Четвёртая пыль

Здесь нет ни малейшего изъяна… Пламенеющее вино (кровь?) ярко плещется в роскошном бокале — Сиэль занят тем, что высокомерно и скучающе любуется волнующимися переплетениями лакированных жидких рубинов, в то время как неимоверно длинный эбонитовый коготь, украшенный тайными знаками, надменно чертит несуществующие линии на искрящемся хрустале. Впереди расстилаются инфернальные просторы, — тоже пылающие, гневные, багрово-красные, — где нагретое до предела Подземное Солнце медленно встаёт сверху вниз, ложась и на усыпанное золотом кресло, и на витые прутья беседки, и на гигантские вечно голодные росянки, нередко питающиеся даже друг другом. Из ниоткуда появляются безмолвные слуги, чтобы подать ему пёстрые алмазы, каждый величиной с голову, сочные спелые вишни и ещё не остывшие человеческие сердца, которые подрагивают и часто бьются, надрывно глотая раскалённый пропитанный серой воздух. Эта картина идеальна, но даже она вызывает у Сиэля лишь смутное раздражение. Как и полагается любой высочайшей особе, он пренебрежительно отталкивает поднесённое блюдо и делает новый небрежный глоток, после которого кровь (вино?) внезапно заканчивается… И цветная пластмассовая трубочка начинает громко, а главное — предательски! — скрипеть, отчего Сиэлю приходится с неимоверной досадой вынырнуть из своих пасторальных демонических фантазий и с грустью втянуть в себя остатки громко зажурчавшего и не менее шумно зафыркавшего персикового сока. На этом его «долгая и счастливая» инфернальная жизнь подходит к своему логическому финалу и Сиэлю приходится признать, что быть демоном в двадцать первом веке — то ещё удовольствие… Примерно такое же, как в веке двадцатом… Прошло уже полтора столетия после перерождения, но Сиэль так и не обзавёлся никакими шикарными чертогами в малознакомых ему подземельях, а предпочёл остаться в любимом Лондоне, частенько коротая свободное время вот так — на какой-нибудь неприметной лавочке в каком-нибудь неприметном торговом центре. То есть в начищенных до блеска, но всё же весьма обычных декорациях. Впрочем, блистающих в эту минуту совершенно по-особенному — всё-таки на носу Рождество. И если уж признаться совсем честно, то на Повелителя Темноты Сиэль не тянет вовсе. Например, сейчас настоящий демонический облик выдают лишь ногти. Но глядя на броскую витрину маникюрного салона, расположенного прямо в соседнем проходе, Сиэль понимает, что и этим сейчас никого не удивишь… Всего пара слов и тебе сделают всё, что угодно: какой-то загадочный неоновый крек, магнитный кошачий глаз и неизвестный ему коралловый стэмпинг, усыпанный блёстками. В общем и целом, абсолютно любое произведение искусства, а не короткое агатовое недоразумение, как у него. Он задумчиво вертит в руках опустевшую упаковку, отчего остатки и без того скромного демонизма мгновенно рушатся под непреодолимым натиском бесхитростной надписи о том, что сей чудесный нектар… предназначен для детей от трёх лет. В довершение ко всему с меткостью дела тоже обстоят неважно: картонный пакетик вяло падает мимо ближайшей урны, а Сиэль безрадостно смотрит на часы. До очередной трансляции настоящего Повелителя Темноты (на занимательные видеоблоги которого он случайно наткнулся на просторах Всемирной сети) остаётся ещё около пятнадцати минут и Сиэль решает прогуляться до ближайшего магазинчика, чтобы купить ещё и вишнёвый сок, который (и почему это не пришло ему в голову раньше?!) намного больше смахивает хоть и на фальшивую, но всё же кровь… Также предназначенную для трёхлеток.

***

Ожидание своей очереди занимает чуть больше времени, чем планировалось, однако Сиэль успевает как раз вовремя. Он быстро находит свободную скамейку и надевает наушники, после чего, притаившись в тени огромной монстеры, готовится впитывать в себя новую порцию сверхъестественного. А через пару секунд на перевёрнутом экране смартфона величественно появляется PrinceofDarkness897, плотно завёрнутый в зеленоватую шёлковую мантию, больше смахивающую на полинялую штору. — Мои дорогие друзья, недавно со мной произошла необычайная и мистическая во всех смыслах этого слова история… — таинственно начинает щуплый Князь Тьмы, однако, интригу пока не раскрывает. — Которая и навела меня на тему сегодняшней беседы. — Но прежде, чем я начну, ответьте всего на один вопрос. Не казалось ли вам когда-нибудь, что наш мир… не является им вовсе. А предстаёт лишь подобием, симуляцией и фальсификацией мира настоящего?! «Верю ли я в существование матрицы?» — вбрасывается в комментарии первый провокационный вопрос, который Повелитель Темноты бодро выводит мелком на магнитной доске. — Что скажет аудитория? — бросает он клич в невидимую толпу. — Где правда, а где ложь? Заперты ли мы в громадную компьютеризированную клетку? «Аудитория ещё не проснулась!» — слегка повеселев, мысленно комментирует Сиэль. Антонио, Багет и Шекспир — неизменная свита его Темнейшества, сегодня (как, впрочем, и всегда) пребывает по ту сторону экрана в полном составе. И она (как, впрочем, и всегда) сейчас занята тем, что находится в полном бездействии. Багет, — толстый персидский кот — который по мнению Сиэля вовсе не смахивает на тонкий и длинный хлеб, а больше напоминает собой румяный Пончик, сладко спит, свернувшись пушистым калачиком на кресле, в то время как Антонио (серебристо-серая скалярия, плавающая в круглом аквариуме возле настольной лампы) полностью оправдывает свою сущность и молчит, как рыба. — А сейчас поговорим о самом интересном. Давайте предположим, что некая загадочная структура, в которой находимся мы с вами, всё же имеет место быть. Но как нам доказать существование такого механизма, если он настолько хитёр, что его невозможно ни увидеть, ни каким-либо образом прочувствовать? — сам у себя интересуется Князь и тут же постановляет: — Ну, тут всё намного проще, чем кажется. Рано или поздно, но в любой системе обязательно происходит сбой, который и является тем самым недостающим подтверждением её существования. Проще говоря… — Возникают отклонения! — наставительно воздевает указательный палец вверх он. После таких сенсационных заявлений оживает даже бесстрастный и непрошибаемый никакими силами Шекспир — небольшой игрушечный череп (обретающийся тут же — на письменном столе). — Мои извинения, кажется, сдохли батарейки, — на секунду отвлекается Повелитель, с неприкрытым любопытством поглядев на то, как ядовито-зелёный фосфоресцирующий свет, исходящий из пластмассовой черепушки, хаотично мигает несколько раз подряд, после чего таинственно гаснет. «Происходило ли со мной нечто странное и необъяснимое?» — тем временем улетает к аудитории спорный вопрос под номером два. И удивительные совпадения, присланные из разных городов и даже частей света, начинают сыпаться одно за другим. «Однажды я ехал в автобусе и видел там трёх старушек, что были одеты в одинаковые розовые шляпы, волнистые платья в горошек и старомодные туфли с пряжками», — читает Сиэль первый попавшийся комментарий и чуть не выплёскивает на грудь недопитый сок. — Представляете, сегодня днём дорогу мне перешёл чёрный кот, — тем временем приступает к своему мистическому рассказу Князь. — И причём тут матрица, спросите вы? А притом. После первого кота дорогу важно пересёк второй, за ним чинно прошагал третий, а после него — и четвёртый. Вы только подумайте: четыре одинаковых чёрных кота в одном и том же месте, в одно и то же время, совершающие одни и те же действия… Что это вообще такое, если не матричный сбой?! Теперь, кроме Шекспира, неожиданно приходит в себя и Багет. После чего большую часть столешницы вольготно оккупирует персиковый холм, а пушистая лапа принимается лениво стучать по стенке аквариума, нервируя тем самым Антонио, который принимается спешно наворачивать в воде круги. — Итак, каковы наши итоги? Четыре чёрных кота, четыре чёрных полоски на боку Антонио, — камера поворачивается к стеклянному сосуду и Сиэль, действительно, видит отметины, которые не замечал раньше. — И к тому же… Багет! Почему в одном ряду с остальными оказался ещё и кот (хотя лап у него, конечно, тоже четыре), Сиэль решительно не понимает, но «самому Князю Тьмы!» видимо виднее, что тут к чему. — Чем закончится эта история? Посмотрим. Ну а пока… — продолжает Князь, но Сиэль окончательно перестаёт слушать. Соломинка снова шумно оживает, однако Сиэль почти не обращает на это внимания. Он отрешённо выбрасывает опустевший прямоугольник и в этот раз даже попадает прямо в урну, разумно посчитав, что вселенная на такой незначительный закон парных случаев размениваться явно не собирается. А затем снова оглядывается по сторонам, поскольку самое интересное здесь состоит в том, что всё происходит именно так, как и сказал этот доморощенный Повелитель Темноты, который случайно — вовсе неслучайно? — попал прямиком в точку. Ведь в последнее время Сиэль и сам упорно занят обычайным-необычайным, с подозрительным интересом наблюдая за тем, чего в принципе не может быть. Теперь его занимает лишь одно — Сиэль везде и всюду высматривает… Не-Себастьянов.

