Капля времени

      Так хотелось, чтобы состояние естественной безмятежности длилось вечно, но, к сожалению, в нашем мире все слишком хрупко и шатко, чтобы оно хранилось столь долго. Утро началось совсем не так, как я себе представлял. Только недавно обретенное спокойствие и чувство непередаваемого наслаждения, пьянящего блаженства после волшебных мгновений близости в миг сменилось на состояние нервозности и смятения. С первой сильной дрожью в руках и выступивших венах на левой стороне груди пришло осознание того, что обратный отсчет начался — временная сыворотка не справляется со своей ролью, а это значит, что первая стадия болезни уже начала свое активное действие в моем организме. Добавилась и острая боль в мышцах — трудно пошевелиться, трудно говорить, а не менее тяжело осознавать, что осталось мне действительно недолго на этом умирающем свете.       Через силу я повернулся на бок и искренне улыбнулся. Свет утреннего солнца ненавязчиво проникал в спальню сквозь белоснежный тюль, лаская ее светлое лицо, к которому по-прежнему не ушло желание прикоснуться вновь если не губами, то хотя бы кончиками пальцев. Несмотря на очевидные ухудшения в самочувствии, я все равно чувствовал себя предельно счастливым. Ведь рядом — любимая женщина, а позади — наша невероятная ночь, преисполненная глубокой нежностью и всепоглощающей любовью. Но впереди... Я и сам не знал, что на самом деле ждало меня в будущем, лишь только мог представить, через какие муки придется пройти, чтобы наконец-то обрести истинный покой. Дисбаланс при движениях, значительные изменения привычных навыков, сухой кашель с высокой температурой, которую невозможно сбить никакими антибиотиками, судороги и сильно почерневшие вены — это лишь только на первой стадии заражения меня ждут подобные мучения. А далее некогда разумное существо смело переходит Черту и уже окончательно не дает отчет любым своим действиям, ведь мозг отказывается функционировать так, как ему положено. Учащенное сердцебиение, сбивчивость в разговорах и внезапная агрессия, постоянные навязчивые мысли о том, чтобы как можно сильнее изувечить себя, ведь смотреть на почерневшую кожу и черную рвоту, на весь сгнивший мир не может принести никакого удовольствия — все это будет явно говорить о том, что конец близок. А самое ужасное, что можно ожидать от Вспышки — это полный отказ от работы всех органов, гнойные наросты по всему телу и желание разорвать на куски всех, кто встретится на пути. Всех здоровых, разумеется, людей.       Нет, я не хочу закончить свою жизнь вот так... Не хочу стать одной из этих зверьеподобных тварей. Я не хочу оставлять любовь моей жизни одну. Одну в этом безумии, в этом хаосе. Но я не могу взять ее с собой туда, откуда еще никто не сумел вернуться живым.       Ее чуткий сон был нарушен трепетными прикосновениями моих подушечек пальцев к ее щеке. Такая любимая, нежная и ласковая. Единственная. Как я смогу ее покинуть, так и не выполнив свое обещание быть с ней рядом всегда? Распахнув глаза, она сразу же спросила о моем самочувствии, а я, не задумываясь, соврал ей, что все в порядке. Знал ведь, что правда вскроется в скором времени, но пускай это будет позже, но не сейчас. Я легко нашел ее ладонь и оставил на ней несколько быстрых поцелуев, а потом мягко улыбнулся, утопая в ее нежном взгляде.       — Это самый прекрасный день в моей жизни... — тихо сказал я, а потом сделал глубокий вдох. В комнате почему-то становилось душновато, хотя я знал, что на самом деле это не так. Это вирус меня душил, железной хваткой ежесекундно сдавливая мои шейные позвонки, лишая возможности насытить легкие кислородом.       — Наверное, в моей тоже... — едва слышно прошептала она, еще крепче сжимая мою ладонь. — Прости за то, что так однажды поступила с тобой, за то, что обрекла на страдания. Ты не заслужил этого.       — Возможно, у тебя были на то серьезные основания, — в моем голосе слышалось разочарование. Пожалуй, я не против был узнать причину, почему со мной поступили совсем не так, как я ожидал. — Весомые причины. А не те, что озвучила мне в свое время.       — Я чувствовала, что с каждым днем мне все труднее не думать о тебе, не проводить время наедине, будто это последний счастливый миг в моей жизни, — ее голос с каждым словом становился все тише, будто из последних сил приходилось возвращаться к прошлому. Но она без сожаления вернулась. — Я боялась... Боялась впустить туда кого-то еще, чтобы он поступил со мной так же гадко, как... — она осеклась и опустила глаза. Очевидно, от невозможности исправить положение. — Боялась, что ты лишь попользуешься мной и забудешь... Боялась, что со мной повторится то же самое вновь: предательство, уход... Боялась, что впоследствии отнесешься ко мне почти так же, как к объекту, которые для тебя мало, что значат, — добавила она едва ли шепотом, так и не решившись взглянуть на меня. — Страх обжечься дважды и заставил меня прекратить наши отношения. И лучше это сделать самой. Тогда я считала это самым правильным решением. По крайней мере, это не так невыносимо... Чем испытывать нестерпимую боль снова.       — Глупая! — вспылил я, резко повысив голос. — Да разве я способен на такое после того, что между нами было? Разве мои намерения не были так убедительны?       Мне стало дико больно, что меня поставили в один ряд с настоящей швалью. Я всегда с пониманием и теплом относился к ней. Неужели она не видела этого? Кто из нас был тогда слеп: она, не замечавшая моих исключительно искренних намерений, или я, как мальчишка, сходивший с ума от внутреннего мира желанной женщины?       — Прости! Прости! — жалобно добавила она, покрывшись румянцем, и придвинулась ко мне ближе. Тихо всхлипнув, она уткнулась лбом в мое плечо, очевидно, от накрывшего чувства стыда. — Я глупая! Раз до сих пор не нашла способ создать это лекарство.       — Нет... — я почти сразу же нашел ее губы и смело поцеловал. — Ты самая лучшая. И даже не смей думать иначе. Со мной не стоит спорить. А сейчас я хочу, чтобы наше утро началось так, как положено. Будь здесь. Я сотворю что-нибудь на праздничный завтрак.       — Постой, — она остановила меня плавным движением руки, прикоснувшись к плечу. — Лучше я. Тебе следует отдохнуть.       — К счастью, мы не на работе, чтобы я тотчас же исполнил волю своей строгой начальницы, — пошутил я, найдя в себе силы для этого, и оставил на ее губах долгий поцелуй, а потом попросил закрыть глаза и подумать о чем-то светлом, чтобы время в ожидании моего возвращения пробежало как можно скорее.       Впрочем, я и так уже давно нарушил все допустимые границы между подчиненным и начальством. Но раз уж тогда мне на это было все равно, то теперь и подавно. Канцлер не возражала, а сейчас мы оба знали, что я могу позволить себе чуточку больше. Нет, не потому что мне нормально осталось жить не больше суток, а потому что когда дело доходит до любви, границы стираются. Зачем ущемлять себя в праве дарить это большое чувство другому? Должность не имеет в этом случае важного значения.       Накинув на себя рубашку, я быстро покинул спальню и лишь только где-то на пути на кухню меня отчего-то качнуло в сторону, хотя я выпил всего-то половину бокала спиртного, и я почувствовал дикую слабость во всем теле. Слегка закружилась голова, а кончики пальцев начали неприятно покалывать. Вспышка. Проклятый вирус! Сведет меня в могилу раньше времени.       Я тихо выругался последними словами, а потом вспомнил, кто меня ждет за стенкой и послал прочь свое недомогание. Пока еще адекватное сознание помогло воссоздать перед глазами потрясающие картинки: вот ее пальцы смело коснулись верхних пуговиц моей рубашки, по одной умело устраняя их, открывая все новые участки моего тела. Это было особенно изысканное наслаждение — полностью позволять ей делать с собой все, что она захочет — осязание взяло власть над желанием говорить что-либо. Я смело позволял ей изучать меня снова, будто в первый раз, с помощью рук, подушечек пальцев, губами, взглядом... Черт! Мне так хотелось вновь и вновь повторить блаженные ощущения, но знаю, что теперь это невозможно. Вирус быстрее отравит мозг.       Он уже как хочет управляет мной, заставляя сердце биться в учащенном ритме и совершать массу бесполезных действий.       На кухне от еще вчера приятных запахов меня едва не стошнило. Хоть маску надевай, чтобы не чувствовать ничего, кроме желанного запаха крови. Почему? Почему временная сыворотка не дает облегчение даже на первое время? Я не имел понятия. Наверное, потому что в ней не хватает того самого компонента, способного навсегда уничтожить молекулы вируса. А, возможно, с моим организмом что-то не то. В любом случае мне стоило держать себя в руках, стоило доказать хотя бы на какое-то время, что я еще способен бороться.       Только достав из холодильника необходимые продукты для задуманного блюда, я вновь почувствовал сильную дрожь во всем теле и слабость в ногах. Бросив затею с приготовлением завтрака, я с сожалением опустился на стул, ощущая во рту горький привкус, и чувствуя, как трудно становится дышать. Какая-то резкая апатия и боль во всем теле завладели мной, что очень хотелось спрятаться в самый дальний угол, подальше от всех и просидеть там столько, пока не почувствую, что смогу и дальше вести нормальный образ жизни.       