходили, и Денису чудилось, будто слева, там, где обычно стоял Станислав Федотович, опираясь на спинку навигаторского кресла, у него зияет дыра, рваные края которой колышутся от стремительного холодного ветра. Не раз и не два он представлял, как дверь капитанской каюты открывается и из нее выходит Станислав — от фантазии к фантазии разный: заспанный и растрепанный; одетый в капитанский мундир; с обнаженным торсом, в одних камуфляжных штанах… Он выходил, и каждый раз, уже почти дойдя до дверей в пультогостиную, вдруг замечал киборга, скорчившегося и забившегося в угол. Капитан не проходил мимо. С мужественно прямой спиной он садился рядом, начинал расспрашивать, долго и упорно, и, не получив ответа, не отворачивался, а, бросив дела (как правило — самые срочные и опасные), вел Дениса к себе, поил его чем-нибудь крепким или не очень, и разговаривал, а после… В каждой фантазии Дэн почему-то так ничего ему и не рассказывал, и кульминацией становилась не исповедь, облегчающая сердце, а неожиданный, будто сотканный из порывов душ секс, который завершался бурным оргазмом. Но даже ему Дэн не уделял столько внимания, сколько разговорам после, когда он и Станислав лежали рядом и, глядя в потолок, делились сокровенным. О чем мог рассказать ему капитан, Денис не представлял вовсе, заменяя его реплики длинными паузами, но сам говорил и говорил, и говорил, и тут же удивлялся, сколько в нем накопилось слов, которые никак не заканчиваются. То, что он не мог выдавить из себя до «физической близости», неостановимым потоком изливалось после, будто освобожденное от неких невидимых пут. Однако ночи проходили, а дверь так и не открывалась. Изредка из-за нее слышалось какое-то тихое шуршание, которое и мог-то расслышать лишь сам Дэн с его суперслухом, но потом все стихало. Постепенно цвета в фантазиях начали блекнуть, а лицо Станислава Федотовича — размываться. Дэн старался не смотреть на него днем, когда все предметы становились слишком близкими, когда выражение лица могло выдать (казалось, даже типовое, киборгское могло), и потому начал забывать знакомые (мстилось — врезанные в подкорку) черты. Удивительно — видя человека каждый день, думая о нем ежеминутно, забыть, как он выглядит… Глупо. Думая о вожделенном, Денис не притрагивался к себе, так же, как не делал этого раньше, не понимая прелестей и смысла физических удовольствий. Теперь же, после того, как капитан обнаружил его с мокрым пятном на штанах, вздрагивающего и бледного, он и вовсе не решался. Догадался ли Станислав Федотович? Они никогда не обсуждали этот случай. Краем глаза наблюдая за тем, как капитан наливает себе чай, Дэн думал о том, что знает. Знает и молчит намеренно, но если спросить — отопрется, залепечет невнятное и сбежит. Так всегда бывает с людьми — неясными и непредсказуемыми. Почти набираясь смелости, чтобы задать прямой вопрос, Дэн, открыв рот, не произносил ни звука. Он злился, постоянно злился — и сам не знал на кого, расплескивая волны холода в пространство. Что-то клокочущее, кипящее в нем, ворочалось, грозя вырваться наружу в самый неподходящий момент. Взрыв, зреющий сполохами пламени, пылающей изнутри головой, креп и прирастал новыми бурыми мыслями. Забившись в какую-то стенную нишу, Дэн сидел, гипнотизируя дверь капитанской каюты, которая в его воображении открылась уже тысячу раз, но в реальности даже не шелохнулась. Будто замурованная, она слилась со стеной и словно бы стала толще, включив в свое непробиваемое нутро и комнату, и Станислава Федотовича, и даже космос за стеклом иллюминатора. В отчаянии, не находя выхода, Дэн, вновь услышав шорох, метнулся к ней, приникнув ртом и пылающими щеками, бледными до синевы. Приоткрыв пересохшие губы, больше похожий на сумасшедшего, чем на влюбленного, он поднял тяжелую руку и, не касаясь двери, стал водить ладонью, будто гладя кого-то или считывая информацию. Ему хотелось дотронуться до твердого крепкого пластика, но под его пальцами как будто бы надулась воздушная подушка. Все окружающее пространство стало неожиданно плотным и ломким, отделяющим его от всего существующего. Чувствуя злость, скопившуюся на кончиках пальцев, Денис отдернул руку от двери и, вместо того, чтобы садануть по ней изо всех сил, сжал свой пах, в котором, помогая твердеть, собиралась не кровь даже — свинец. Член, иррационально горячий, напоминающий о живительном, чувствовался чужим под пальцами, будто пластиковая игрушка. Дэн стиснул зубы и скользнул под пояс брюк, неосознанно прикасаясь к себе так, как недавно прикасался искин — нет, Станислав