Наблюдатель

Верьте, верьте ему, словно мне, Даже больше, чем мне, ему верьте: Вы послушайте, как он играет на флейте! Филигон — Мы покинем город Гамельн

Передача данных (как, впрочем, и всегда, с самого первого раза) прошла успешно, и Дэн закрыл глаза. Он нечасто подключался к искину вот так, напрямую, выпадая из реальности, но диагностика системы занимала много времени, а непосредственное подключение позволяло, пусть и ненадолго, его сократить. Под веками заплясали единицы и ноли, сменившиеся темным пространством без верха и низа — сердцем корабельного компьютера, — в котором Дэну предстояло провести следующие несколько часов. — Привет, милый! — Маша, как полноправная хозяйка этого места, вышла поприветствовать гостя, появившись словно бы из неоткуда. Здесь она выглядела иначе, без дешевых атрибутов визуализации — только легкая дымка команд, видимая, скорее, не глазом, а процессором. — Привет, — Дэн, по-турецки скрестив ноги, уселся, опершись спиной о пустоту, и прикрыл глаза. Иногда, изредка, он приходил сюда перевести дух, правда, не сказать, чтобы отдохнуть всегда получалось. Все зависело от Маши и ее настроения. — Как дела, сладкий? — В этот раз, очевидно, Маша была в игривом расположении духа. — Хорошо, — Дэн вздохнул и поерзал, удобнее устраиваясь в черном ничто. Он мог бы тут же создать себе диван (Маша милостиво наделила его подобными полномочиями, выделив доступ к командной строке), мог бы вообще не мучиться с созданием виртуального образа, проведя весь положенный срок в некоем состоянии анабиоза, но сейчас ему не хотелось исчезать насовсем, по-киборгски выключая себя из любого пространства. Сегодня ему досталось слишком много визуальной информации, которую необходимо было переработать. — Какой ты занудный, — Маша надула губки — Дэн ощутил это в сбившихся строках кода. Даже искин на «Космическом мозгоеде» был до боли похож на человека. Что уж говорить о киборгах… — А на любовном фронте? Все так же ти-и-и-ихо… — посреди черноты обрисовался контур тела с пышной грудью и неимоверно длинными красивыми ногами. — …споко-о-о-ойно… — контур наполнился плотью, и абсолютно обнаженная Маша появилась в каком-то шаге от Дэна — только руку протяни. — …и скучно? — Нет. — Скучно совершенно точно не было. — А что, какие-то перемены? — Маша, как девочка, радостно подпрыгнула и опустилась рядом с Дэном на корточки, сверкая всеми прелестями, которые только можно было разглядеть. — Нет? Фи! Так как насчет моего предложения? Оно все еще в силе! Для тебя — всегда в силе, милый. Дэн приоткрыл один глаз и обвел взглядом сотканную из пикселей фигуру. Еще при самом первом его подключении, вскоре после старта из новобобруйского космопорта, Маша, оглядев его со всех сторон, тут же предложила ему лишиться «виртуальной» девственности, заявив, что там, мол, и до лишения настоящей недалеко. «А тебе это так нужно, милый. Я вижу, как ты напряжен», — ворковала она, но Дэн оказался неприступен. С тех пор этот ритуал повторялся почти каждый раз — неясно, то ли следуя заложенной в Маше программе, то ли по личной инициативе самовольного искина. В любом случае, Денис предложения принимать не собирался и воспринимал вечно повторяющиеся диалоги, как обыкновенную дружескую перепалку, вроде тех, что происходили у них с Тэдом и Полиной, только с налетом эротики. Что ж, с таким бортовым компьютером без эротики никуда!.. Но в этот раз что-то неуловимо изменилось. Маша, вроде бы, не стала вести себя иначе, однако в ее глазах блеснуло что-то странное. — Нехорошо так часто отказывать девушке, которая просит, — произнесла она с придыханием, придвинувшись еще ближе. Ее голая грудь коснулась руки Дэна, и на мгновение коды смешались, обдав жаркой волной перекрестных запросов. — Да, знаю, я далека от идеала, — Маша состроила грустную мину и притворно тяжело вздохнула. — Но если мы кое-что поменяем, а? Тяжело хранить секрет, да, милый? Не бойся, я никому не расскажу… Машины черты неуловимо исказились — будто кто взмахнул кисточкой, разом смешав все пиксели, и следующим мазком исправил, только перекроив лицо совершенно по-новому. Теперь