Она, такая родная и домашняя, появилась на кухне спустя несколько минут, и стоило мне только заглянуть в ее глаза, я сразу понял, как сильно она тревожится. В ее пленительном чарующем взгляде отражалась истинная боль и откровенное желание исправить всю ужасную ситуацию. Если бы я знал, как помочь ей, как облегчить ее мучения, ведь теперь я их приношу. С каждой минутой, с каждым часом. И дальше будет только хуже.       Без слов она присела передо мной на корточки и положила свои теплые ладони поверх моих рук. Сделав глубокий вдох, я вспомнил, зачем находился здесь, но прерывать трепетные минуты счастья приготовлением завтрака не хотелось совсем.       — Я в порядке. Правда, — зачем-то соврал я, хотя она ни о чем меня не спрашивала. — Просто немного устал. Дел накопилось...       — Тебе лучше остаться сегодня дома. Это необходимо для твоего здоровья, — мягко произнесла она, согревая меня своим теплом. — Да и для других тоже.       — Только вместе с тобой, — наклонившись к ней, вполголоса произнес я.       — Я не могу. Ты ведь понимаешь... Мы сейчас находимся в очень тяжелом положении...       — Знаю, — я кивнул. Она права. Нельзя тратить драгоценные минуты впустую, но мне так не хотелось отпускать ее на работу, проводить день снова в полном одиночестве в ожидании какого-то своего часа. Это не по моей части. Моя обязанность заключается в ином — в защите канцлера, и я всегда должен быть на своем месте в наше опасное время. Хотя, кажется, что теперь мы поменялись местами и в зоне высокого риска нахожусь я. — Но все же я хотя бы подвезу тебя до ПОРОКа, согласна?       По ее глазам я понял, что она хотела возразить, но я не позволил сказать ей что-либо в ответ. Не дав ей скрыться за пределами кухни, я бережно ухватил ее за талию и усадил на колени, а лицом уткнулся в ее распущенные волосы и сразу же сделал глубокий вдох, на мгновение прикрыв глаза, чтобы еще сильнее прочувствовать вкус блаженства, особенного счастья, к которому так долго стремился.       Мы еще какое-то время сидели молча, да и слов не требовалось, чтобы понять друг друга. Думаю, она и так знала о моих чувствах. Это было особенное наслаждение обнимать ее, дарить свое тепло, просто чувствовать, что она рядом, слышать ее размеренное дыхание и ощущать ровный стук сердца. В эти волшебные минуты мне не хотелось думать о том, что ждет нас впереди, но мысли сами лезли в голову, постоянно возвращая мое сознание к тому, через какой ужас ей пришлось пройти, чтобы создать даже эту несчастную временную сыворотку. Она не заслужила такой нервотрепки.       А потом я услышал ее тихий всхлип. Наверное, размышления о будущем вновь заставили ее вспомнить о том, что наш мир медленно умирает, а лекарства до сих пор нет. А она почему-то еще здесь, со мной, вместо того, чтобы пойти и дальше изучать данные о зонах поражения инфицированных и результаты анализов иммунных. Я еще крепче прижал ее к своей груди, чувствуя, как внутри все рвет на части от жгучей боли, как по телу медленно прокладывают свой путь длиннющие черви, забираясь в самые потайные уголки, чтобы именно там взять свое новое начало и устремиться по невидимым глазу проходам к мозгу.       Она все-таки настояла на том, чтобы я остался дома, за что я ей был очень благодарен. Вряд ли мои руки были способны твердо держать руль, а мозг — контролировать многотонное авто на дороге. А я не мог рисковать жизнью дорогого мне человека.       Однако находиться одному в четырех стенах равносильно чуть ли не пытке. На сознание давила каждая стена, каждый предмет мебели, а от свежего запаха хвои вновь захотелось вывернуть все содержимое желудка наружу и заполнить его всем, чем угодно, кроме приличных блюд. Как сошедший с ума, я бродил по квартире, пытаясь ужиться с непривычно новыми для меня ощущениями, но в одно мгновение не сдержался. Сорвав с себя рубашку, я сделал глубокий вдох и в отчаянии бросил пару хрупких вещей прямо в сторону зеркала, чтобы никогда не видеть свое мерзкое отражение: больные глаза с крупными синяками под ними, противоестественная бледность и паутина выпуклых почерневших вен с очагом поражения на левой стороне груди.       Цензурных мыслей не было. Ни единой. Хотелось разнести всю квартиру, выпуская наружу ярость, но толк от битья вещей об стену? Болезнь от этого не исчезнет, а как говорится в теории — волнение, негодование и злость только еще сильнее подогревают распространение вируса по организму. В итоге получается, что необходимо соблюдать спокойствие и постараться сдерживать себя в руках. Но разве это возможно, когда мозгом управляет нечто инородное?       Еще какая-то одна здоровая извилина, не успевшая оказаться в плену у Вспышки, подала мне умную идею — принять холодный душ, чтобы хоть как-нибудь освежить свое сознание.       