***

Всё начинается ровно четыре дня тому назад, когда опешивший сапфировый взгляд нежданно-негаданно останавливается на похожих, как две капли воды, пальто. И если бы они висели на соседних вешалках в магазине одежды, то в этом событии, конечно, не было бы абсолютно ничего удивительного. Но нет. Решительно нет. Пересекая парковку, Сиэль замечает двух направляющихся в совершенно разные стороны мужчин. И стоит ли даже говорить о том, что и верхняя одежда, и волосы-перья, и крупной вязки шарфы — всё перечисленное выпадает из белоснежной картины мира единым куском цвета вороного крыла. Незнакомцы словно копируют его Себастьяна и это невероятное наблюдение невыразимо волнует и тревожит Сиэля, всем существом ощущающего, как этот непроницаемо-чёрный непостижимым образом льётся прямо в него. Обескураженный, он ждёт дальнейшего развития событий, но больше ничего не происходит. На пару следующих дней наступает абсолютное затишье, однако Сиэлю всё равно продолжает казаться, что это вовсе не конец и дальше… Можно ожидать чего угодно… Но поскольку новых Не-Себастьянов пока что-то не видно, он выныривает из нахлынувших ненароком воспоминаний и решается на небольшую передышку, вернувшись глазами к экрану. — Вы даже не представляете, что со мной было! Да я чуть рюкзак в снег не уронил!!! — до сих пор удивляется Князь произошедшему, после чего весьма задумчиво выдаёт: — Весьма интересно, что котов оказалось именно четыре. Ведь, как известно, во многих культурах число четыре (как, впрочем, и сам чёрный цвет) считается очень несчастливым и даже… обозначает собой смерть. Всё затихает: Шекспир горит ровным салатовым светом, а спокойный, словно удав, Багет начинает нещадно гипнотизировать взглядом внезапно притихшего Антонио. — И раз уж об этом зашла речь, то мало кто может избежать подобного исхода. Этому подвластны не только обычные люди, но и существа совсем другого порядка. Возьмём, к примеру… демонов, — глубокомысленно изрекает он, заставляя Сиэля вздрогнуть от неожиданности. — Сколько раз они фальшиво умирали! И сколько раз оживали вновь! На них не действуют даже пули!!! — мелодраматично изрекает Повелитель, сложив узкие пальцы пистолетиком и после «застрелив» Шекспира. — Их не проткнуть кочергой!!! — с философской ясностью завывает он, продолжая мучать несчастный череп теперь тыкая в него карандашом, пока Сиэль припоминает события полуторавековой давности, живое участие в которых принял сам Артур Конан Дойл. Интересно, а тот факт, что Князь Тьмы упомянул именно кочергу, — это ещё одно странное совпадение в череде загадочных совпадений? — Но если вы думаете, что они бессмертны, то поверьте на слово, вы очень глубоко заблуждаетесь… Нет, нет, нет и ещё раз нет! Они вполне могут умереть. — И это действительно страшный процесс, — трагично заканчивает мысль он. В следующее мгновение, ставшее вечностью, Сиэль очень неприятно холодеет и, кажется, вовсе перестаёт дышать. И без того слишком тонкие черты Князя Тьмы разительно заостряются и становятся бездонно глубже; Шекспир смотрит в камеру ужасающе пустыми глазницами; Антонио замирает, демонстрируя дьявольский оранжевый глаз; и тихо шипит наэлектризованный до предела Багет. Компания, находящаяся по ту сторону экрана, застывает в полумраке, словно инфернальное ледяное изваяние. Окружённая подступающими тенями, она, по мнению Сиэля, сейчас является загадочным единым целым и по странному стечению обстоятельств тоже представляет собой не что иное, как ещё одну (весьма незаурядную и тёмную) четвёрку. — Четвёртая пыль, друзья мои. PrinceofDarkness897 сообщает о том, что вскоре поделится довольно внушительной коллекцией ссылок на нужные книги, а также другие интернет-ресурсы по заданной сегодня теме. После чего, не попрощавшись, драматично заканчивает вечернюю трансляцию и потусторонне повторяет: — Они обращаются в четвёртую пыль.