на Дэна из-под тяжелых, с седоватым отливом бровей, смотрели внимательные серо-голубые глаза, а идеальная укладка искина превратилась в короткий светлый ежик. Дэн вздрогнул и отпрянул на несколько шагов, будто перед ним разверзлась пропасть. Лицо Станислава Федотовича, словно впопыхах прилепленное поверх тела знойной красавицы, смотрелось пластиковой шоаррской маской. — Ну что же ты, милый? Разве не этого ты хотел?.. — Слова, произнесенные женским голосом, вылетали изо рта капитана, как навозные мухи. — Ты рылась в моих файлах, — тихо и безэмоционально произнес Дэн и тут же запросил историю посещений запароленной директории. Маша даже не попыталась спрятать следы — напротив, несколько раз намеренно зашла в один и тот же раздел. Судя по времени, первый раз — действительно из любопытства, но последующие десять — чтобы привлечь внимание. — Ты не можешь осуждать меня за это, сладкий! Мне просто было любопытно, почему такой милый красивый мальчик так холоден и неприступен… — Маша медленно начала подходить ближе, и ее тело стало блекнуть, просвечивая чернотой сквозь грудь и крутые бедра. Постепенно на место женских прелестей стали заступать широкие мужские плечи и сильные ноги. — Не подходи, — Дэн не вскинул руки, даже не шелохнулся, но внутренне напрягся, жалея, что не может перейти в боевой режим или, еще лучше, просто покинуть виртуальное пространство. Он сверился с бегунком процесса проверки. Прошло не больше тридцати минут, прервать задачу сейчас было равносильно аварийному отключению и грозило серьезными сбоями. — Ну что же ты, Денис?.. — Машин голос изменился, скопированный с филигранной точностью. Так же, как и сам искин ранее, капитан был полностью обнажен. Он стоял, выпрямившись в полный рост, и как бы Дэн не пытался отвести глаза, у него ничего не получалось. Если бы он сейчас находился в своем теле, датчики фиксировали бы нездоровый выброс адреналина и тестостерона, подскочившие давление и пульс, повышенное потоотделение. Подобное всегда случалось, когда Станислав Федотович находился рядом. В последнее время — все сильнее. Даже записывая каждый свой шаг в память процессора, Денис не смог бы определить, когда точно это началась, но почему-то был уверен, что с самого первого взгляда на прямую капитанскую спину. С самых первых секунд знакомства заворочалось внутри что-то, что он предпочел игнорировать, как незначительное — что-то липкое и сладкое. Никогда раньше он не испытывал ничего подобного, да нет, что там, казалось, раньше он вовсе не умел чувствовать, жил по наитию, во тьме, а потом в одну секунду прозрел. Поначалу он не мог дать названия этому чувству, не догадывался, что люди переживают нечто подобное, а когда сообразил, что к чему, и решил восполнить пробелы в знаниях, был поражен обилием противоречивой информации. Он искал в Инфранете, задавал будто бы ничего не значащие вопросы друзьям и по кусочкам складывал в голове мозаику того, что люди называют желанием, похотью, влюбленностью и любовью (кажется, все это были разные чувства, но порой их описывали так похоже, что не было никакой возможности разобраться и разложить все по полочкам). По всему выходило, что для того, чтобы облегчить тяжесть в собственной груди и паху, следовало добиться взаимности объекта вожделения, но также становилось понятно, что этот самый «объект» никогда и никакой взаимностью не ответит. Человек, на порядок старше его, одного с ним пола, ненавидевший (в прошлом, но все же) киборгов никогда не сочтет его достойным партнером или хотя бы любовником — исходя из почерпнутых сведений, это умозаключение было самым логичным. Поэтому Денис отступился, посчитав правильным даже не начинать разговора о своих переживаниях, чтобы не тревожить и без того расшатанные капитанские нервы. Подумав еще немного, он понял, что неудачная попытка завязать отношения (любые — плотские, романтические) может привести к потере всего, что у него было. А к таким жертвам он был не готов. Впрочем, все это не мешало ему наблюдать, запоминать, записывать — по крупицам собирать все, что только можно, и обрабатывать в тишине собственного