Капля времени

      Пока остывала кипяченая вода в чашке, я заглянул в холодильник. Там были соблюдены все условия для его предстоящей продажи, если бы она состоялась. Чисто и почти что пусто. Несомненно, шиз повесился на прокисшей макаронине между двумя баночками протухшего йогурта. Чем канцлер питается? Пороковским воздухом? И ложится спать на голодный желудок? Так и его испортить проще простого. А чтобы не доводить до края организм канцлера, плачевную ситуацию с едой необходимо исправить в кратчайшие сроки. К тому же у меня имелся весомый повод — приобрести закуску к праздничному столу. За который меня не приглашали, стоит добавить...       Она не вышла из спальни даже через минуту после того, как я крикнул, что ухожу, но скоро вернусь. Наверное, ей даже видеть меня противно, не то, чтобы разговаривать. А я-то грешным делом подумал, что все-таки что-то значу для нее.       Поход в ближайший продуктовый магазин не занял много времени. У меня не имелось цели заполнить до краев холодильник главы организации, все равно большую часть времени она на работе, но все-таки с парой объемных сумок в одной руке и не менее объемной, в меру высокой и колючей натуральной елью в другой где-то через час я вернулся на квартиру к канцлеру. Дверь была по-прежнему не заперта, будто это знак, что дома обязательно найдется еще место. Для меня. Может, замок сломался? Не верю я в такие случайности. Проверю позже. А пока необходимо убрать продукты в холодное место. Оставив ель в гостиной, я направился в сторону кухни.       Там содержимое пакетов быстро перекочевало на стол, кое-что сразу ушло в холодильник, что-то — в шкаф над ним. Фрукты и овощи я отправил в раковину для мытья, а на столе осталась парочка коробочек с песочными, сладкими корзиночками для закуски.       — Ты супермаркет ограбил? — услышал я со спины неприветливый голос канцлера. Да, я догадывался, что особой радости она не испытает, когда поймет, что я решил немного подготовить ее дом к торжеству. Но встречать Рождество в одиночестве или вовсе утонуть в пучине горестных мыслей я ей точно не позволю. — Зачем ты все это притащил?       — Для праздничного стола. А ты решила бороться с вирусом методом голодания? — я взглянул в сторону пустого холодильника. — Только зря электричество на него тратится.       — А ты решил без спроса вмешаться в мою жизнь? — холодно спросила она, смерив меня острым взглядом. — Не много ли ты на себя берешь?       — Ровно столько, сколько могу взять, — продолжил я спокойным и даже жалостливым тоном. — Ты не оставишь меня похозяйничать на твоей кухне, раз уж я без спроса здесь оказался? — Я сделал наивное выражение лица, чтобы не схлопотать грубость в ответ. Она ведь имеет полное право указать мне на дверь, чтобы и духу моего тут не было. Это ее дом, и она здесь полноправная хозяйка. Всегда такой была даже в наших недолгих отношениях. И я уступал ей почти во всем, потому что хотел сохранить то, что сформировывалось не один день, и не неделю, не месяц.       Наши чувства — это особенный мир, это взлеты и падения, это горести и везения, это радость, это муки, это борьба за счастье и спокойную жизнь с самой судьбой. Но все уже в прошлом. Теперь мы порознь, теперь каждый сам за себя, но... Я не хочу придерживаться такой стороны. Но разве мое мнение что-то значит для нее теперь? Оно важно лишь только в рабочих вопросах, но не когда дело касается душевных лабиринтов.       — Обещаю, ты и не заметишь моего присутствия, — добавил я, увидев, как тень сомнения легла на лицо канцлера. Конечно, ей легче выставить меня за дверь, чем дать добро. Но все же во мне не погасла еще надежда на что-то светлое в этот день.       Опустив голову, она молча ушла в спальню и закрыла дверь. Чуть ли не на ключ. Наверное, я должен был радоваться, что мне дали возможность вновь проявить свои кулинарные способности, но только что-то совсем не до веселья. Она, наверное, подумала, что я эгоист. Делаю только то, что хочется мне. На самом деле все далеко не так. Я хочу лишь немного отвлечь ее от насущных проблем, от бесконечной информации о Вспышке, с которой она просыпается каждый день. Я просто хочу подарить этой женщине незабываемый вечер. Может быть, он действительно один из последних в наших жизнях, но ей будет что вспомнить, когда я уже по-настоящему не смогу быть рядом с ней. Она ведь с рождения обладает иммунитетом к вирусу, у нее больше шансов выжить в нашем страшном мире. Хотя имея такую привилегию, нет никакой гарантии, что находишься в полной безопасности. Именно поэтому вдвоем гораздо легче преодолеть естественные трудности. Лишь бы только она сумела поверить в меня!       