Федотович. У него совсем не было опыта, но было желание, взросшее на напряжении последних дней — желание, не имеющее никакого отношения к сексу. Денис не мог понять даже, чувствует ли он возбуждение, просто яростно водил по стволу ладонью, намеренно не задевая головку. Все мутилось перед глазами, воздуха не хватало, и черные «мушки», насмехаясь, кружились в каком-то дьявольском танце, облепляя коридор от пола до потолка. Уши закладывало так, что Денис мог слышать только свое дыхание, и если бы кто-нибудь прошел мимо, он вряд ли бы заметил. Угол его зрения сузился, словно в мутной воде, и четко видна была лишь полоска света, льющегося из пультогостиной. Там, в этой полоске, творилось что-то странное, нежное, кто-то ласкал кого-то, но из-за яркого света не разглядеть было, кто и кого. Видны были только очертания тел, в одном из которых Денис с трудом признал свое, но определить, кто стал его партнером, не смог. Он просто смотрел и смотрел, откинув голову, водя одной ладонью по члену, а второй, непонятно когда оказавшейся между ног, оглаживая яички. Каждое прикосновение было похоже на легкую щекотку, зуд, отдающий горячим в ступнях и коленях, не приносящий облегчения. Стараясь усилить ощущения, получить хоть что-то, Дэн сморщился и, на секунду восстановив связь с процессором, в последнее время все чаще переключаемом в автономный режим, задал команду. На внутреннем экране кровавыми бабочками мелькнули цифры обратного отсчета — легкое напряжение в мышцах и… Его яички поджались, втянулись внутрь и, стиснутые близостью внутренних органов, пустили по телу призрачную волну удовольствия. Углубление, образовавшееся на их месте, было таким теплым, мягким… Дэн не удержался. Глубоко вдохнув, он просунул палец в складки кожи и замер, чувствуя щекотку чего-то запретного шей и подбородком — легкий холодок, разжигающий внутри глубоко скрытое. Просунуть палец далеко не удалось — вошла лишь фаланга, не более, — но и этого хватило с избытком. Дэн задрожал, слегка развел ноги и прикрыл глаза, представляя, что это не его палец мягко кружит внутри, легко толкаясь, оглаживая теплую и чуть скользкую от пота кожу. В его воображении, Станислав Федотович, опустившись на колени, придерживал его одной рукой, словно ребенка, под голову, а второй, проникал туда, в узкую ямочку, созданную только для его, Дэна, удовольствия. Он шептал что-то успокоительное, нежное, похожее на голубиное воркование, а потом нагнулся и — о! — заменил пальцы языком — влажным, скользящим, исследующим. Дэн тихо всхлипнул и выгнулся, чувствуя, как под коленями скапливается пот, тонкими струйками сбегающий по бедрам. Станислав Федотович, воображаемо находящийся рядом, умудрялся говорить, не отрываясь от ласк, будто двухголовый монстр: он шептал о том, что его, Дениса, никогда не оставят, не бросят, что они любят его, что он им дорог — всем им, но ему, капитану, в особенности. Они не причинят ему боли — звучало внутри головы, — не предадут, не выбросят, не отвергнут, примут любым, даже таким, дрожащим и встрепанным, трогающим себя и трогательным. Он может успокоиться — теперь, наконец-то, он нашел место, о котором мечтал, место, которое он может назвать своим домом… Полоска света, маячившая вдалеке, завибрировала, разрослась и заполнила собой все пространство, отделяя верх от низа, заливая желтым полумрак, наполняя тело теплом и жаром, поднимающимся от пальцев ног и выше, выше, взрывающаяся в паху небесно-голубым. Денис замер на секунду и, скорчившись, беззвучно кончил себе на живот, пачкая в семени пальцы и брюки. В одно мгновение, будто кто-то выключил громкое радио, стало так тихо, что зазвенело в ушах, и ему показалось, что он оглох, ослеп, потерял все чувства, стал маленьким и беззащитным, лишенным крови и внутренностей. Его кожа, как тонкая бумага, прилипла к костям, и сам себе он напомнил мумию, заключенную в саркофаге, заключенном в склепе, заключенном под толщей каменной пирамиды, из которой невозможно найти выхода. Неожиданно послышался звук открывающейся двери. — Денис, а ты чего здесь?.. Дэн приоткрыл один глаз и, под покровом защищавшего его одеяла, вытащил руки из штанов. — Ничего, Вениамин Игнатьевич. Не спится… — Ну что же ты так!.. — врач покачал головой и заспано потер глаза. — Вон, уже шесть утра, спать надо, завтра ответственный день, посадка… Может, принести тебе чего? Помочь до каюты дойти? — Нет, спасибо, — Денис сел и выпрямился, собираясь с силами, чтобы подняться на ноги. — Ну ладно, — Вениамин почесал сквозь майку мягкий живот и зевнул. — Пойду чайку выпью.