***

От холодящих размышлений о том, что от кочерги умереть ты не можешь, а от непонятного и судя по названию — эфемерного — явления вполне можешь, Сиэля отвлекает новое захватывающее происшествие, которое не заставляет себя долго ждать. История всяческих совпадений останавливаться на полпути точно не собирается и продолжается с явным размахом, потому что прямо на следующее утро, к своему очередному изумлению, Сиэль видит отнюдь не «Себастьянов»… А ещё двух «себя». Супермаркет, расположенный неподалёку от главного входа в торговый центр, ярко пестрит красным, золотым и зелёным, только прикидываясь обычным магазином. Как небезосновательно подозревает Сиэль, данное помещение на самом деле является не продуктовым залом, а рождественской фабрикой клонов. Сизые, словно голубиные пёрышки, волосы, дутый чёрный пуховик с серебристой опушкой и глубоким капюшоном, синий — градиентный — глянцевый чехол на телефоне: совершенно незнакомый мальчик словно копирует его самого, а всего через пару стеллажей (хотя Сиэль уже и не верит собственным глазам!) он видит ещё одного — причём точно такого же. — Да вы издеваетесь?.. — вполголоса цедит Сиэль, адресовав данный вопрос таинственным хитросплетениям вселенной и скрипя зубами от злости. — И даже ботинки… Других цветов теперь не выпускают что ли! Сливочно-белых. Пока все остальные весьма разумно сметали с прилавков зимнюю обувь немарких цветов, Сиэль остановил взор на совсем непопулярных сливочно-белых. А тут глядите-ка… Снова они! Да ещё и в двойном экземпляре!!! Вот теперь возможное существование матрицы точно не вызывает у него ни малейших сомнений… подумать только, вокруг одни «Сиэли» и «Себастьяны» ходят!!! Однако выстроенная кем-то (или чем-то) мозаика всё же не совпадает, ведь сегодня в ней находится единственно неверный — возможно, верный?.. — кусочек. Сиэль неторопливо поднимает ладонь и, дотронувшись до меховой опушки, чувствует под пальцами ворох растрёпанных хлопковых нитей, которые в это мгновение кажутся ему более реальными, чем что-либо ещё в этом настолько сомнительном мире. А потом его поглощает поблёкшая чернильная туманность и невесомый прохладный голос, которому уже несколько столетий, падает тише, чем снег: — Простите… я… Совсем не взлетают: чужие слова (ветхо и утомлённо… слишком непривычно) опадают прямо в бездну, словно заиндевевшие фантомные лепестки. На мгновение кто-то мягко касается плеча и Сиэль не просто оборачивается, а, кажется, летит навстречу, всей душой до последнего надеясь на то, что ему не показалось. Что он, как и Себастьян, тоже НЕ обознался. И в этот раз заметил не глупую копию, а нечто, действительно, настоящее. Сиэль ожидает увидеть кромешное, будто смоль, пальто, однако смотрит лишь на тёмно-синий. Чрезвычайно аккуратный, но притом весьма стильный. На нём самом такой оттенок мгновенно бы превратился в пижамный, а вот Себастьяну он оказался очень к лицу, поскольку такой цвет — неожиданный, глубокий и дивный — невыразимо приятно смягчил мрачноватый силуэт. Сиэль оказывается в облаке тусклого синеватого мерцания, прошитого искрящимися багряными линиями, а затем (знакомый до боли…) облик неспешно оживает. У невероятно бледного Себастьяна (смотрящего в недра зеркальной витрины, расположенной позади Сиэля) нарочито медленно приподнимается бровь, и непроницаемый взгляд, проскользнув мимо другого враз оторопевшего лица, с неподдельным интересом останавливается прямо на несчастном капюшоне… После чего надолго на нём замирает. — Это уши! — не выдерживает напряжения бывший граф, вместо приветствия немедленно проясняя сложившуюся обстановку и с неловкой поспешностью добавляя: — Правда одно почти оторвалось… На следующие несколько мгновений Себастьян впадает в ступор, поскольку теперь довольно долго молчит. И Сиэль точно уверен в том, что данное бездействие происходит не потому, что они не виделись несколько десятилетий кряду, а от того, что обладающий безупречным вкусом Себастьян, кажется, пребывает в немом шоке. — Это модно!!! — с неприкрытым возмущением (как будто бывший дворецкий сейчас занят тем, что спорит с ним до потери пульса) вспыхивает Сиэль, продолжая тем самым отстаивать собственное мнение и упорно держать гламурную оборону. Однако, судя по неоднозначной реакции, Себастьян таких веяний вовсе не понимает и не признаёт. «Да куда ему! — Сиэль нервно взмахивает рукой, и странная черничная дымка исходящая от Себастьяна движется и плывёт вместе с взмахом крохотной ладошки. — С него вон… уже песок сыплется!!!» Однако выражение на оледеневшем лице Себастьяна постепенно меняется, отчего Сиэль уже предчувствует, что сейчас тот выкинет фортель, после которого бывшему господину не останется ничего другого, кроме как провалиться сквозь землю. И внезапно встрепенувшееся шестое чувство Сиэля, конечно, не подводит. — Вам очень идут эти УШКИ, милорд! — засияв, словно дважды — нет, трижды! — начищенная ложечка, торжественно провозглашает Себастьян, в то время как отблески от оставшегося серебряного сервиза на двенадцать персон задорно танцуют и пляшут в антрацитовых глазах. В этот далеко не прекрасный момент Сиэль скромно надеется лишь на то, что на этикетке значится, что его пуховик сшит хотя бы для подростков… а не детей от трёх лет. — Однако же… — продолжает бывший дворецкий, а затем решительным, но вместе с тем безукоризненным рывком молниеносно сдёргивает надорванное ухо и передаёт его Сиэлю. На чёрной ткани остаются почти невидимые блекло-синие овалы: следы тонких и вместе с тем нечеловечески сильных пальцев. — Так будет лучше, — коротко замечает Себастьян. — А иначе — потеряете. — Спасибо, — слегка церемонно отвечает Сиэль, принимая помятый кусочек, и уже совсем бесцеремонно предлагает: — Может, выпьем?! После чего Себастьян резко хватается за индиговый воротник (хотя больше похоже, что за сердце) и вот теперь уже совершенно точно и окончательно выпадает в осадок. «Всё. Приехали. Стоило оставить его без присмотра и что?.. Милорд сразу же начал ходить в рванине и частенько прикладываться к бутылочке. Боже мой, куда скатился этот мир?!» — выражает целую гамму всяческих страданий и без того многострадальное бесцветное лицо. — В смысле… выпьем чаю?! — лихорадочно поясняет Сиэль, чтобы срочно избежать двусмысленности и быстренько реабилитироваться в расширившихся от очередного потрясения зрачках. — Какой-нибудь ужасный чай? Вместе с вами? — приходя в себя, зачем-то уточняет Себастьян, как будто вокруг них полным-полно знакомых. — Что ж, пойдёмте, — мгновением позже соглашается он. И движется чуть впереди господина, осыпанный сине-чёрными миражными хлопьями. — Себастьян… — задумчиво окликает Сиэль, внимательно разглядывая широкую спину. — Ну выбери место, где он не такой ужасный. Тебе же виднее. Грядущее чаепитие не интересует его вовсе: последние слова Сиэль произносит лишь для того, чтобы заставить уже не его дворецкого обернуться. Лишь для того, чтобы окончательно убедиться в том, что неизменно сияющий Себастьян… Сейчас выглядит более чем неважно.