Я не планировал готовить массу блюд — на это не имелось достаточного количества времени. А своей очереди еще и елка ждала. К тому же моих скромных умений вряд ли хватит, чтобы сотворить что-то изысканное. Впрочем, ей никогда не приходились по душе мои кулинарные, даже самые простые творения. Вечно я делал что-то не так, поэтому и не был частым гостем на кухне. Так что теперь и нечего лезть из кожи, но чертовски хотелось удивить ее чем-то особенным в этот день.       Потратив минут сорок на приготовление быстрых вкусностей, я решил уделить внимание рождественской ели. Разноцветные шары, яркую гирлянду, длинные бусы, бантики и прочие приятные мелочи в качестве украшений я тоже закупил в достаточном количестве, чтобы нарядить самую красивую ель из всех! Пусть она будет даже красивее той, что стоит у меня дома. Со своей я особо не заморачивался. Нарядил темным вечером, уставший после рабочего дня без особого энтузиазма, представляя лишь одну картину перед глазами: меня и ее, такую расслабленную, спокойную, счастливую — просто нас. Почему-то я видел, как она медленно склонилась к моему лицу, кончиками пальцев прикоснулась к моей, пылающей от жара, щеке и загадочно улыбнулась.       Пары ее касаний хватило бы с лихвой, чтобы окончательно свести меня с ума, едва ли не потерять контроль и заставить себя сделать глубокий вдох, чтобы насытить легкие ее привычным, таким уже родным ароматом. Это так же глупо, как и желать достать Луну с неба, как завтра же получить настоящее лекарство от Вспышки, как быть уверенным в том, что в ближайшее время все обязательно наладится и вирус навсегда исчезнет из наших жизней, из страны, с планеты.       Понимаю, что мои мечты наивны и несбыточны, словно с появлением канцлера в моей жизни мое сознание тоже претерпело некоторые изменения. Теперь мне приходилось думать не только о своем благе, но и женщине, чей душевный покой необходимо беречь, как самую дорогую хрустальную вазу, которая нуждалась в элементарной заботе и твердом мужском плече. Конечно, она никогда в жизни не признается в этом, будет до последнего держать накопленную в себе боль, никогда не скажет, что желает простого человеческого тепла и спокойного вечера перед сном. Я ведь знаю ее. Знаю, что показ своих слабых сторон на людях для нее неприемлемо. Но я больше не желаю быть для нее чужим, далеким, ненужным с фальшивыми намерениями и бестолковыми действиями. Как мне еще доказать ей свои чувства?       Кажется, своей настойчивостью я уже проиграл не только первый раунд, но и финал, ведь рождественская ель была уже готова к встрече со своей законной хозяйкой в гостиной, чтобы показаться ей во всей красе и хотя бы на чуток поднять ей настроение и вызвать на губах естественную улыбку. Символ праздника я решил украсить в серебристо-синих тонах, а пакет с подарком спрятал под широкой еловой ветвью.       — Тебе не кажется все это лишним в данную минуту? — вдруг услышал за спиной ее бархатный голос и нечаянно уронил на пол последний шарик для украшения символа Рождества.       Развернулся и хотел что-то сказать, даже не смотря в глаза — ведь заранее знал, что кроме холода не увижу ничего иного, но так и не смог — ни к чему, ведь я напрочь ошибся. Внутри все замерло, но только почему-то я слышал, как сердце гулко застучало по ребрам, а мое тело бросило куда-то в горячее пламя. Передо мной стояло истинное совершенство, очарование, великолепие. Как можно отвести взгляд от ее природной красоты: от ярких и глубоких глаз, вместивших свет последних лучей такой редкой в последнее время звезды, как Солнце, ее тонких черт лица, изящных губ, светлых прямых волос, аккуратно лежавших на ровных плечах. Она невероятна и без грамма привычной всему коллективу косметики в белоснежных классических брюках и атласной черной блузе с расстегнутыми верхними пуговицами.       Ее глубокий взгляд затягивал, заставлял дышать все чаще и глубже до такой степени, что в груди что-то защемило.       