Поздно, Кис.

      Костюм Ханму не волновал, нет. Да и неудобства от такого положения, — считай, на коленях, тоже как такового весьма не испытывал. Зато вот страсть, граничащую с возбуждением удвоенную опьянением и азартом, вполне. Кисаки в волосы его впивался так сильно, словно старался цепного пса удержать подальше от пряжки ремня на своих же брюках, и в каком-то смысле это работало, да.       До поры до времени. Пока Шуджи не смеётся, пока не расслабляется слегка в его руке, голову набок склоняя и не улыбается так, будто знает о Тетте всё: от его желаний до мыслей в этот злополучный момент. И смотрит из-под ресниц точно также. Кисаки выдыхает напряженно — это всегда его раздражало в нём, до дрожи в пальцах и боли в голове. Свободной рукой он снимает очки, в пальцах сжимая переносицу и глаза прикрывая, брови сводя. — Угомонись,— почти что шипит. Ханму это смешит, снова, в очередной раз. — Тебя больше разозлит то, если я действительно прекращу. Тетта молчит. Слабо о стену ударяется, вжимаясь в нее слегка, больше от некой досады. Вспоминает, что как только устало ключ в двери он повернул, они в этом весьма...неприглядном положении оказались. Почти что прямо у этой же двери, вот, в прихожей. По инициативе Ханмы, конечно же, и к потаённому желанию Тетты, которое озвучивать он не собирался в принципе. Не в его это характере, но в характере Ханмы было оставаться с ним настойчивым до победного смирения. Ещё несколько лет назад Кисаки поверил бы собственному убеждению, что Шуджи — лишь инструмент для его планов. Но не сейчас, поздно одумался, Кисаки Тетта. Вы уже живёте в одном доме, делите одну кровать на двоих, и, вау, терпите друг друга больше чем кто либо ещё. Ну, а ещё прямо сейчас он расстегивал ремень на его брюках, никакого внимания на испепеляющий взгляд сверху не обращая, прекрасно осознавая рамки дозволенного. Скорее, понимая, что для него их не существует вовсе. Руки у Ханмы особенно горячие. Лезут под рубашку, момент оттягивая, ведут по напряженному торсу вверх-вниз, дразнят. Издеваются. Вплоть до того, что ноги отвечают дрожью, а с губ все-таки слетает неосторожный, резкий вздох, — словно зеленый свет, и Шуджи смазанные, грубые касания губ на месте дорожек прикосновений пальцев своих оставляет, на что младший сгибается неожиданно даже для себя, не думая, что на затянувшуюся ласку тело отреагирует именно так. Скулы неприятно опалило огнем. Ханма смеется, спрашивает что-то насмешливо, кажется, “что-то не так, Киса?”, очень сильно рискуя в этот момент получить коленом по своему отвратительно-прекрасному лицу. Опираясь в этот момент на него, безуспешно пытается стремительно выпрямиться. Ремень с характерным звуком рухает на пол. Тетта чувствует тяжесть. Рука Ханмы легла на его пах. — Блять, погоди. — Неа. Поздно, Кис. Из легких словно выбивают воздух. — Тебе лучше расслабиться, — на выдохе шепчет старший, языком проводя по головке члена бесцеремонно, по кругу. Густые волосы во влажной руке снова стискиваются с особым усилием, и закусывая губу в этот раз, Кисаки привкус солоноватый на языке обнаруживает обеспокоенно, но забывает о нем уже через секунду, когда губы чужие касаются ствола и очерчивают выступающие вены. Пиздец, какой же пиздец.       Расслабиться хоть на толику было невообразимо сложно, и признать, что ему сейчас было также невообразимо хорошо — тоже. Но что-то из этого делать все же, приходится, и когда Кисаки наконец на партнера глядит сверху вниз, подмечая самые крохотные детали (от выбившихся прядей до самодовольного взгляда на грани с безумно влюбленным, как бы слово это ему не нравилось), а ощущение одних только губ меняется на опаляющие рот и язык, стон от получаемого удовольствия и наслаждения, сдержать даже сквозь плотно сомкнутые губы, не выходит. Для Шуджи это доставляло словно отдельное, запретное удовольствие. И глаза эту хищную усмешку выдавали сполна. Он следил, следил за каждой дрогнувшей мышцей на его лице, за тем, как одна реакция сменяется другой.       Чувственно, и отнюдь, не нежно, ведь для нежности они пригодны и не были, Ханма берет в рот головку, причмокивает, и только после вбирает почти всю длину, к удивлению младшего плавно и желанно, пока Тетта, глаза отведя, старается опереться о стену позади, а не цепляться за волосы и плечи чужие. Выходило не очень, ровно как и хрипы с шипением сквозь зубы сдерживать, пока Ханма темп только набирает. Неспешный. Тоже, казалось, издевательский, как и все его действия в этот чертов вечер. Дает себе слово — припомнить ему об этом. Как-нибудь после, обязательно.       Ханма впивается в кожу его бедер. Проводит по ней, оставляя красноватые полосы, ему же назло, чувства и ощущения обостряя вдвойне, хотя казалось — сильнее некуда. Просит, — Быстрее, — скорее, даже рычит, когда взятый темп, с которым ему доставляли удовольствие, стал казаться отвратительно медленным, сам навстречу двигается, неосознанно даже, снова опору находя в самом же партнере, наклоняясь вперед. И нервно перебирая пряди чужих волос, хмурится, понимая, что близок к тому, чтобы кончить. Понимает это и Ханма: замедляется под раздраженный шепот ругательств, позволяя последнее движение сделать самому Кисаки: схватить его за волосы, и резко податься вперед, изливаясь внутрь, на что Шуджи только удовлетворительно издал приглушенный стон.

***

— Со своей проблемой разбирайся сам, — ворчит Кисаки, сваливая чистые, домашние вещи на сгиб локтя. Выглядел он так раздраженно, будто ему и не отсасывали совсем недавно в их общей прихожей. — Надеюсь, с этим ты хотя бы справишься. То было буквально за несколько минут до того, как оба приняли душ после, пожалуй, взаправду тяжелого дня для обоих. Резкие и злобные поцелуи начались ещё в душевой. К тому же, полностью молчаливые. Продолжились — в кровати, после двух банок пива прямиком из холодильника, будучи уже более спокойными, скорее, уставшими и ленивыми. И закончились… ну, тем, что Кисаки седлал Ханму сверху, не принимая никакого его прямого вмешательства и лишнего слова, заимев желание все сделать самому. Ханма, конечно, против и не был, но свое наказание осознал: что-то садистское было в том, чтобы просто смотреть, не имея разрешения коснуться. Зато теперь, когда обоим снова бы в душ, да только черт бы с ним, он Тетту по привычке обнимал во сне как-то неосознанно крепко, так, что Кисаки в руках его длинных путался, и все оттолкнуться ночами стремился. Жарко же. И никогда не признавал, что порою все же в грудь чужую, носом зарывался в крепком сне. Как и сейчас, как и утром следующим, когда снова Шуджи у него эту особенность заметит, и вместо слов в ответ лениво прилетит подушка, от которой увернуться и оставить заодно на чужом запястье утренний поцелуй, не составит и труда. Только вот, насчет завтрака беспокоиться придется снова Ханме.