***

Как только Сиэль видит поданный десерт, то сразу понимает, что Себастьян ничуточки не изменился. Другими словами, в вопросе, касающемся разных сортов чая и всевозможных сладостей, на него, действительно, можно положиться. Макушку шоколадного маффина сегодня венчает затейливо завёрнутый в виде елочки фисташковый крем, щедро обсыпанный красными жемчужинками и янтарными карамельками, густо засыпанный белой кокосовой стружкой. Всё выглядит и пахнет просто восхитительно, после чего Сиэль испытывает прилив самой настоящей ностальгии: Себастьян принимается степенно разливать по чашкам Дарджилинг. В последний раз такое происходило очень-очень давно, отчего эпоха королевы Виктории кажется Сиэлю совсем другой полузабытой жизнью… Уже занесённой потускневшим снегом, уже заметённой синеватой пылью. В ту самую пору они и расстались. Контракт был разорван, и они нелепо выпорхнули из клетки, разлетевшись в разные стороны, потому что обоим отчаянно хотелось свободы. Сиэль просто-напросто его отпустил, и совсем не подумал о том, что если захочет увидеть Себастьяна вновь, то сделать это будет невероятно сложно. А затем прошло несколько долгих десятилетий и оказалось, что бегство представляет собой не спасительный выход, а просто новый бессмысленный вход… Сиэль ожидает, что Себастьян выберет тихое и уютное местечко, но ошибается. Люди несутся прочь, движутся холодными чужеродными облаками, напоминая размытые тени, в то время как они сами оказываются у всех на виду. На фоне гигантской высоченной стены, что тёмно-голубыми прямоугольниками убегает вверх — почти в бесконечность. Вновь запертыми в огромном стеклянном кубе, разделенном на ячейки, где позднее зимнее утро — светлое, но вместе с тем по-особому сумрачное, — плавно перетекает в день, также полускрытый за мозаичными аквамариновыми стёклами. — Раньше мне казалось, что вам нравится зима, — начинает Себастьян, растолковав его молчание по-своему. — Я рад, что могу видеть снег, — немного подумав, произносит Сиэль и это, пожалуй, самый честный ответ. — И тучи, и дороги, и машины. И… всё, что угодно, — немного отрешённо говорит он. Вдалеке, за прозрачной голубизной, Сиэль видит огромную эстакаду, похожую на оживший конструктор. «И тебя, конечно», — заканчивает он чуть несмело, потому что вслух этого не произносит. На самом деле Сиэль очень благодарен… кому-то просто за то, что ему позволено существовать. Ценные указания официанту раздаёт Себастьян и оттого сегодняшний чай пахнет горячей сладкой ванилью и острой горьковатой свежестью — холодными апельсинами. — А ты разве нет? Себастьян покачивает головой и в этом движении читается одна сплошная неопределенность. Ничего не разобрать и вместе с тем: как будто бы даже не рад; как будто чего-то не хватает и что-то безмерно тяготит. И Сиэль всё же решается, потому что если он не скажет этого сейчас, то, вероятнее всего, не произнесёт никогда. Отставив тарелку, он манит Себастьяна пальцем, немного перегнувшись через стол. — Знаешь, ты так больше не пропадай, а если уж теряешься, то делай это так, чтобы я знал, что ты там нигде не потерялся, понимаешь?.. — шепчет Сиэль и вспыхивает от того, что столь изящные и глубокомысленные изъяснения вполне нормальны для людей… в возрасте примерно трёх лет. Между ними повисает хрупкая, будто тончайший лёд, неловкая тишина, и, подняв глаза, Сиэль ненароком отмечает, что Себастьян смотрит на него со смутной обречённостью и невыразимой тоской. — Дай мне что-нибудь, — про телефоны Сиэль, конечно, не забывает. Но помнит также о том, что номер легко сменить, а трубку можно и вовсе не брать. — Что угодно. У демонов есть более надёжные пути. Потому что только у них… Есть «звёзды». Сиэль терпеливо ждёт и Себастьян, немного посомневавшись, вытаскивает из-за пазухи круглую шоколадку в блестящей серебристой обёртке. — Что-то она у тебя вконец одеревенела, — бесхитростно произносит Сиэль и демонстративно стучит искрящейся конфетой по столешнице. Звук будто от ледышки. Он быстро теряется среди нечётких обрывков чужих разговоров, а затем бесповоротно растворяется в хаотичном море человеческих движений. Но заветные указатели — алые блёстки, от которых прямо к Себастьяну протягиваются демонические ленты, останутся на поверхности ещё очень-очень долго и точно помогут при случае его найти. — Простите, — мгновенно откликается бывший дворецкий. — Но ничего другого у меня нет. — Я не ем шоколад. — Льдисто поясняет он. «Зачем тогда с собой носишь?» — вполне резонно хочет поинтересоваться Сиэль, но тактично молчит. И вправду. Себастьян ничего не ест. Он только рассеянно пьёт чай, оставляя на светлой чашке пыльные черничные разводы, и смотрит так, словно чего-то ждёт. Смиренно, но вместе с тем пронзительно и пытливо. — Вот возьми, — спохватывается Сиэль минутой спустя, кажется, разгадав этот взгляд. Он протягивает раскрытую ладонь, но Себастьян снова колеблется, и в этот раз Сиэля надолго не хватает. Он никак не может разгадать эту неведомую нерешительность и даже больше. Его начинает немного пугать то, что Себастьян как будто бы не хочет ничего брать. — Самое ценное, между прочим, отдаю, — пытается переубедить он, протягивая оторванное ухо, при виде которого тёмный взгляд опять серебрится… Но почти сразу гаснет. — Осталось не так много времени. — С необъяснимой грустью поясняет Себастьян и смотрит вверх — туда, где качаются на случайном ветру раззолочённые фонариками гирлянды, состоящие из громадных снеговиков, оленей и саней. Хоть что-то в этом стремительно меняющемся мире остаётся неизменным: пока Сиэль упорно слоняется без дела, Себастьян всё так же занят и постоянно куда-то спешит. — Слушай… — набирается смелости Сиэль, поскольку отведённое им время внезапно сходит на нет, и ощущая, что настоящие уши начинают отчаянно полыхать. — А они правда мне идут?.. — Милорд, — мягко произносит Себастьян и шелестящий голос разительно теплеет. Просто милорд. А Сиэль читает совсем иное и видит в этом совсем другое… Мой. Маленький. Лорд. Несмотря ни на что… Всё ещё маленький. И всё ещё его. Хоть что-то в этой бестолковой ледяной эфемерности приобретает значение. — Вы ещё сомневаетесь в этом?.. На маленькое лицо ложится тень, и Сиэль замирает. Себастьян придвигается ближе, отгораживая от совершенно ненужного: той непонятной людской инородности, что движется шумными и бестолковыми размытыми сгустками. А затем невесомо касается виска, ласково отводит гладкую сизоватую прядь, и делает притихшего Сиэля не ослепительно лёгким, а приятно тя-жё-лым, приятно ве-со-мым. И по неясной причине всё равно не уверенным до конца. — Я… мне надо… — Сиэль испуганно отталкивает другую ладонь, и внутреннюю поверхность собственной остро прикусывает прохладный воздух. — В общем, я скоро вернусь… Он беспокойным штормовым порывом срывается с места и почти переходит на бег, оставляя Себастьяна — нежно пронизанного чернильным угасающим светом — совсем одного. А затем долго и безучастно полощет руки в стылой воде, не разбирая ничего вокруг, в то время как на них отстранённо падают и ложатся загадочные мерцающие хлопья. Незнакомые лица — бледные духи. А в кристальном зеркале уборной отражается лишь он один. Померкший мальчик, который теперь и сам будто чем-то болен. Другие (однако совсем не чужие) прикосновения исчезают, и Себастьян медленно течёт по лицу ирреальными сине-чёрными потёками, неземными листьями-блёстками, вуалевыми лентами, состоящими из сияющих крупиц. Внутри снова просыпается немного чуждое и совершенно человеческое, но не забытое даже после стольких лет проведённых в одиночестве чувство, в котором Сиэль признаётся себе крайне редко. Такая сладкая и вместе с тем горькая правда, словно ванильный сахар и терпкая апельсиновая корка. Всё это время уже не господин искал своего уже не дворецкого лишь потому… Что до боли по нему скучал.

***

Когда Сиэль наконец-таки возвращается, то обнаруживает, что лабиринтный матричный куб доверху заполняет колкий хрусталь, который со звонким шумом набегает из ниоткуда, словно разбитые вдребезги морские волны. Окружающие предметы плотно зашиты в стекло, словно в мерцающие доспехи, и сокрушённые кристаллы вихрятся абсолютно везде… Даже у него внутри. Зеркальная поверхность недопитого чая расходится уродливыми трещинами и тоже кажется ему заледеневшей мозаичной корочкой. Только сейчас глядя на то, как среди неубранной посуды сиротливо лежит чёрный, будто тронутый инеем, измятый треугольник, Сиэль понимает, что его Себастьяна теперь не стесняют безвозвратно утраченные рамки контракта. Больше некому всё время находиться рядом. Больше некому его защищать. И, к большому сожалению, самое главное теперь состоит в том, что его бывший дворецкий… Может спокойно лгать. Хоть Себастьян и успел слегка перемениться внешне, своё чудесное умение пудрить окружающим мозги он при этом явно не растерял. — Читер проклятый… — награждает исчезнувшего Себастьяна Сиэль с совершенно беззлобной и безысходной тоской. Будто тронутая инеем, последняя сине-чёрная пыль седеет прямо на глазах. Фантомные осколки ранят изнутри, и Сиэль вздрагивает, зябко поведя плечами. Оторванный кусок капюшона он тоже подбирает с непреодолимой грустью, ведь к нему совсем недавно прикасался Себастьян. Да и вообще… не пропадать же теперь из-за всяких глупостей добру. Всё кончено. То, чего он так страшился, наконец произошло. Ведь на самом деле Сиэль просто боялся услышать «Нет». И, конечно, теперь… он его услышал.