Но мне не показалось, она была огорчена. Не трудно догадаться о причине. Конечно, столько всего произошло в этот день... Однако, мне следовало собраться и взять себя в руки, чтобы продолжить беседу, чтобы не уйти ни с чем или с позором. Нет, мне ничего от нее не нужно, кроме капельки внимания и понимания с ее стороны моих исключительно светлых намерений.       — Что именно? Тебе не нравится? — тихо спросил я, встав полубоком к ели. Это ведь только начало, а своего заветного часа ждали мои скромные кулинарные творения. Только ей бы понравилось хотя бы одно блюдо!       На ее лице засияла доброжелательная улыбка — знак, что началось лучше, чем я ожидал, и меня это слегка подбодрило.       — Нравится, только... — она остановилась и опустила голову, выдохнула, а потом вкрадчиво посмотрела на меня, будто тоже боялась увидеть в моих глазах то, что станет неприятно для нее, причинит боль. — Не помню, чтобы кто-то делал для меня нечто подобное — старался, тратил свое время. Кроме тебя.       — Мне не сложно. К тому же на кухне я приготовил кое-какие вкусности. Надеюсь, ты оценишь.       Она внимательно посмотрела на меня и вновь улыбнулась краешком губ. Мне казалось, что все происходит в каком-то сне. Что ночь сейчас закончится, я проснусь и не увижу ее рядом с собой, ее светлой улыбки, теплого взгляда, выразительных черт лица, не услышу мягкого тона — меня лишат этого чуда. Заслуженно лишат. Я и так не должен здесь находиться, знаю. Первое Рождество в наше непростое время я встречу в одиночестве, но хотя бы буду знать, что где-то на другом конце города есть женщина, которую печаль не застанет в этот прекрасный день.       Она медленно, ни слова ни сказав, прошла на кухню и бегло осмотрела праздничный стол. Он не был переполнен изысканными блюдами, массой алкоголя и горой посуды. Для одного великолепного создания многого и не нужно в этой жизни. Я успел это понять.       Стоя за ее спиной, я мечтал встретить Рождество вместе с ней, мечтал болтать о всякой всячине, не касаясь даже граней тем о вирусе, мечтал окунуться в ее мягкие волосы, пропустив сквозь пальцы ее блестящие пряди... Мечтал о страстном разговоре губами, о ласковых прикосновениях ее бархатных рук к моей коже, о тихих вздохах, о маленьких искорках и ошеломляющей нежности в ее глазах, о хаотичном биении ее сердца, об ответном стуке своего собственного... Черт! Меня снова унесло куда-то очень-очень далеко за пределы стен города, за Жаровню, куда-то на райский остров, куда еще не долетела Вспышка, а вместе с ней и множество проблем.       Я крепко зажмурился и в следующую секунду сделал широкий шаг назад. Наивный глупец! Знаю же, что подобного уже никогда не произойдет в моей жизни, так зачем же только мучаю себя, будто мне доставляет это удовольствие — самоистязание.       Из мира грез и слепых фантазий меня вывел ее родной и тихий голос:       — Почему посуда в единственном числе?       Через силу я заставил себя поднять голову. Ведь если бы не делал этого, тогда не оказался бы в плену ее открытого, искреннего, без капли лжи или подозрения взгляда. Как же мне хотелось снова и снова ловить его на себе. Да и самому отвечать ей исключительно тем же.       — Я ведь понимаю, что не в радость тебе, что ты недовольна, мягко говоря, видеть меня здесь, и тем более за одним столом с собой. Поэтому я не стану портить тебе этот вечер, — объяснил я суровую правду.       — Не говори глупости, — усмехнулась она. — Ты — самое последнее, что может испортить и так отвратительный день.       — Ты уверена? — хрипло прошептал я, пытаясь справиться с так не кстати подступившим волнением. Неужели она вдруг изменила свое мнение относительно меня и решила дать мне шанс?       — Разве ты не для этого здесь, чтобы сделать его чуточку лучше? — очередной шокирующий вопрос из ее уст, на который я побоялся дать ответ. Вдруг одним лишь словом испорчу то, что с таким трудом создавал? К чему так скрупулезно шел?       Я сделал пару осторожных шагов вперед, словно боясь спугнуть эти драгоценные минуты счастья, так с нежностью посмотрел на нее, стараясь заглянуть в саму душу, чтобы понять, что же на самом деле происходит внутри нее, а затем, возможно, оставить в ней часть себя, чтобы потом, после праздника, она сумела вспомнить эти волшебные мгновения.       