разума случайно оброненные слова, жесты, прикосновения. Он архивировал короткие видеозаписи, показания собственных датчиков, звуковые дорожки, и даже, временами, поддавшись слабости, собирал все данные вместе, создавая бледную модель того, что никогда не будет ему доступно. Все это было обманом и иллюзией, склеенной грубо и топорно, с прорехами в плохо стыкующихся фрагментах, но Дэн, окунаясь в нее, как в игровую голограмму, чувствовал себя счастливым. До сегодняшнего дня, когда эти топорные поделки, сделанные исключительно для себя и ни для кого больше, не нашла Маша. Искин, конечно, был не самой сложной программой, но даже он был в состоянии догадаться, что значат подобные файлы. — Денис, не нужно бояться, — Станислав Федотович, выглядевший до боли реально, подошел чуть ближе, протягивая киборгу руку. Его член, до этого безвольно свисавший вниз, начал наливаться кровью, постепенно увеличиваясь и твердея. С отвращением, не свойственным DEX'ам, Дэн понял, что с ним происходит то же самое. Хоть его сознание и было сейчас отделено от тела, их связь не прервалась полностью, и реакции, которые он не мог контролировать, тут же отражались на его виртуальном облике. Связь психики и электроники управляла всей жизнью киборга — от рождения до самой смерти. Борясь с самим собой, Дэн сделал шаг назад, а затем еще и еще. Умом он прекрасно понимал, что любое попустительство будет ошибкой, но тело и что-то горячее, жаждущее, твердили ему, что все происходящее — удобный случай, которым грех не воспользоваться. Никто не узнает. Так будет лучше. Так будет безопаснее. Если бы система могла сейчас давать подсказки, она бы вывела на внутренний экран красные цифры: Успех операции — 99% Риск — 12,6% Влияние на стабильность системы — благотворное, 100%. И была бы права. Но хваленая интуиция, которая не раз выручала Дэна и раньше, и на которую он привык полагаться, твердила: неправильно, неправильно, неверно, уходи, уходи, уходи, уходи, с риском для жизни даже — уходи. Сопротивляться всему и сразу еле хватало сил. — Маша, послушай… — Дэн на секунду замолчал и тяжело сглотнул, внезапно почувствовав себя неожиданно слабым и хрупким. Впервые в жизни у него не было возможности сопротивляться, потому что сопротивляться, кроме самого себя, было некому. — Ты противоречишь… Договорить ему не дали. Маша в два широких шага преодолела разделявшее их расстояние, и узкими мужскими губами впилась в его губы. Дэн понятия не имел, откуда она взяла подобную модель поведения — в ее программе такого точно не предполагалось, — но поцелуй вышел властным, жестким и подчиняющим. Он замер, чувствуя, как все тело холодеет, как становятся тяжелыми руки и ноги, а в груди, наоборот, появляется такая легкость, будто солнечное сплетение превратилось в сквозную дыру. Сейчас было самое время отшатнуться, отпрыгнуть назад, сбросить образ визуализации, наконец, но искушение пересилило доводы разума. Избегавший подчинения, киборг подчинился, оставшись на месте, в объятиях искина-перевертыша. Ему всегда было сложно принимать решения самостоятельно, а сейчас — тем более. Намного проще позволить кому-то выбирать за тебя. Как раньше. Как и всегда, когда весь груз ответственности ложился на капитанские плечи. Как и в этот момент. Он был способен на бунт, ситуативный протест, но планомерно отстаивать себя и одновременно биться с самим собой оказался не в силах. Компьютерные команды посылали сигналы телу, и оно реагировало, возвращая импульсы визуализированной оболочке. Денис лишь мысленно поблагодарил самого себя, что подключился к системе в собственной каюте, предупредив друзей, что беспокоить его не следует, и окончательно смирился, чувствуя, как чужой язык скользит в его рот. Ощущения нарастали волнами, вытравляя, словно раствор, горечь и беспокойство из легких, кончиков пальцев, плеч. Дышать как будто становилось легче, когда тебя обхватывали крепкие мужские руки, гладящие спину и сжимающие ягодицы, стискивающие пах, наливающийся горячей тяжестью. Денис прижался к широкой груди с редкими седыми волосками и, уже не думая, действуя по-человечески