***

После встречи с Себастьяном Сиэль чувствует себя абсолютно запутанным и опустошённым, поэтому праздно послонявшись туда-сюда, решает хотя бы ненадолго отвлечься, вернувшись к смартфону, но и тут (как назло) его поджидает новая порция приключенческих страданий. Очередная трансляция начинается с того, что PrinceofDarkness897 промакивает припухшие покрасневшие глаза бумажным платочком и торжественно сообщает своей многотысячной армии подписчиков совсем не благую, а даже наоборот — скорбную — весть: — Мои дорогие друзья, случилось ужасное… «Ну, начинается!..» — только и успевает подумать Сиэль, однако разгорающийся интерес всё-таки успевает перевесить приступ внезапного недовольства. — Все тайные знаки разгаданы: несравненного друга постигла внезапная смерть. Сиэль растерянно приоткрывает рот, а Князь Тьмы грустно поправляет скособоченную мантию, уныло съехавшую на бок. — Вчера мой драгоценный Антонио был безжалостно съеден коварным чудовищем, которое и по сей день именуется ужасным словом… Багет! — делится безрадостными подробностями он, в отчаянье взмахнув руками. — Что ж, по крайней мере это был быстрый и совсем не мучительный конец, после которого кто-то — не будем тыкать пальцем — сейчас чувствует себя очень и очень виноватым… Трясущейся рукой Князь Тьмы переводит камеру на зевающего Багета, который, судя по безразличному виду, угрызений совести не ощущает вовсе. А если и испытывает, то где-то очень-очень глубоко. — Виноватым, я сказал, — немедленно уточняет Повелитель и лоснящийся котяра оглушительно чихает в ответ. — Да что б тебя! — раздражённо бросают ему. — Собака ты бесчувственная!!! Багет смотрит на Князя Тьмы долгим и немигающим взглядом, после чего (словно обидевшись) демонстративно сворачивается в клубок, отвернувшись мордой к стене. — Но вернёмся к истории о четвёртой пыли, которая мигом расставит всё по местам, — утирая последние слёзы, заключает Повелитель Темноты, возвращаясь к теме, брошенной вчера на полуслове, и Сиэль напряжённо приникает к смартфону, почти коснувшись носом экрана. — Для начала зададимся парой вопросов… Что будет, если в сердце совершенно обычного человека вогнать гвоздь? Естественно, после таких сомнительных экспериментов он не протянет и минуты. Но что произойдёт, если сердце будет не обыкновенным, а демоническим, да и наш гвоздь при этом тоже не обычным, а, скажем так, воображаемым? Подойдём к этой проблеме с другой стороны. Знаете ли вы самый главный демонический недостаток? О, конечно, знаете! Демоны — не люди. И поэтому человеческие черты им не присущи вовсе. Всё людское остаётся для них непонятным и чуждым, и это один из главных законов нашей мудрой природы. Который, к слову, очень легко поддаётся проверке. Охарактеризуйте такое создание словом «бесчеловечный», и собеседники сразу же с вами согласятся. А потом назовите ваше тёмное творение «любящим» и прослушайте лекцию о том, что вы сошли с ума. Сострадание, любовь и множество других прекрасных человеческих чувств, принадлежащих к светлой стороне, — вот тот самый воображаемый гвоздь, вот тот самый инородный предмет и, конечно же, ключевой — противоположный тьме — момент! И вся проблема состоит исключительно в том, что если ты обнаружишь в себе присутствие чего-то ядовитого, но вместе с тем весьма эфемерного, то достать эту неосязаемость ты никак не сможешь. Наш воображаемый гвоздь, который может внезапно появиться из ниоткуда, не может просто так исчезнуть в никуда. И здесь стоит уяснить лишь одно — обратного хода у этого процесса нет: эта разрушительная инородность станет медленно растворяться до тех самых пор пока полностью не сожрёт тебя изнутри. Низшие существа, увы, не удостоились того, чтобы их предавали земле. Своей дурной славой они заслужили лишь обращение в смертельную — четвёртую — пыль… Шекспир снова мигает и глубоко ушедший в себя Сиэль отстранённо думает о том, что бедолаге так и не поменяли батарейки. — Демоны, так или иначе примкнувшие к другой — чуждой им — стороне, проводят свои последние минуты в неимоверных мучениях… Так же, как и я… — больше не выдерживает Князь Тьмы, снова отвлекаясь от главной темы дня. — Пребывают в страшных муках, говорю, — с явным недовольством продолжает он и косится на решившего вздремнуть Багета. — Я здесь страдаю между прочим! — потеряв остатки всяческого терпения, Князь нервно хватается за Шекспира. — А ты опять спишь!!! Череп испуганно раскрывает глазницы, а затем отправляется в полет, встретившись своим обескураженным пластмассовым лицом с ошарашенной внезапным пробуждением приплюснутой мордой. Комнату заполняет истошное мяуканье, и мгновенно подобревший Князь Тьмы возвращается к более насущным проблемам, деловито интересуясь у самого себя: — Так. Экскурс в мистицизм окончен… Где мой учебник по геометрии?