Больше всего на свете мне хотелось сейчас прикоснуться к ее лицу, ощутить тепло ее кожи, вкус мягких губ... Вернуться в наше прошлое невозможно, но возможно повторить те незабываемые минуты, правда, только в теории.       Но в следующую секунду к шизам я послал свои несбыточные желания. Пора уже прекратить верить в сказки даже в такой вечер. Не маленький мальчик уже. Беззаботное детство давно закончилось.       — Мне надо в ПОРОК. Кое-что сделать, — вдруг ошарашила она меня таким высказыванием. И ведь не шутила. Но к чему так мучить себя? Сколько до этого у нее было трудных дней, когда приходилось принимать жестокие и твердые решения. Неужели и сегодня необходимо снова что-то важное сделать?       — Сегодня же Рождество, — привел я веский аргумент. — Какие могут быть дела в праздник? Неужели эти анализы не могут потерпеть до завтра?       Она выдержала недолгую паузу, обдумывала, наверное, какими колкостями мне ответить, какими едкими словечками одарить. Но нет, она сказала очень мягко, с сожалением взглянув на меня, будто бы не хотела, чтобы я услышал.       — Это очень важно, поверь. Я быстро.       Она сократила расстояние между нами до непозволительного значения. Я перестал лишний раз делать вдохи и выдохи, и от этого мне казалось, что я не выдержу такого накала и рухну на пол. От одного только ее светлого взгляда, в котором выражалась вся теплота, нежность, которой мне так не хватало после нашей разлуки, я уже едва держал контроль над собой.       Сегодня меня совсем некстати уносит в совершенно иную область, но я должен сдержаться, иначе и быть не может. Столько времени я терпел и дальше смогу. Выбора иного мне не оставили, правда, забыли, что сердце у меня не каменное. Даже шиз на последней стадии болезни и то чувствует боль. Моя, конечно, с ней не сравнится, но в тонкой оболочке давно образовались трещины, шрамы, и они до сих пор кровоточат.       — Оставлю тебя за главного, если ты не против, но... Если ты запланировал вернуться домой к себе...       — Нет! — неожиданно для себя вдруг прервал я ее. Какой может быть дом, когда мне делают такое предложение? Только шиз может отказаться от этого подарка судьбы. — Дому и без меня хорошо. Тогда я отвезу тебя, если это очень важно.       — Не стоит, — она слегка наклонилась и неожиданно положила ладонь на плечо. Меня бросило в жар. Я почувствовал, как пересохло в горле и жутко захотелось сделать хотя бы глоток чая, но отвлечься от этого удивительного создания равносильно убийству бесценного иммуна. А я не мог позволить себе нарушить границы, не мог нарушить данное ей обещание — не лезть в ее жизнь. Но как быть к этому безразличным, если на лице сразу всплывает улыбка от невероятных воспоминаний о прошлом, от одной лишь мысли, что она единственная в моем сердце, в моей жизни — она самая очаровательная женщина во всей вселенной. — Я справлюсь сама. Останься дома. У нас дома.       Надеюсь, она не пошутила, ведь в противном случае по возвращении она вряд ли обнаружит меня в здравом уме. Нельзя со мной шутить, когда я в таком состоянии.       Тем не менее, мне безумно хотелось проводить ее до работы, а потом посидеть с ней рядышком так, чтобы она и не заметила моего присутствия. В то время я бы мог бессовестно любоваться ею, ни в чем себе не отказывая, а затем, приобняв ее за талию и нежно целуя в висок, сопроводил бы ее до лифта, потом до автомобиля и, сдерживая себя из последних сил, доставил бы ее с комфортом домой, где бы мы смогли без сожалений погрузиться в нежные объятия ласкового рождественского вечера.       Мечты... Когда-нибудь доведут они меня до края. Но что я могу поделать с собой, если чувства к этой прекрасной женщине так велики и глубоки? Наверное, меня спасет только признание в них...       — Как пожелаешь, — тихо выдал я на последнем дыхании и медленно проводил ее до гостиной, в которой позволил себе немного поухаживать за ней и сказать пару наиглупейших напутственных слов ей в дорогу, типа таких, чтобы она смело дала отпор документам, если те вдруг решат чем-то обидеть ее. Все оттого, что меня переполняло чувство какой-то эйфории, я находился в предвкушении волшебного, незабываемого вечера в ее обществе, я готов был голыми руками задушить зараженного, не боясь страшных последствий, чтобы всем сказать, насколько я счастлив. Мне очень хотелось поделиться своим состоянием со многими, но я остановился и сделал глубокий вдох. Все. Надо взять себя в руки и спокойно дождаться возвращения канцлера. Уверен, время пролетит быстро. А пока можно заняться украшением остальных уголков ее прекрасного жилья, благо игрушки остались в достаточном количестве. Ах, да, еще стоит убрать кое-какие вкусности в холодильник, чтобы не испортились до возвращения моей ангельски-прекрасной спутницы на этот вечер.