инстинктивно, ответил на поцелуй. Неловко копируя движения губ и языка, беспорядочно скользя пальцами по плечам и шее капитана, он ощущал в груди неясно откуда пришедшую бурлящую радость, от которой хотелось кричать и рваться, и говорить беспорядочно, теряя слова. Впервые за все восемь лет своей жизни он ощущал себя человеком. Теперь это звание не нужно было утверждать и доказывать, не нужно было спрашивать у самого себя: а считают ли они меня равным? а взаправду ли я тот, за кого себя выдаю? Ощущение собственной цельности и законности собственного существования пришло как-то само собой, распустилось, будто всегда было внутри и только ждало урочного часа. Повинуясь губам и чужой слюне, и скольжению губ, оно вытянулось в тонкую струну от рыжей макушки до кончиков пальцев ног, поддерживая все раздираемое желанием тело и становясь его стержнем. Одежда исчезла с тела Дэна будто сама собой (очевидно, Маша воспользовалась данным ей правом хозяина), и от этого ему вдруг стало не по себе, будто во все происходящее закралась холодящая неправильность. Вот он висит обнаженным посреди пустоты, будто в той лаборатории, где его зачали-создали и… Что он делает? Станислав Федотович, морок во плоти, целовал его шею, оглаживал бедра и живот, по-хозяйски сжимая неявную талию. Его пальцы красными отпечатками на бледной коже помечали свой путь, будто он сам стал навигатором, прокладывающим сложные пути трасс по изгибам тела. На секунду отстранившись, он заглянул Денису в глаза, и тот увидел в его взгляде то, чего там никогда не было и не должно было быть — снисходительное торжество триумфа, радость победы, смягченную пренебрежением. Сколь бы ни был хорош мираж, он не был оригиналом — Дэн понял это до странности четко и… успокоился. На него вдруг навалились такая усталость, как будто он всю жизнь держал на плечах целую галактику, а теперь вот на миг сбросил ее, чтобы отдохнуть. С гортанным вскриком он бросился вперед, в объятия капитана, и они оба закружились в черном ничто, будто в невесомости, путая верх и низ, волчком крутясь в клинче. С яростью, которая исходила откуда-то из основания позвоночника, Дэн кусал и облизывал, и оставлял мокрые поцелуи на шее и плечах старшего мужчины. Крепко зажмурив глаза, с перекошенным, будто от смертельной муки лицом, он беспорядочно скользил руками по бедрам и ногам, задевая то соски, то яички. Налитой, недлинный и толстый член под его пальцами пульсировал мягкостью и шелковой гладкостью головки. Его было так приятно, так правильно держать в руках; его хотелось взять в рот и подавиться, захлебнуться хлынувшим из него семенем, почувствовать на языке его скольжение и плотность. Денис так часто представлял, стыдясь порой сам себя, как опустится на колени перед Станиславом Федотовичем, сидящим в капитанском кресле, расстегнет ширинку его накрахмаленных брюк с идеальными стрелками, что сейчас не стал даже пытаться повторить свои фантазии. Нет, нет, нет, оборотню не достанется ничего из того, что есть в его мыслях. Переворошить папки — это одно, а получить доступ к самому сокровенному… Нет, ни за что на свете! С удивлением, Денис понял, что не держит на Машу зла. И дело было даже не в том, что искин следовал своей, заложенной безымянным программистом природе, просто он был частью корабля, частью команды, а злиться на «своих» было не в правилах киборга. Если на кого-то Дэн и сердился, то только на самого себя, и стоны, вырывающиеся из-за его плотно стиснутых губ, с трудом можно было назвать стонами удовольствия. Он дрожал и метался, будто в горячке, в руках Станислава Федотовича, и гнулся тонким деревцем, пытаясь насадиться на его пальцы, с остервенением желая, чтобы они вошли внутрь. В этом не было особой необходимости в виртуальном пространстве компьютера, но, раз уж Маша пообещала лишить его «девственности», все должно было совершиться по правилам. Беспорядочное вращение остановилось, и капитан с киборгом зависли в пустоте, свернувшись, подобно эмбрионам. Оседлав колени Станислава Федотовичка, Дэн что есть силы стиснул руками его затылок, вжав лицо в свою грудь — то ли для