***

Сиэль проводит без сна всю ночь. Он беспокойно ворочается с боку на бок и прокручивает (в минуты особой усталости даже бездумно) вчерашнюю видеозапись ещё несколько раз, поскольку воображаемые демонические гвозди пугают растревоженный разум намного больше, чем что-либо ещё. Кто-то решил, что их разбитые сердца непостижимым образом должны продолжать разбиваться и демонам надлежит мучительно сгорать изнутри, обращаясь в четвёртую пыль, но Сиэлю такой расклад кажется несправедливым и в корне неверным. Он задумчиво прикусывает губу, размышляя о том, что на «безжалостного» совсем не похож. Ну фантазирует Сиэль иногда от скуки и что с того? Темнее он от этого не становится, а его всё равно — ни за что ни про что — по умолчанию вносят в некий чёрный список… Даже не глядя на то, что он и Себастьян — существа совершенно другого порядка — совсем этого не заслуживают! Князю Тьмы он (как это ни странно) вполне доверяет. Есть в нём что-то такое, что, как чудится Сиэлю, делает интернетного Повелителя Темноты неуловимо отличным от других созданий. А потом — после череды раздумий — наступает рассвет, канун Рождества и леденящее кровь утреннее озарение. Хотя Сиэль толком и не знает на что похожа четвёртая пыль и похожа ли она вообще на что-то, но не дающий покоя факт остаётся фактом: когда они виделись в последний раз, Себастьян был осыпан чем-то тёмным и эфемерным. Расслоившееся сияние фантомными бабочками множится перед уставшими глазами и убедить себя в том, что эти потоки — другие, не помогает абсолютно ничего. Ни то, что у него слишком богатое воображение, ни то, что история Князя Тьмы вообще может быть неправдой. Мир не подсказывает ему что делать и поскольку посоветоваться больше не с кем Сиэль просто-напросто решает пойти самым лёгким путём, после чего отсылает несколько наводящих на размышления вопросов «самому Повелителю Тьмы»… Который, что весьма предсказуемо, ничего ему не отвечает, тем самым заставляя Сиэля промучиться следующие несколько часов в сплошной неизвестности. А когда вынужденное бездействие становится совершенно невыносимым, то голову внезапно посещает замечательная мысль о том, что можно попробовать решить эту проблему несколько иным путём. «Мне так жаль Антонио!» — скромно пишет он самым крупным шрифтом, не забывая при этом присовокупить к посланию длиннющую цепь самых что ни на есть трагических смайликов из всех возможных. И если в начале снова ничего не происходит, то вскоре… Это начинает работать. «Мой несчастный Антонио!!! Все переживали о нём, но слишком уж фальшиво! Честно говоря, твоё признание единственно смахивает на правду… — почти сразу признаётся вдруг объявившийся Повелитель и предлагает: — И, хотя мы совсем не знакомы, но… Пострадаем вместе?» «Конечно!» — с радостью соглашается Сиэль, а про себя думает, что очень надо… У него тут и своих страданий полным-полно!!! «Когда я был маленьким, Антонио часто катал меня на спине… — не упуская так удачно подвернувшейся возможности, пускается в душещипательный рассказ собеседник. — Так смешно поднимал волны, создавая цунами!» «И так забавно топил корабли!» — слезливо распинается Князь Тьмы. «Ну да…» — сочувственно пишет Сиэль и резко вскидывает голову. Минуточку… Это что ещё за ахинея?! Хоть он на такое и не подписывался, но первая разумная мысль незамедлительно подсказывает ему, что чересчур сентиментальных (а вероятнее всего просто психических) персон будет лучше не волновать и во всём с ними соглашаться. «Корабли, на которых были люди?» — быстро цепляется Сиэль за нужное, выцепив из потока мелодраматичного бреда то, что ему чрезвычайно нужно. «Ну люди там были, конечно. Хотя Антонио, как ты наверное уже догадался, не очень-то их любил…» «Кстати о людях. Демонах, если точнее. Мне очень нужен твой совет!» — резко сменив тему беседы, переходит Сиэль к самому главному. «Плачет он там по Антонио, что ли?..» — с деланным равнодушием размышляет Сиэль, скучающе разглядывая абстрактные узоры на обоях, когда Повелитель опять куда-то пропадает. «Ну, пожалуйста… мне очень нужна помощь! — с замиранием сердца пишет он и почти умоляет: — Подскажи, как выглядит четвёртая пыль?!» «Людям она не видна, — ответствует Князь, неожиданно возвращаясь к своей основной работе. — Но поскольку демоны сотканы из самой темноты, то считается что и пыль всецело отражает собой эту сущность». «Ты хочешь сказать, что она…» — начинает Сиэль, чувствуя, как иглой колет в груди, но его безжалостно перебивают. «Светлой быть никак не может, — словно считывает мысли Повелитель Тьмы и бьёт наотмашь: — Чёрный цвет разбивается на осколки и может менять свою природу. Другими словами, становиться тёмно-синим, чернильным, черничным…» «Как же теперь быть…» — почти не чувствуя ослабевших ладоней, с неимоверным трудом выводит Сиэль. «Ты плохо слушал меня, что ли!? Четвёртую пыль — то есть наш воображаемый гвоздь — убрать полностью уже нельзя. Это необратимый процесс! — выходит из себя Князь Темноты и вдруг прибавляет: — Но чисто в теории его можно слегка нейтрализовать». Телефон выскальзывает из рук. Всколыхнувшаяся безысходность мутной пеленой застилает глаза из-за чего Сиэль замечает присланный текст далеко-далеко не сразу. «Эта инородность навсегда останется внутри, но её… можно вытащить ровно наполовину. Без повреждений такое действие точно не обойдётся и ценой станет потеря демонического бессмертия. Новая жизнь по своей длине мигом приблизится к человеческой, однако это всё равно намного лучше, чем самый печальный исход». «И как же это сделать?» «Просто и сложно одновременно — нужно найти того, кто заберёт половину твоего гвоздя. Но, поверь мне на слово, я о таком даже не слышал. Ты же не считаешь, что кто-то из демонов вдруг добровольно расхочет быть бессмертным? Да ещё и сделает это не для себя, а ради кого-то другого? — уже спокойней растолковывает ему неприглядную истину Князь Тьмы и наставительно замечает: — Такое поведение в принципе противоречит демонической природе». «Вот оно», — находит Сиэль. И набирает. «А как же… исключения из правил? А если… кто-то захочет сделать это по доброй воле?» «Такие истории мне ещё не встречались. Но чего в этом загадочном мире только не бывает! Пожалуй, мне стоит ещё немного поразмышлять над этим вопросом… — вселяет туманную надежду Повелитель. — А сейчас прошу извинить, у меня неотложные дела!» «Будешь тыкать раскалённой вилкой в зазевавшихся грешников?» — Сиэль не может удержаться от того, чтобы немножко не подыграть ему напоследок. «Нет, — безжалостно разбивает утопические фантазии Князь Тьмы. — Меня ждёт пылесос и домашка по английскому!» Хмурое небо становится ниже — среди расцветающих фонарей начинают неспешно клубиться мелкие снежные лепестки. Сиэль тоскливо кутается в плед (потому что не греет даже раскалённый электрокамин) и быстро крутит в ладонях конфету, осыпанную багряными и чернильными отблесками. Окаменелую. Шарообразную. И красивую. Из шоколада, который не ест его Себастьян, но просто обожает сам Сиэль. Растревоженное до предела сердце прошивает искрящийся электронный заряд и выстраивает истинную цепочку. Не Себастьян. Сиэль. Не Себастьян… Сиэль… Не Себастьян! Сиэль!!! Он носил её не для себя, а для него… И это совсем не значит «Нет». Это просто сказочно похоже на «Да»! Для воображаемого гвоздя Себастьяна наконец находится имя и Сиэль с новорождённой радостью и вместе с тем немыслимой горечью думает о том, сколько же лет он её носил? Сколько лет так отчаянно его искал?.. Только сейчас в голову приходит осознание того, что и он сам, каждый раз вспоминая о Себастьяне, всегда называл его «мой». И никак иначе. По-другому у Сиэля не выходило вовсе. По-другому… Мыслить о Себастьяне просто нельзя. Столь долгое время они шли совершенно разными путями, но при этом ни на мгновение не забывали друг о друге, даже на расстоянии прорастая один в другого. Подумать только, их выдала даже одежда… Сиэль — весь в чёрном. И Себастьян — в синем. Однако, для чего судьба свела их именно сейчас?.. Почему сейчас!? Улицу заметают лиловые тени: мерцающая снежная вуаль укутывает покатые крыши, щедро ложится на мёрзлые тротуары и плотно обматывает собой ветви деревьев. Даже не пара часов: до Рождества остаётся совсем чуть-чуть. «Время! — вдруг осеняет его. — Потому что времени уже нет!!!» Сиэль быстро встаёт с дивана, уронив на пол подушку. На раздумья не осталось и минуты — нужно выбрать прямо сейчас! Жить вечно и быть при этом несчастным. Или не вечно, но зато счастливым. Сиэлю не нравится ни один из предложенных вариантов, ведь они оба слишком нехороши. Нехороши… но всё же… Если Себастьян второй раз найти его точно не сможет, то отыскать Себастьяна и вовсе не составит труда. Потому что у Сиэля остался ключ. Потому что в ладони звездой мерцает конфета.