* * *

      Минуты летели, возможно, не со скоростью света, но со скоростью шизов точно, город быстро погружался в объятия темноты и лишь где-то за стенами слышались приглушенные вопли диких, обезумевших существ. Я облокотился ладонями на высокий подоконник и внимательно посмотрел на светящиеся небоскребы, над которыми повис слабый туман, и на летающие над широкими стенами дроны, которые круглосуточно следят за безопасностью населения, подавая дежурным на камеры сигналы в пункт управления. Сейчас все достаточно тихо и спокойно, но так казалось лишь на первый взгляд. Война за жизнь продолжается до сих пор, и ее конец наступит только с окончанием масштабной эпидемии. Мне хочется верить, что нам всем осталось мучиться не так долго, что скоро жизнь будет постепенно налаживаться, что скоро наступит день, когда мы сможем вдохнуть непропитанный вирусом воздух.       В очередной раз взглянув на наручные часы, я понял, что до наступления Рождества осталось всего-то несколько часов, а канцлера до сих пор нет дома. Неужели она продолжает мучиться с документами в столь поздний час? Нет, это никуда не годится! Говорила же ведь, что вернется быстро, а сама нарушает свое собственное обещание. Но ничего, сейчас я быстро поправлю ситуацию и напомню, кто обычно является главным в отношениях. Да, и она смело может мне припомнить, что это точно не я. Но меня это не сильно волновало. Решив, что не случится никакой катастрофы, если я все-таки поеду за ней и отберу все уже не имеющие никакого смысла в этот вечер документы, я лишь только отыскал ключи и быстро покинул квартиру.       В организации почти никого не было в такой поздний час. Многие уже находились в кругу близких, ожидая наступления волшебной забытой традиции. На пути к кабинету главы ПОРОКа мне попалась только парочка самых ответственных врачей, которым, видимо, совсем скучно отдыхать и встречать Рождество, и несколько охранников, круглосуточно дежуривших на своем посту. Их праздники не касаются и в какой-то мере мне их жаль. Люди же, которые тоже заслужили свой покой. Но работа есть работа. Отдохнут в другой день.       На административном этаже ситуация значительно поменялась. Один из витиеватых коридоров казался пугающе безжизненным с холодным и тусклым светом и отключенными настенными панелями. Обычно они круглосуточно подают различную информацию о вирусе и инфицированных, но сегодня канцлер, видимо, сделала им исключение. И правильно. Те, кто даже не хотел, мог наизусть выучить особенности смертельно-опасной заразы и ее симптомы. Пусть и техника сделает паузу в работе.       Чем ближе я подходил к ее кабинету, тем сильнее ощущалась звенящая и давящая на сознание тишина. Ни в одной лаборатории не горел свет, что означало, что по ту сторону тошнотворно-белых стен никого нет, даже в той, в которой ночевали зараженные. Они уже привыкли доживать остаток своей изношенной жизни за бронированным стеклом, скалясь на каждого специалиста, кто смело исследует их поведение. Обычно на ночь им дают лошадиную дозу снотворного, чтобы не буянили и не вздумали перегрызть друг друга в борьбе за пищу. Их кормят. Их хорошо кормят, чтобы можно было как следует изучать зоны поражения и отклонения в поведении, иначе они устроят настоящий хаос в организации, чего я не мог допустить ни в коем случае.       Не обращая внимания на слишком часто, до нервозности единственно мигающую лампу на потолке, я завернул за очередной поворот и внезапно почувствовал острую дрожь во всем теле. Остановила меня внезапная и странная слабость в ногах и какой-то неестественный удар где-то в глубине сознания, но не из-за страха перед предстоящим разговором. Наверное, сказывается усталость. Я слишком часто в последнее время отдавал себя работе, пора притормозить и дать организму время на восстановление. Мне ведь еще необходимо следить за состоянием канцлера, иначе я никогда не прощу себе, что слягу в постель раньше нее. Она же ни за что не позволит себе такой роскоши в случае чего.       