того, чтобы не видеть, то ли для того, чтобы быть ближе. Он покачивал бедрами, медленно принимая в себя один за другим пальцы, и ждал, когда их заменит член, стараясь не кончить и не думать о том, что в реальности все было бы совсем по-другому — напоминали бы о себе импланты, процессор, стыд, отвращение к самому себе… Сейчас все это растворялось и приглушалось несовершенством компьютерных команд, и от этого было легче. Казалось, будто пустота вокруг — некий идеальный мир или сон, который никогда не повторится. Его и не хотелось повторить. В том, что происходящее закончится и останется лишь в несовершенной памяти мозга, не процессора, было что-то правильное, нужное именно сейчас, сакральное. Отсутствие запахов, рассеянные, проходящие через разряженную атмосферу двоичного кода звуки, размытые обменом сигналов прикосновения — все это словно бы возвышало творящееся безумие, превращая его не в утеху для плоти, а в целебную микстуру для духа и души. Оттолкнув чужую руку, морщась, Денис сам насадился на член, торопясь, но не чувствуя боли. Весь жар его тела сосредоточился внизу, вокруг растянутых мышц, а собственный ствол, казалось, заледенел и онемел, обделенный прикосновениями. Дэну казалось, что он пронзен насквозь, полон мягко сияющей тьмой — словно не существовало никакого посредника, а сама чернота размеренно двигалась в нем, доставая, будто бы, до самого сердца. Он замер, позволив другому вести, застыл в напряженной, неудобной позе и запрокинул голову, слепо глядя куда-то в пустоту, вспыхивающую, в такт толчкам, пастельными цветными пятнами. Ему казалось, что он ничего не чувствует, но тело его реагировало так же, как и всегда, и оргазм, неожиданно накрывший с головой, исторг из его горла такой крик, что содрогнулось все окружающее пространство. Наслаждение сверкающим огненным шаром взорвалось где-то в паху и волной пронеслось по телу, сметая все на своем пути. Будто разрушительное цунами, оно оставило Дениса опустошенным, вяло вздрагивающим от толчков искина, добирающего последние крохи удовольствия. С киборга градом лился холодный пот, его трясло, а веки враз отяжелели, словно налитые ядовитой ртутью. Вся кожа будто превратилась в резину, и каждое прикосновение вызывало если не боль, то желание отстраниться. В последний миг, на мгновение приоткрыв глаза, Дэн поймал взгляд искина, все еще сохранившего капитанские черты с примесью собственных, и понял, что его трясет не от случившегося, а по-настоящему. Кто-то настойчиво встряхивал его тело там, в реальности, которая казалась настолько далекой, будто его отделяла от нее тысяча лет. Щеки Дениса обожгла боль, снова и снова, и он, с колотящимся сердцем, мокрыми от семени штанами, мертвенно-бледный, очнулся в своей каюте. Первым и единственным, что он увидел, был Станислав Федотович, настоящий Станислав Федотович, обеспокоенный, нависающий, заслоняющий собой весь мир, с занесенной для новой пощечины рукой. На его лице отражалось столько волнения за него, Дэна, что хотелось собрать его пальцами и съесть, катая на языке, как замороженную вишню. — Денис, что с тобой? Как ты? Жив? — Голос Станислава был хриплым, будто после сна, и каким-то надтреснутым. Возможно, он и правда спал — совершенно неясно было, сколько прошло времени, и удалось ли вообще завершить проверку системы. — Да, да, капитан, простите… — Дэн провел ладонью по лбу, словно желая убедиться, что все происходящее не сон. — …что побеспокоил. — Я слышал, как ты кричал, — Станислав Федотович явно облегченно выдохнул и, с трудом разжав пальцы, стискивающие ворот футболки киборга, машинально присел на край его постели. — Что-то случилось? Приснился кошмар? — Почти, — Денис тоже сел, но, вдруг почувствовав себя неловко, будто окутанным каким-то нездешним холодом, согнул ноги и подтянул колени к груди, закрываясь. — Еще раз прошу прощения. — Да все нормально, — Станислав устало махнул рукой. — Главное, что ты… это… что все хорошо… — Его плечи опустились, но было видно, что он не расслабился, а будто как-то сгорбился, согнутый невидимой тяжестью. — Как всегда, — тихо ответил Дэн и отвернулся.