***

Матрица лихорадочно преломляется, распадается на дробящиеся до основания фрагменты и непрерывно искрится, делая и без того особенную ночь разительно непохожей на сотни других. Даже непроницаемая мировая изнанка, в которой долю секунды кружится Сиэль, разливается цветными блестящими пятнами и прорывается слепящим сиянием, будто рвётся по краям. Красные демонические ленты цепко тянут за собой и Сиэля выбрасывает в бриллиантовый снег, где с ним остаётся только небо. Бледно-фиолетовое и пышное. Абсолютно непрозрачное и загустевшее, словно фруктовый мармелад. Глубоко оттенённое призрачным полусветом грейпфрутов, мандаринов, апельсинов. И зимняя ночь, что волнует стылые белоснежные дюны у самых ног. Бетонная площадка ходит ходуном и гулко дышит подступающим со всех сторон ветром. Безликий квадрат окружает бьющий снизу свет, а сверху пышными хризантемными хлопьями валится густой снег. Здесь — прямо в сердце зимы. Здесь — прямо на крыше небоскрёба. Не очередное совпадение в цепи совпадений, а сапфирно-чёрное рассыпчатое солнце. Не странная оптическая иллюзия, а чернильный воображаемый гвоздь. Та самая четвёртая пыль, что смертельным водоворотом проливается в подсвеченную темноту вместе с яркими цепочками городских огней. — Себастьян!!! — отчаянным фейерверком вспыхивает крик. И Сиэль ступает в самый центр кружения. — Вот!!! — надрывно вскрикивает он, оскальзываясь на снегу. — Ухо тебе пришёл вернуть!!! — с размаху бьёт Себастьяна по груди он, отчего последний, громко охнув от неожиданности, делает пару растерянных шагов назад. На тёмно-синем пальто остаётся оторванный треугольник, который сразу летит вниз, ложась измятым лепестком на оранжевое искрящееся полотно. Сиэлю это кажется абсолютно неважным. В этот решающий час он надеется лишь на то, что сделал Себастьяну очень и очень больно. Намного больнее, чем тот сделал ему. — Как. Ты. Смеешь! — громко чеканит он и с размаху оставляет на другой белоснежной щеке ещё один след. — Решать мою судьбу без меня?! Обжигающая черничная пыль, которой становится всё больше и больше, густейшей мглой окружает Себастьяна и стремительно размывает лицо, вязко лижет кисти рук, гневно разъедает концы волос. Другие глаза рдеют тлеющими углями — померкшее лицо Себастьяна наконец-таки выражает смятение. И хотя Сиэль не уверен ни в чём до самого конца, он твёрдо знает… Всеми возможными реальностями управляют взаимосвязи. И ничего в этом бесконечно огромном мире не происходит просто так. Давным-давно они разорвали контракт и не виделись после этого очень много лет, однако затем внезапно пересеклись в одно и то же время, в одном и том же месте. И этому предшествовала целая череда удивительных знаков и невероятных происшествий, которые просто не могут сделать такую встречу в корне бессмысленной. Внутри него всё звенит и поёт — Сиэль отчаянно верит, что эти события просто не могут быть обычной случайностью! И если обратного хода уже нет, но выхода не существует тоже, а неслучайные совпадения в цепочке неслучайных совпадений всё же имели место быть, то они могут представлять собой лишь одно… «Возникают отклонения!» — эхом проносится в голове голос Князя Тьмы. Другими словами, это самый настоящий матричный сбой, который завёл их в то, чего вовсе нет, — в тупик, в ничего, в пустоту! Система посредством собственных ошибок просто вывела их на несуществующую страницу, ведь в «правильной» версии событий всё должно было случиться иначе… Себастьян обратился бы в четвёртую пыль, а Сиэль никогда бы не узнал о том, что произошло, и всю оставшуюся жизнь — напрасно! — ждал бы встречи с ним. С Сиэлем остаётся лишь предельно честное и пронзительное понимание того, что две чаши весов — любовь и любовь — всё это время просто находились не в равновесии. Вот почему причудливые звенья этой отдельно взятой «неправильной» цепи привели их не к чему-то нелогичному, а даже наоборот — к лучшей в их жизни ошибке, которая просто необходима для того, чтобы восстановить нарушенный баланс. Однако Сиэль прекрасно понимает и другое. Система (даже если в ней вдруг случается сбой) будет всегда противиться твоему выходу из «правильной» реальности, и провернуть такое будет не так-то просто, как хотелось бы. Любой переход в иное качественное состояние — это боль, и она является не чем иным, как тем самым защитным механизмом и совершенно человеческой преградой, которая мешает выйти за установленные пределы. Сиэль находится здесь единственно для того, чтобы её забрать. Потому что времени уже не осталось. Потому что этот невероятно долгий и сложный путь должен закончиться прямо сейчас. Сиэль крепко хватает Себастьяна за плечо и, надсадно глотая пыль, произносит в еле видимое заметённое лицо: — Скажу честно — я не особо-то страдал без тебя все эти годы. Но теперь думаю, что это было неспроста. Себастьян, у тебя слишком много любви, а у меня слишком мало. Может и мало, но всё же… она есть. — Так может ты поделишься своей немного? — распростирает объятия он и просит. — Пожалуйста, позволь мне её принять… Объятые невесомой кобальтовой тьмой они сливаются в единое целое и всё внутри прошивает боль. — Мне не нужна эта пыль. — Открывается Сиэль. — Мне нужен только ты. Призрачные крупицы Себастьяна рассерженно застилают взор. Словно фантомные осы, яростно жалят холодные руки и терзают пальцы, колко впиваются в алебастровую кожу, а затем исступлённо липнут к одежде и светящейся раскалённой пудрой оседают на растрёпанных волосах. Воздушные синие реки текут и гудят, будто гневно запущенные стрелы… А затем разрываются БЛЕСКОМ миллионов ультрамариновых светил. И всколыхнувшийся было мир в одночасье замирает. С ним остаётся лишь лёгкое, едва уловимое покалывание, и Сиэль начинает неверяще хлопать слезящимися измученными глазами. — Ух ты… Смотри-и-и, — с мрачным восхищением тянет он, внимательно разглядывая собственные ботинки, штанины и рукава. — Теперь я тоже стал пылиться! Сиэль отпускает Себастьяна, но чувствует себя не вполне существующим и полностью опустевшим. Внутри недостаёт значимости, убедительности, весомости: Сиэлю требуется подтверждение того, что он сделал всё правильно. Ему нужна не исчезнувшая половина воображаемого гвоздя, а неиллюзорный маяк. А затем в недрах пуховика коротко вибрирует и замолкает телефон. Вот он — свет во тьме. «Я тут немножко подумал и решил, — приходит новое сообщение от Князя Тьмы, — что иногда минус на минус… вообще-то рождает плюс! Так что (чисто гипотетически) два испытуемых объекта, постоянно находясь в созданном ими же состоянии равновесия, смогут прожить весьма долгую и даже счастливую жизнь. С демоническими мерками она, конечно, теперь не сравнится, но будет длиннее человеческой примерно на шесть-семь ближайших столетий». Другими словами… — А-А-А!!! — оглушительно вопит Сиэль, принимаясь радостно скакать вокруг Себастьяна, словно вокруг рождественской ёлки. — Страдания плюс страдания совсем не всегда означают ещё больше страданий, представляешь!!! А ещё там было написано «долгую и даже счастливую», припоминает он, (что, естественно, никак не подпадает под два весьма нехороших варианта, из которых ему пришлось выбирать ранее) после чего заворожённо округляет глаза, чтобы с радостью прошептать: — И, кажется, нас только что благословил сам Князь Тьмы… — Кто? — бледный, как полотно, Себастьян наконец-таки приходит в себя и даже подаёт первые признаки разумной жизни. — Один авторитетный эксперт в области всяческого мистицизма, — расшифровывает Сиэль в ответ на ошарашенно-вопросительный взгляд и добавляет: — Восемьсот девяносто седьмой. «Бедный милорд сошёл с ума. Правда от радости. Но зато навеки. Вместе с Князем Тьмы. Восемьсот девяносто седьмым…» — читает Сиэль на лице несчастного Себастьяна, который, кажется, снова утрачивает дар речи. — Кстати, это именно от него я узнал про четвёртую пыль. — Милорд, скажите, — интересуется Себастьян мгновением позже, — откуда об этом узнал ваш фальшивый Князь Тьмы?! — Понятия не имею! Если хочешь спроси у него сам, — Сиэль неопределённо пожимает плечами, взмахивая смартфоном, а затем решает, что настал и его черёд кое-что уточнить: — У меня, к слову, тоже есть вопрос. Когда мы встретились пару дней назад там было три одинаковых мальчика. Ты же подошёл ко мне со спины, так с чего ты взял, что я — это вообще я? — Во-первых, ваш капюшон был порван… Вот оно что! Ну да, ну да… без присутствия в его жизни Себастьяна шнурки до сих пор завязывались кое-как, а одежда упорно цеплялась за всё на свете и оттого была частенько порвана и изрядно помята. — А, во-вторых, сами уши… они же… — выразительно умолкает он, и в глазах снова пляшут лукавые огоньки. Сиэля осеняет внезапной догадкой, отчего он сразу же краснеет до корней волос. — Нет! Себастьян, не смей говорить об этом вслух! Я их совсем не люблю! У меня вообще на них аллергия!!! — широко раскрывает глаза он и лицо заполняется внезапным светом озарения. — Это тоже совпадение! Да здесь вообще всё подстроено, ты до сих пор не заметил, что ли?! — Но, милорд… — с нескрываемым удивлением замечает Себастьян. — Вы же сами (совершенно без моего участия) выбрали куртку с такими милыми — кошачьими — ушами! Объявляет он, а затем по-хозяйски сгребает Сиэля в охапку подловив