Сделав глубокий вдох, я продолжил свой уверенный шаг на пути к цели. Надеюсь, в ее кабинете привычный мягкий и теплый свет слегка взбодрит меня, впрочем, рай наступит гораздо раньше, в ту самую секунду, когда я только увижу ее, смогу заглянуть в ее глубокие глаза и представить, что между нами нет никаких возведенных толстых стен. Но все же мне придется держать себя в руках.       За заветной дверью меня встретила такая же мертвая тишина. В кабинете царил полный мрак, лишь только настольная лампа слабо, будто не хотя, подавала свой холодный свет на бесчисленное количество документов, небрежно разбросанных по стеклянной поверхности широкого стола. Я сразу же перевел взгляд на нее, уставшую и измученную, сидящую рядышком на узком диване возле журнального столика в обществе единственного документа, автоматического шприца и крошечной ампулы. Удивительно, но пятно света все-таки позволило мне оценить ее состояние: она выглядела очень скованно, а по сутуленным плечам можно было понять ее сильное напряжение. Я хотел нащупать выключатель, но посчитал это лишним действием в данную минуту, ведь, кажется, находиться в темноте канцлеру гораздо комфортнее.       «Что-то случилось!»— мгновенно сообразил я, мягко прикрыв дверь, борясь с непреодолимым желанием подойти к ней ближе и сразу же, без выяснения причин, прижать ее к себе и успокоить, заверить, что обязательно все будет хорошо, в любом случае, ведь я рядом, всегда буду рядом и смогу укрыть от любых невзгод.       Надеюсь, ее состояние никак не связано с тем, кто однажды испоганил ее жизнь, кто ушел, обвинив ее во всех смертных грехах, кто решил, что сейчас имеет право вновь трепать ей нервы. Иначе он узнает лично от меня, где зимуют шизы! Я смело устрою ему веселую жизнь! Хватит терпеть, он должен знать свое место! Во всем присутствуют границы, а если он их нарушил, придется ответить. И я обязан был выяснить, в чем дело.       Медленно, тихонько, шаг за шажком, я приблизился к канцлеру, боясь нарушить ее устоявшуюся ауру, и только хотел задать вопрос, как сразу же уловил на себе ее взгляд: убитый, больной и какой-то мутный. Ее лицо отчетливо отразило все ее страдания, все те душевные муки, через которые ей пришлось пройти, чтобы получить хоть какие-то результаты в процессе экспериментов. Мне вновь стало не по себе, сразу возникла мысль, что произошло что-то поистине страшное, непоправимое, ужасное, то, что не в силах изменить человеку.       — Я не смогла уберечь тебя... — тишину кабинета пронзила ее фраза, сказанная низким хриплым голосом. Звучало как приговор, который стоило взять во внимание и обдумать. Но думать не хотелось, я желал как можно скорее узнать подробности.       Она, будто прочитав мои мысли, придвинула тот самый единственный документ ближе ко мне и слабо кивнула. Я нахмурился и взял его в руки. Бегло прошелся глазами по таблице с результатами и остановился на самой важной графе, на той информации, которая, видимо, и застала канцлера врасплох. Исследование антител в моей крови дало положительный результат. В моем организме уже не первый день активно живет смертельный вирус VC321xb47, медленно отравляя мозг и заражая организм ядовитыми бактериями. Я заражен Вспышкой.       В первые несколько секунд я даже не сразу понял, что произошло, а потом почувствовал острый укол в самое сердце, который дал мне понять, что время пришло. А это значит, что жить мне осталось... Я не стал даже строить предложения, сколько мне осталось с учетом временной сыворотки. Она — мое спасение от нестерпимой боли и адских галлюцинаций, которые ежедневно видят зараженные, желая избавиться от них только одним единственным верным способом — выколоть глаза — это лучшее решение, на которое способен шиз на последней стадии заражения. А потом я вновь почувствовал какую-то запредельную слабость, но не позволил ей прямо сейчас взять правление в свои руки. Я не позволю какой-то заразе так смело уничтожить во мне все, что создано не ею!       