Но и ледяная вода не принесла облегчения. По-прежнему не хватало ни воздуха в легких, ни ясности рассудка. Я знал, что и вторая доза сыворотки уже не даст никакого эффекта. Мне оставалось лишь только минуты считать, сколько их, таких коротеньких, мне отпущено, прежде чем наступит тьма, и я буду готов перешагнуть Черту.       Голой ступней я шагнул прямо на крупные осколки, но даже жгучей боли не почувствовал. Только крови почему-то было многовато, а все остальное терпимо. Наверное, не стоило мне оставаться одному в квартире, не стоило предаваться тревожным мыслям и нестерпимым желаниям покалечить все на своем пути. Но разве можно уже что-то изменить? Отмотать время назад неподвластно человеку.       Мне совсем не хотелось, чтобы канцлер видела меня в таком адском состоянии. Но ведь не получится в ином. Не глупая, поймет, что я болен. И не только ею одной...       Приложив соответствующие усилия к тому, чтобы держать себя в руках и не сорваться на первом встречном, я все-таки порулил в ПОРОК. Проклятая дорога! Мерзкие светофоры, которые только заставляли тормозить на каждом квартале. Минуя пару из них, я со всей силы вдавил педаль газа в пол до упора, отчего мой темный джип резко рванул вперед. В зеркалах отразились столбы пыли из-под колес, вызвавшие во мне сухой хриплый кашель. Или это были вовсе не они... А Вспышка.       В горле образовалась тонкая пленка. Я попытался откашляться, не отрывая руки от руля и не отпуская педаль газа, но не получилось. Внутри будто камнем придавило легкие.       Автомобиль набирал скорость с каждой следующей секундой, летел, словно сумасшедший дрон по чистому небу.       Меня едва остановил какой-то мерзкий и чересчур громкий сигнал возле правого уха. Визг тормозов на очередном перекрестке. В лицо ударил яркий свет. Но машина почти сразу же продолжила движение, я не видел смысла останавливаться непонятно по каким причинам. Мне казалось, что я плетусь со скоростью шизанутой черепахи и резко взял влево, выехал на встречную полосу. Получив в ответ недовольные сигналы от других водителей, я слегка притормозил и поравнялся с легковушкой, движущейся в соседнем ряду, и только пролетев на красный свет, вернулся в свой законный ряд и почти сразу же прибавил скорость. Мне нравилась эта свобода движений, когда разум не тяготили ежедневные проблемы о вирусе, когда я мог распоряжаться каждым следующим шагом.       Пролетев очередной перекресток, мой джип начал терять управление, и я резко дернул в сторону, уже не на встречную полосу — машина мягко подпрыгнула на бордюре и вылетела на тротуар, по которому, чувствуя себя в безопасности, передвигались пешеходы. С животными воплями, как полудохлые тараканы, они разбежались по разные стороны, куда глаза глядели, а я смог остановиться, только встретив на пути намертво засевший в земле фонарный столб.       Подушки безопасности сработали молниеносно, будто я просил приводить их в движение. Нащупав ручку, я кое-как выбрался из покореженного автомобиля, чувствуя сильное головокружение и покалывание в области левого виска. Из ссадины тонкой струйкой начала сочиться кровь.       Главная башня ПОРОКа располагалась в соседнем квартале. Я без труда пересек весьма оживленную улицу. У организации в любое время снаружи находилась охрана во избежание конфликтных ситуаций и даже праздник им не помеха. И резво вошел через главный вход. Осмотрелся — ни единой души. Все дома что ли сидели? Готовились к встрече следующего праздника — Нового года? Я почувствовал, как внутри закипает гнев, возникшее желание напомнить каждому их обязанности заполнило абсолютно все крошечные частички моего сознания. Тяжелая голова гудела, постепенно разрасталась злость за свое бессилие, свою слабость и невозможность ничего изменить.       Прислонившись к мраморной стене спиной, я закрыл лицо дрожащими руками, чтобы не видеть этот ярчайший свет потолочных ламп, слишком сильно давящий на сознание, от которого хотелось скрыться в любом темном подвале, с головой укрывшись теплым одеялом. Вернулся и звон в ушах, дыхание участилось, грозившись перерасти в приступ кашля.       Внезапно меня кто-то окликнул. Потом вновь, пока я не решился посмотреть самым уничтожающим взглядом в лицо тому, кто нагло нарушил мой покой. Вернее, его иллюзию.       — Сэр, хорошо, что вы здесь, — кое-как донеслось до моего сознания. — Нам необходима ваша помощь.       Полуоткрытыми глазами я смотрел в лицо охране в черном одеянии, едва соображая, что от меня требуется. По правде говоря, мне было плевать на то, что было сказано — у меня имелась своя цель, которую я должен был достичь и никто меня не остановит.       — Сэр, вы... С вами все в порядке? — голос солдата дрогнул, стал тише.       — Где канцлер? — поступил от меня четкий вопрос, на который я незамедлительно должен получить ответ.       — Какой канцлер?— переспросил мужчина, будто не услышал.       — Ты оглох? У нас что, десять канцлеров? — невольно повысил я голос. До чего тупые сотрудники!       — Не знаю. Не видел. Возможно, она у себя в кабинете, — едва слышно произнес мужчина. — Если не дома. Ведь поздний час уже, — он остановился на несколько минут, не сводя пристального взгляда с моего лица. — Сэр, вы неважно выглядите. С вами точно все хорошо?       — Заткнись! — приказал я, с гневом посмотрев в его закрытое шлемом лицо. — Еще раз сунешь свой нос куда не следует, отправишься в камеру к шизам. Ты понял?       Солдат едва заметно кивнул, а в следующую секунду я вновь почувствовал приступ головокружения и тошноты. Родилось непреодолимое желание избавиться от непривычной жижи во рту. Проклятая зараза и бестолковые сотрудники. Пока что-то выяснишь от них, уже сам не будешь рад последствиям.       — Убирайся отсюда! — резко выкрикнул я и со всей силы сдавил виски ладонями. Волна негодования и легкой паники начала постепенно расти внутри меня, она накрывала с головой, заполняла разум, заставляла необдуманно действовать, лишая сил и способности рассуждать здраво. Я почувствовал, как слабеют колени, как каждый вдох дается с огромным трудом. Но пора было что-то делать, ведь времени оставалось все меньше и меньше. Времени до начала совершенно неизвестной мне фазы жизни.       К удивлению, по пути на двадцатый, кажется, этаж, я почувствовал заметный прилив сил, пришедший на смену дикой слабости и головным болям. Правда левая рука ныла с такой силой, будто только ею я и работал на протяжении не одних последних суток.       Как ошпаренный, я ворвался в одну из лабораторий, в которой за бронированным стеклом в просторной камере уже приличное время жили двое инфицированных. Их белые до пола рубахи спереди были полностью испачканы в пятнах крови, лицо, вернее, лишь то, что от него осталось, передние и задние конечности полностью отдались во власть Вспышки — очень четко на них можно было разглядеть выпуклые черные змейки. Обычно при виде сотрудников они издавали дикий рев, пытаясь им что-то донести на своем языке, но лишь только я появился в поле их нечеткого зрения, как оба замолкли и даже прекратили царапать стекло. Они с интересом стали рассматривать меня, будто заметили что-то подозрительное или несвойственное человеку. А, возможно, увидели во мне союзника, почувствовали зараженную инфекцией кровь, решив, что я помогу им по доброй воле выбраться из плена.       — Что замолчали? Не дождетесь! — с ухмылкой произнес я, сцепив пальцами левое запястье. — Я не стану одним из вас! Не сейчас!       Хотя кому я врал? Если им я еще мог солгать, то точно не самому себе. И они будто знали это, будто ждали моей естественной помощи. Я просканировал их помещение цепким, воспаленным взглядом едва не сошедшего с ума человека в надежде очнуться от какого-то дурного сна, который уже на протяжении нескольких часов мучает мое покосившееся сознание.       Чувства разгорались внутри меня, и с каждой следующей секундой я все сильнее ощущал это. Необходимо было взять себя в руки, сделать глубокий вдох и наконец-то успокоиться, но что-то неведомое постоянно мешало, хотелось сорваться, прокричаться, выплеснуть наружу всю обжигающую боль. Вместо спокойствия меня постоянно преследовала жажда крови, пробуждая настоящий голод.       — Дженсон... — внезапно меня отрезвил такой чуткий и ласковый голос. Голос, который без сомнений я узнаю из миллиона других — голос первой жертвы.       Облизав губы, я развернулся лицом к выходу и устремил больной взгляд на того, кто решился нарушить мое уединение с зараженными.       Ее взгляд... Родной и чистый взгляд, полный какой-то болезненной решимости и жалости, остановился на мне. Я знал, насколько ей сейчас плохо, не лучше, чем мне. Ее эмоции, которые всегда были яркими, которые полностью отражали ее внутренний мир, теперь стали совсем иными. Как никогда я особенно остро чувствовал ее страх, отчаяние и какое-то безрассудное желание помочь мне. И мы оба знали, что это уже невозможно. Она не должна подвергать себя опасности рядом со мной. Жизнь и без того полна мучений, за которые ежечасно приходится платить.       — Не подходи... — Я едва заметно мотнул головой, надеясь, что она правильно поймет и откажется от своей безумной идеи спасти меня. Ведь это уже невозможно. Она не должна подвергать опасности себя. Никак не должна. И находиться сейчас со мной тоже. — Ты не исправишь то, что уготовлено мне судьбой.       — Это не так, — мягко произнесла она, сделав мне навстречу маленький шаг. Ее дурманящий аромат... Я невольно облизал пересохшие губы, пытаясь понять, о чем она сейчас думает. О моем чудесном исцелении? О том, почему сыворотка не дала ожидаемого результата? О том, что она бессильна против Вспышки? Впрочем, какая теперь разница. Наши пути через минуту, другую разойдутся, и каждый из нас вынужден будет достойно принять такой расклад. — Мы сами вольны распоряжаться своей судьбой так, как хотим. Прислушайся к себе, Дженсон, постарайся почувствовать стук своего сердца, указывающий тебе верный путь, и тогда ты поймешь, какую выбрать дорогу. Прошу! Не делай поспешных решений. Не совершай необдуманных поступков, — ее голос надломился, дрогнул от наплыва чувств. В глазах блестели слезы. Слезы, которые я точно знал, она не желает показывать ни при каком-либо раскладе.       Дико захотелось обнять ее, прижать к своей груди и ощутить, как по телу растекается привычное тепло, и подарить ей поцелуи совсем не нежные и ласковые, как в нашу первую ночь, а горячие и страстные, как того требовало сердце.       А еще оно желало крови. Вонзить бы зубы в кожу, в пульсирующую жилку на шее и упиваться сладким вкусом алой жидкости. Клянусь — пары капель будет достаточно, чтобы насладиться ими сполна!       Но я не мог поступить с ней так жестоко. Омерзение и злость за нерешительность железными цепями сковали меня, причиняя невыносимую боль. Никогда я еще не чувствовал себя настолько беспомощным.       Но мой мир уже разрушен. Мы оба это знали.       — Уходи! — приказал ей я, желая спасти ее от себя самого, иначе на одну жертву будет больше, но она осталась на месте, будто добровольно согласилась пройти вместе со мной через подобные мучения. Сейчас она выглядела больше, чем спокойно, однако я чувствовал, как порой внутри нее проскальзывала вспышка страха. — Уходи, пока еще можешь... — добавил я мягче, зная, что из этой лаборатории живым выйдет только один.       И начни эту гребаную жизнь сначала, хотел добавить, но не стал. Она никогда не имела привычки слушать меня, разве сейчас сделает исключение?       Я четко видел на ее лице твердое желание сгореть от боли вместе со мной и чувствовал учащенное дыхание, всеми силами желая избавить ее от мук и страданий, на которые она предпочла обречь себя. И тогда я резко подошел к ней и без колебаний схватил за запястье и подвел к непробиваемому стеклу, за которым обитали притихшие зараженные, с интересом рассматривая увлекательную для них картину.       — Чего ты ждешь? Этого? — я стукнул кулаком по стеклу. — Такой жизни ты хочешь для меня в итоге?       Шизы задергались и вновь начали царапать стекло, хрипя и тяжело дыша, а я отрешенно смотрел на уже свое отражение, едва соображая, сколько мне осталось, чтобы не стать полной копией этих тварей. Во рту образовалась какая-то пленка, неприятная жижа, от которой хотелось тотчас же избавиться, но я продолжал терпеть из последних сил.       — Я хочу вернуть твою любовь... — вполголоса ответила она и рискуя собой, прикоснулась тонкими теплыми пальцами к моей коже. Я уже плохо чувствовал, как пол медленно уходил из-под ног, как внутри рождалось особенное чувство, заливающее мое изгнившее тело той дрожью, похожую на ту, которая сейчас исходит от этой женщины. — Хочу вернуть те бесценные мгновения, когда мы были так счастливы.       — Это невозможно, — выдавил я из себя тихим шепотом, чувствуя, как неистово застучало сердце, а потом заметил в ее руке автоматический шприц с дозой. Она очень осторожно подняла мою больную руку на уровне груди, не прерывая зрительного контакта со мной, очевидно чувствуя, что я в любой момент стану сопротивляться.       Я замер то ли от неожиданности, то ли от негодования, то ли от восхищения за ее смелый поступок. Я понятия не имел, какую дрянь она собралась ввести мне под кожу, но каким бы ни был этот раствор, легче от него уже не станет. Это лишь обманчивое самовнушение, пустая трата сил и времени на то, что уже давно отжило свой срок.       Моей тонкой кожи коснулась игла, через которую в кровь потекла спасательная голубая жидкость. В первую секунду я почувствовал облегчение, но сразу с этим пришла боль — страшная, разъедающая оба глазных яблока резь. Мои глаза будто прокололи тысячами острых игл, а затем разрезали множеством раскаленных лезвий. Казалось, я потерял способность видеть, и чтобы хоть как-нибудь облегчить мои страдания, роговицы глаз увлажнились такой необходимой влагой. Но они все равно горели, и мне казалось, что по щеке стекают не слезы, а горячая кровь — она разъедает последние остатки кожного покрова. Сначала меня лишили зрения, а теперь решили сжечь.       