последнего на том, что за время долгой разлуки бывший граф тоже поддался мяукающему искушению, которое теперь будет греть душу не только одному Себастьяну. — Так нечестно! — выворачивается Сиэль, пытаясь пнуть снег, когда Себастьян, приобняв его за талию (а временами и несколько ниже), начинает вертеть из стороны в сторону своего бывшего господина. — Пусти! — Да ну тебя… С ума ты что ли сошёл?.. — по-доброму интересуется он, внезапно понимая, что теперь пришла очередь Себастьяна вести себя неадекватно. Наглеет прямо на глазах, думает Сиэль. Но это, верно, от счастья, невероятно смягчается он. — И ухо мне потом пришей, — милостиво повелевает он, принимая ухаживания и такого рода. — Раз уж мы решили остаться в матрице, я желаю пополнить собой ряды клонов и окончательно слиться с системой! Протанцевав до самого края площадки, Сиэль и Себастьян останавливаются перед цветным калейдоскопом — исполинской и непрерывно меняющейся лондонской панорамой. Вдалеке громадным золотым цветком вдруг распускается фейерверк: неоновые цифры на экране смартфона говорят Сиэлю о том, что наступила полночь, а значит и Рождество. — Чего-то всё же не хватает?.. — мгновением позже произносит Себастьян, пристально глядя на замершего в отрешённости Сиэля, который тоже всем существом ощущает, что во всей этой истории чувствуется некий флёр незавершённости. — Лично мне… Нужна реанимация, — убитым голосом сообщает он и, как подкошенный, падает прямо в ближайший сугроб. Лицо склонившегося над ним Себастьяна моментально вытягивается, а Сиэль приходит к выводу о том, что постоянно шокировать Себастьяна — это весьма занимательное занятие. Кроме того, что его бывший дворецкий так выглядит намного живее, Сиэль подобным образом сможет развлечь себя ещё на ближайшие пару сотен лет. — Срочная реанимация… шампанским и шоколадом! — хитро продолжает он и приоткрывает синий глаз. — У меня жуткий стресс! Пока ты, знаешь ли, со своими салютами торжественно пытался отчалить в последний путь, я тут сам чуть не умер от таких незабываемых переживаний!!! — Мне пирожных. Тебе кальмаров, — постановляет Сиэль, в то время как Себастьян настойчиво поднимает его обратно на ноги. — Вы верно хотели сказать… омаров. — Омаров, кальмаров — какая разница! Главное здесь то, что сладкое готовить ты любишь, а вот есть — решительно нет! — Вместе с вами всё что угодно, — мгновением позже решает Себастьян, и в морозном воздухе рождается тихий лукавый смешок. — Даже кальмаров в шоколаде. — Это даже звучит кошмарно! — поёжившись, бодро откликается Сиэль и вдруг передёргивает плечами. — А представляешь, если матрицей управляет какой-нибудь гигантский сверхразумный кальмар?! — Что ты об этом думаешь? — любопытствует он, легко покачиваясь на носках. Сверкание утихает: с ними остаются последние снежинки-звёзды, уютно похожие на заплутавших в ночи мотыльков. — Я затрудняюсь с ответом, милорд, — ровно на секунду теряется Себастьян, после чего приходит к единственно верному умозаключению: — Но полагаю, что без нас и наших нетривиальных приключений это было бы довольно унылое местечко. Вы не находите? — Когда существует что-то, что контролировать ты хочешь, но не можешь, это, знаешь ли, жутко выводит из себя. Короче говоря, такие, как мы, очень сильно нервируют руководителей матрицы! — с мрачным удовлетворением предполагает Сиэль, отчётливо ощущая, что вот теперь всё окончательно встало на законные места. — И я собираюсь раздражать их своим замечательным присутствием ещё очень и очень долго! — с непоколебимой уверенностью заверяет он и решительно утягивает Себастьяна за собой. Вначале на поиски уже занесённого снегом кошачьего уха, а затем и шампанского… Хотя вернее будет сказать, в очень долгую и счастливую — а также безмерно досаждающую руководству матрицы — жизнь! «P. S.» В честно заслуженном отпуске Князь Тьмы был уже в восемьсот девяносто седьмой раз, но только сейчас (кроме родного Царства теней) он открыл для себя целую вселенную безграничных возможностей, а именно Всемирную паутину. В общем-то поэтому он — залогинившись на одном из популярных видеохостингов — и решил назваться восемьсот девяноста седьмым: всё равно никто бы не догадался почему, да и логин обычного Повелителя Тьмы был, конечно же, давно занят. Сопровождать Князя в надземный мир были призваны Левиафан (которого он так нежно любил) и Цербер (который погрыз главные демонические врата и был наказан пребыванием в мире людей вместе со своим господином, поскольку от мира людей Цербер всегда был не в восторге). После кардинального преображения первого из них назвали в честь итальянского дядюшки Антонио (что красовался на банке маринованных помидоров, которые неожиданно пришлись Князю Тьмы по вкусу), а второго торжественно нарекли Багет, потому что только французские батоны, полежав немного на воздухе, превращались в некое подобие молотка, способного спокойно забивать в стену даже гвозди. А такого флегматичного сухаря, как его кот, нужно было ещё поискать. Четвёртым в их компании оказался подслеповатый демон-летописец, который (частенько теряясь между мирами) и на этот раз сумел перепутать Выход и Вход, случайно шагнув в портал вместе со своим Повелителем. Портачить, к слову, он тоже любил, да и выдумщик при этом был не последний. Случайно затерявшись на английских просторах в шестнадцатом веке, понаписал столько драматичностей, что их до сих пор никто не смог забыть. А однажды так и вообще конкретно накосячил, не разобрав что собака — это вообще-то кот. А теперь, куда ни ткнись, так и записано: «Цербер — четырёхглавый трёхголовый кот пёс, охраняющий вход в Подземное царство» и никого в обратном не переубедишь! Однако (несмотря даже на такие выходки) особой неприязни Князь Тьмы к нему не испытывал, поэтому Шекспир так и остался Шекспиром. Присутствие кота на входе в подземные глубины было, естественно, не случайным, поскольку многие демоны изначально отличались проявлениями нежных чувств именно к представителям кошачьих, хотя единственное исключение из правил тут тоже имелось, поскольку его Темнейшество себя к таким любителям точно не относил… — Собака ты бессердечная! — снова обрушивает гнев на кота Повелитель, в который раз глядя на опустевший аквариум и поправляя пластырь на подбородке. — Одни убытки от тебя!!! Безразличный до неприличия Багет поворачивает к Повелителю упитанную и совершенно непроницаемую морду, отчего на стену прямо позади него ложится огромная тень… У которой насчитывается ровно четыре головы. — Левиафана вот сожрал. Чуть Шекспира не убил. Да ещё и лицо мне расцарапал, — заунывно перечисляет Князь, после чего пытается с помощью скотча приладить на место пластмассовую челюсть, что отвалилась у Главного летописца после недавнего столкновения с чрезвычайно прожорливым мифическим существом. Однако недовольство быстро угасает, и Повелитель с умиротворением думает о том, что всё же… Хорошо тут. Кексики рождественские очень вкусные, огоньки вон повсюду весёленькие, снежок чистенький приятненько сверкает. Да ещё и подарки выдают! И если, находясь в преисподней, он ненавидел всё и вся, то сейчас в груди теплится странное нечто… Больше смахивающее на любовь. — Люблю я тут всё, понимаешь?.. — обращается он к горящему тихим ровным светом Шекспиру, никаких батареек в котором, конечно, не существовало и в помине. — И даже тебя люблю «собака трёхголовая»… — мирно заключает он, думая о том, что свой восемьсот девяносто восьмой отпуск (когда придёт нужное время) он тоже проведёт не где-нибудь, а именно здесь — на бескрайних земных просторах, где — как это ни странно — будет снова творить добро… Ведь подарить парочке своих заблудших подопечных долгую и даже счастливую жизнь это очень неплохо, не так ли?.. «А то… раскалёнными вилками он, понимаешь ли, тут в грешников тыкать должен! Вот шутников развелось…» — Вилкой в тебя теперь регулярно тыкать буду! — мстительно обещает он коту, снова вспомнив про несчастного Левиафана, и немного пораскинув мозгами, решает, что идея вообще-то неплохая. — Что скажешь на это, грешник?! Флегматичный до невозможности Багет останавливает на Повелителе флегматичный до невозможности взор и лениво показывает ему самый кончик розового языка. — Да что ж такое! Чтоб ты знал, все боятся меня и уважают! Все, абсолютно все трепещут в ужасе передо мной!!! — не выдерживает подобной наглости Князь Тьмы, яростно вскакивая с пошатнувшегося стула. После чего комнату оглашает лихорадочный крик: — КОГДА ЭТО НАЧНЁШЬ ДЕЛАТЬ ТЫ!? В противовес лопающимся, словно струны, нервам снизу слышится спокойный «папин» голос. — Сейчас иду! — громко произносит в ответ Повелитель, а затем обречённо всплёскивает руками. — Всю душу из меня вынула, собака ты бездушная… Собираясь в самом ближайшем времени наконец-таки удалиться на покой и поедание индейки с брусничным соусом, а также печенья и конфет, он трясущимися руками отсылает учителю последнее в этом году эссе по английскому и выключает ноутбук. К очень терпеливому «папе» присоединяется не очень терпеливый «мамин» крик, и самому что ни на есть настоящему Повелителю Тьмы приходится отвлечься от самых что ни на есть настоящих повелительских дел, чтобы прокричать в ответ: — Да бегу я уже, бегу… Ваш мусор выносить!