Через секунду я услышал громкий всхлип и сразу понял — сердце канцлера не выдержало той непосильной ноши, которая свалилась на ее плечи, не справилось с той невыносимой болью, которая день за днем оседала в ее душе.       Бросив результаты исследования на столик, я сразу же присел рядом с ней и крепко и бережно прижал к своей груди, чтобы хоть на каплю избавить ее от дурных мыслей и представлений о будущем. Знаю, что вряд ли у меня получится сделать это в столь короткий срок, но я больше не позволю ей страдать, тем более из-за меня.       Внутри все сжалось только от одной мысли, что наступит день — и мне придется оставить мое прекрасное сокровище один на один с массой вечных проблем по поиску лекарства для спасения человечества, сердце защемило с такой силой, что стало трудно дышать, но я все-таки сделал глубокий вдох, отозвавшийся глухой болью в отравленных легких. Я ведь неосознанно причинил ее и канцлеру — теперь ее жизнь тоже изменится, но я не позволю всему пойти под откос, ведь пока еще в состоянии справиться с удушающей инфекцией. Я не позволю ей утянуть меня на дно раньше времени.       Липкое чувство страха за наши жизни исчезло почти сразу же, когда я наконец-то почувствовал тепло, исходящее от этой невероятной женщины, когда слишком частый стук ее сердца снова дал мне понять, что я для нее небезразличен, что, скорее всего, всегда занимал значимую часть в одном из уголков ее души, но, возможно, она не желала признаваться себе в этом. А теперь, когда моя жизнь в опасности, представилась уникальная возможность осознать это и сделать соответствующие выводы.       Я готов был хоть всю вечность, если бы мог, вот так сидеть и держать в объятиях ту, без которой моя жизнь потеряет всякий смысл. Не Вспышка поставит на ней крест, а возможный уход из нее этой неповторимой женщины. Но пусть она знает, что я ни за что не брошу ее в такой непростой ситуации. Теперь уже никогда.       Она медленно отстранилась от меня, но я так и продолжил держать ее в кольце рук, желая защитить от всего, что может изранить ее хрупкое сердце. Ее покрасневшие глаза увлажнились, а дыхание стало более прерывистым.       Без слов она потянулась за шприцом и заветной ампулой с синей жидкостью — моим спасением на ближайшие пару месяцев. Возможно. Может быть, и больше, может быть, и меньше. Я видел, как она изо всех сил сдерживала слезы, чтобы не казаться в этот миг слабой, беспомощной и беззащитной перед лицом эпидемии, но пускай весь негатив выйдет наружу сейчас, чем эйфория чувств выплеснет в самый неподходящий момент.       Она поспешно отвела взгляд, желая скрыть свое очевидное волнение, но не получилось. Наверное, впервые в жизни ее рука дрожала в процессе инъекции, но я поспешил прийти ей на помощь и смело накрыл теплой ладонью ее холодные пальцы и аккуратно сжал в огрубевших своих, дав ей понять, что я по-прежнему рядом. Она быстро вытащила шприц из моей темной вены и отложила в сторону, а потом виновато опустила глаза и с сожалением выдохнула.       — Это я виновата, что ты... — промолвила она.       — Ты что, уже хоронишь меня живым? — я осторожно коснулся ее подбородка указательным пальцем и развернул ее лицо к себе. Мысль о ее уже возможных страданиях приносила мне только боль. — Не рано ли?       — Ты ведь знаешь, что она не спасет тебя... Не вылечит... — сказала она тихим шепотом.       — Не спасет. Не вылечит, — спокойным тоном отозвался я, чтобы дать ей понять, что еще не все кончено для меня. — Но даст мне время. То, что нам нужно. Каждую его каплю. Поверь, я справлюсь. Мы справимся. Вместе.       Я осторожно коснулся тыльной стороной ладони ее горячей щеки и медленно провел ею вниз, до тонкой шеи и еще ближе приблизился к ее лицу, желая только одного: захватить в плен ее мягкие губы и целовать их так жарко и страстно, пока не закончится воздух в легких, пока не пойму, что контроль над собой окончательно потерян, пока горячая кровь не закипит в моих отравленных вирусом венах. Знаю, что инфекция ей не передастся, знаю, что смогу вернуть однажды рухнувшее ее доверие ко мне, знаю, что обязан сказать ей о своих чувствах, не покинувших до сих пор мою душу.       