Пытка не прекратилась и в тот момент, когда меня стошнило на светлый пол. Очевидно, что рвотные массы образовались из-за нарушений пищеварительной системы, опухолей или открывшихся кровотечений в желудке. Стократно увеличенная боль от полученных пулевых и ножевых ранений, от кулачных боев — это ничто по сравнению с нынешними ощущениями, которые за какие-то жалкие минуты пришлось испытать. Это боль иная — тягучая, сдавливающая, режущая, не собирающаяся утихать даже на мгновение.       Со страдальческим стоном обреченного на смерть мученика, я рухнул на пол. Необычное, доселе никогда не ощущаемое мной, успокаивающее тепло обволокло измученное тело. Теперь жизнь не казалась такой ужасной, несправедливой, морально тяжелой, где каждый день приходилось бороться за свое существование. Все вокруг напоминало мягкое пуховое одеяло, в которое хотелось завернуться и наконец-то почувствовать этот выстраданный уют. Это было особенное наслаждение — ощущать давно забытый покой. Никогда раньше я еще не чувствовал его силу. А сейчас он казался мне особенным. Таким близким. Настоящим. Ощутимым.       Сделав глубокий вдох, я с облегчением уплыл в его объятия, больше ни о чем не думая.

* * *

      ПОРОК — это место смерти. Здесь многие находят свой вечный покой. Для них это вершина, к чему необходимо стремиться, чтобы облегчить свои мучения.       А для меня наша организация стала спасением, новой жизнью. Здесь я нашел свое счастье, обрел свой смысл жизни, здесь я понял, что значит по-настоящему любить. Здесь я встретил самую прекрасную женщину во всей вселенной, с которой я забывал о быстротечном времени, о бесконечных проблемах, о едва ли излечимом вирусе. С ней мне давно не было так хорошо. Очень давно...       Мне казалось, что даже сейчас, когда я едва осознавал, что происходит вокруг, она по-прежнему находилась рядом, только узнать это я не мог, не мог даже пальцем пошевелить, уж не говоря о том, чтобы и слово произнести, будто горло, язык и связки находились под заморозкой. Будто все мое тело принадлежало уже не мне, а кому-то другому. Боль грубая, неистовая, гложущая то стихая, то нарастая вновь, медленно, секунда за секундой, шла на спад. Именно в этот миг я отчетливо понял, насколько сильно мне хотелось жить. Жить дальше, встречать каждый новый день, открывать глаза и вдыхать зараженный вирусом воздух, но жить. Жить, зная, что могу встретить ее — ту, которой буду восхищаться вечно. Пускай я бы ничего для нее не значил, но я бы знал, что она где-то рядом, а значит, я не один, значит, терпеть все эти муки станет легче.       С трудом я повернул голову только едва разлепив тяжелые веки. Рядом с кроватью стояла капельница, проводки которой тянулись к моей больной руке, чуть дальше — стол, заваленный всевозможными флаконами с мутными жидкостями и горой пластинок с таблетками, какими-то разной формы и размеров мензурками и стеклянными бутылочками. На светлых стенах — мониторы, показывающие различные изображения мозговой активности зараженных на разных стадиях заболевания. Все такое родное, привычное, давно ставшее частью моей суровой жизни.       Но все эти предметы — совсем не то, на что стоило обратить внимание. Я почувствовал, как чьи-то теплые руки ободряюще сжали мою ладонь, не дав моим пальцам вновь ощутить леденящий холод одиночества, а затем короткий поцелуй обжег бледную кожу запястья. Недавно ушедшее тепло вновь вернулось: оно медленно расплылось по всему телу, касаясь даже самых слабых клеточек, постепенно возвращая их к жизни.       Воспоминания одни за другим стали заполнять мое покосившееся сознание самыми значимыми фактами последних часов: рождественская ель у нее дома, нарядные украшения, богатый на вкусности стол, а потом свалившийся как снег на голову анализ моей зараженной Вспышкой крови. А дальше... Дальше то, что я никогда не забуду: ее любовь, которую она мне подарила, прекрасно осознавая все последствия, и мой взаимный ответ. Мы оба знали, сколько мне осталось, поэтому наслаждались каждой прожитой секундой, будто она последняя в нашем страшном мире.       Тревога мгновенно захватила мой затуманенный горестными мыслями мозг в свои железные оковы, едва я сообразил, что успел натворить, прежде чем оказался в заботливых руках надежного человека. Я чувствовал, что именно эта женщина всеми силами пытается вернуть меня к жизни, стараясь ухватиться за самую тонкую ниточку.       — Ава... — едва слышно сорвалось ее родное имя с моих пересохших губ. «Жизнь» — я давно узнал из Сети его значение. Как символично. Словно ее она передала мне через свои ласковые прикосновения. Пусть она никогда не выпускает мою руку из своих... Ничего... Мне бы только чуть окрепнуть и тогда я сам ни на шаг не отпущу ее от себя. Я сделаю все, чтобы каждый наш вечер стал незабываемым...       — Тише... Тише... Ничего не говори, умоляю, — почти потребовала она тихим шепотом, еще крепче сжимая мою ладонь. — Береги силы.       Я сделал глубокий вдох, но такой необходимый воздух будто назло застрял по пути в легкие, вызвав сухой кашель. Я зажмурился, чувствуя, как влага заполнила уставшие глаза. Больно говорить, больно дышать, больно смотреть... Но я слишком устал от темноты, чтобы вновь в нее вернуться.       — Ава... Ты рядом... Ты со мной... — нарушив ее запрет, я снова позволил себе сказать то, что не могу больше держать в себе. Несмотря на очевидную слабость всего организма, я нуждался в том, чтобы услышать ее целебный голос.       — Конечно. Разве может быть иначе? — она тихо всхлипнула и прижалась горячей щекой к моей ладони, еще ближе наклонившись к моему лицу. Я заметил ее покрасневшие глаза и противоестественную бледность. Господи! Это все из-за меня! Один только шиз знает, сколько времени я провалялся без сознания, пытаясь вернуться по невидимой человеческому глазу тропе, ведущей из грешного мира на свет белый. А она, наверное, весь день просидела возле моей постели, ожидая той чудесной секунды, когда я наконец-то смогу что-либо адекватно воспринимать. — Ты только молчи. Не надо ничего говорить. Все потом.       — Не будет ли поздно? — осторожно спросил я, не отрывая нежного взгляда от ее уставших глаз. Хотелось бы верить только в положительный исход, но с учетом того, что произошло со мной... Страшно вспоминать, что я натворил, прежде чем отключился... Прежде чем в меня что-то вкололи. Но что именно? Другой состав временной сыворотки? Впрочем, это не важно. Главное — положительный результат. Надеюсь, что это вещество не окажется обыкновенным витамином, от которого ни горячо, ни холодно. Кто знает, как часто мне придется колоть под кожу эту гадость, именуемую временной сывороткой? Может быть, я завтра снова буду сходить с ума... Но так хочется терять голову совсем не от болезни, а от иного чувства. — Хватит ли этого времени, чтобы сказать... — я резко осекся. Легкие сдавило. Дыхания стало не хватать, и я почувствовал, что внутри все сжалось от колючей боли. — Сказать все, что ты должна услышать?       — А тебе ничего говорить и не надо. Услышать должен ты. — Она остановилась и подсела еще ближе ко мне, мягко положив мою руку поверх одеяла. Мне уже сейчас хотелось обнять ее — крепко прижать к своей груди и зарыться носом в ее волосы, чувствуя ее естественное тепло, а потом шептать на ухо ласковые фразы и лишь изредка касаться ее лица благодарными поцелуями. — Я люблю тебя, Дженсон. Люблю.       А в следующую секунду я почувствовал, как ее губы нежно коснулись моих долгим и глубоким поцелуем, подтверждающим искренность ее слов, чувств, поступков.       Пока еще слабо, но я все равно отвечал на такие нежные, такие чувственные, желанные, которые гораздо важнее тысячи сказанных слов, важнее миллиона признаний поцелуи. Она словно исцеляла меня ими, забирая себе всю мою боль. Они настолько естественны, что убеждаться в этой любви нет смысла. Я просто верю ей. И всегда буду. Это никогда не изменится.       Находясь рядом с ней, я полностью терял ощущение реальности, погружаясь в теплые волны взаимной любви. Ослабив поцелуй, я сделал глубокий вдох, насыщая легкие сладким ароматом выстраданного счастья, даже не до конца осознав, что вот-вот сбылось мое желание, висящее в маленьком конвертике на самой нижней ветке рождественской ели. Я получил во много раз больше. И это было чудом, которого я не заслужил, но, возможно, одновременно и знаком к тому, что мне... Нам с канцлером стоит открыть новый лист жизни и сделать в ней еще один уверенный шаг к победе над вирусом.       Но сейчас я точно не хотел думать ни о какой Вспышке, изучая взглядом ее родное лицо. Собрав в кулак только-только подступившие силы, я осторожно коснулся кончиками пальцев ее нежной кожи щеки и с облегчением выдохнул. Теперь ничто не сможет омрачить этот особенный день. Даже если через час мне внезапно станет хуже, но я даже мысль не хочу допускать об этом. Я знаю, что как прежде уже никогда не будет, теперь моя жизнь заиграет новыми красками и только время покажет, на какую дорожку лучше свернуть, чтобы наконец-то прийти к той давно поставленной цели и с облегчением выдохнуть, чтобы сказать: «Мы сильнее!»       А пока мне хотелось только наслаждаться волшебными мгновениями счастья и впитывать каждую секунду отданного тепла, находясь в плену чар своей спасительницы.