Но все мои мечты были равнодушно прерваны ее стремлением и дальше мучить свое израненное сердце. Она резко встала и отошла к ближайшей стене. Шумно прислонившись к ней, почти что прокричала:       — Как ты можешь вести себя так спокойно, говорить столь уверенно, когда у нас нет лекарства, когда мир умирает, когда надежды больше нет?! Как ты можешь думать о каком-то времени, когда его тоже нет? Как теперь...       Не дав ей договорить, к явной неожиданности для нее и послав к шизам все нависшие над нами проблемы, я за секунду сократил до нее расстояние и резко прижал ее к себе, захватив во власть своих губ ее. Страстными и жадными поцелуями я смело доказывал, что для меня нет ничего важнее ее: ни вирус, ни спасение человеческой расы, ни мое собственное здоровье — все это вторые и третьи планы. Главное — она, та женщина, за которую я жизнь отдам, если понадобится.       Кажется, я уже потерял самообладание, когда она без намека на робость начала отвечать на мои ласки, когда нежность от ее поцелуев заполнила такую глубокую и, казалось бы, вечную пустоту в моей душе. Как же давно мне этого не хватало, не хватало физического тепла, которое теперь неторопливо растекалось по моему телу, заполняя каждую изувеченную клеточку живительной силой.       Из ее глаз потекли слезы, и она на мгновение решительно отстранилась от меня, но я и лишней секунды не хотел терять, ведь обратный отсчет уже начался. Мы оба это знали. С особой нежностью посмотрев на нее, я улыбнулся и легкими поцелуями собрал влагу с ее лица, а потом позволил утонуть ее лицу на моей груди и дать полную волю эмоциям. Запустив пальцы в ее мягкие волосы, я бережно поцеловал ее в висок и тихо произнес, чтобы даже немые стены не смогли услышать и передать кому-либо мои чувства:       — Я люблю тебя. И никакой вирус не сможет уничтожить то, что чувствую к тебе.       Ее растерянный взгляд через секунду вновь был обращен на меня. Очевидно, она никак не ожидала услышать мое короткое признание в такой горький час, но разве стоит жалеть об истине? Меня вела в мир новых открытий только любовь — чистая, глубокая любовь, от которой порой теряется способность адекватно мыслить и вести себя, но осознание, что чувства взаимны, а это, несомненно, являлось правдой, придавало мне сил.       — Люблю... — шепотом повторил я, тесно прижимая к себе, слушая свое успокоившееся сердце. Именно такое состояние должен испытывать человек за несколько часов до Рождества: умиротворение, безмятежность, должен проводить время с мыслью, что новый год обязательно принесет больше светлых дней и событий.       Мы не скоро вернулись домой, отдав предпочтение неспешной прогулке под звездным небом по тихим улицам Последнего города. Ни на минуту не выпуская ее теплую ладонь из своей, я неторопливо шел рядом с ней, наслаждаясь каждой прожитой секундой, сначала бессовестно позволяя себе дарить ей легкие, беспечные поцелуи в щеку перед каждым пешеходным переходом, а потом, окончательно убедившись, что могу позволить себе нечто большее, завел ее на самую безлюдную, едва освещаемую улочку, в конце которой шли ремонтные работы по замене дорожного покрытия, и следовательно, не пользующуюся популярностью у автомобилистов, и прислонив ее спиной к широкому стволу дерева, нетерпеливо осыпал поцелуями ее лицо, сходя с ума от забытых прикосновений ее родных рук, сплетенных в кольцо на моей шее. Она не возражала, а только еще крепче прижималась ко мне, что я мог чувствовать ее волнение, мог ощущать в тревоге ее бьющееся сердце, и тогда я спешил успокоить ее и теплым взглядом, и верными словами, что она обязательно создаст это выстраданное кровью лекарство.       К созерцанию украшенной разноцветными игрушками рождественской ели мы вернулись около полуночи, как раз к самому разгару торжества, хотя настроение у моей спутницы было совсем не в тон праздника. Я понимал ее, она волновалась за мое здоровье, душевное состояние, постоянно спрашивала меня, как чувствую себя, но я уверял, что все в порядке, будто и нет внутри меня опасной заразы. Я на самом деле чувствовал себя хорошо, будто ничего не случилось, будто мой организм по-прежнему полон сил и дальше бороться с вирусом. Я просто находился на седьмом небе от счастья и ничего вокруг не замечал, кроме всепоглощающей нежности, которую дарила мне эта невероятная женщина каждым словом, каждым движением, каждым взглядом, прикосновением, вздохами и поцелуями — всей собой.