Темная вода

Do we make sense? I think we do In spite of everything that we've been through Oh, when you say black, and I say white It's not about who's wrong As long as it feels right Don't think those stars won't align /Godsmack/

Люциуса не было в Англии вот уже две недели и Гермиона начала нервничать. Хоть он и прислал ей сову с запиской о том, что находится во Франции, улаживая некие семейные дела, она не могла отделаться от мысли, что ничего хорошего эти самые дела не несут. Вряд ли обыденные вопросы могли задержать его там так надолго. Тот факт, что он ни разу не нашел времени увидеться с ней означал лишь то, что у него совсем нет возможности вырваться в Англию, а значит, случилось что-то серьезное. С ее страстью все и всегда контролировать, неизвестность тревожила и изматывала. В конце концов, Гермиона устала балансировать на грани, и к концу очередного дежурства явилась к главному врачу госпиталя Баттерси с заявлением об уходе. Она сама не ожидала от себя такой решительности, как и ее начальник, который от удивления даже разрешил ей не отрабатывать положенные две недели, молча подписал бумагу и велел явиться за расчетом в конце дня. Не зная, чем теперь заняться в освободившееся время, Гермиона решила проводить больше времени в своей лаборатории в Мунго. Сидеть дома в четырех стенах было выше ее сил. Она как раз работала над очередной статьей в «Вестник Зельеварения», когда в дверь робко постучали, и на пороге возник крайне удивленный Нотт. - Не ожидал увидеть тебя здесь сегодня, разве ты не должна быть в Баттерси? - Привет, Тео, - девушка даже не подняла глаз от пергамента. Теодор сделал шаг к ней и коснулся щеки, заставив посмотреть на него. - Эй, Герм, все в порядке? Что-то случилось? Гермиона внимательно всмотрелась в его лицо, такое обеспокоенное сейчас, в морских глазах плещется тревога - ему не все равно, он ждет ее ответа. Она вздохнула. - Почему ты думаешь, что обязательно что-то случилось? - Потому что я знаю тебя, у тебя не бывает такого настроения без повода. - Какого? – она вопросительно подняла брови и улыбнулась уголком губ, продолжая смотреть на него снизу вверх. - Такого, чтобы вместо смены в Баттерси ты сидела в лаборатории, зарывшись в книги и пергаменты. Его шутливый тон почему-то задел и немного придал решимости. Гермиона одним движением встала ему навстречу и коснулась губами его губ. Теодор опешил. Несколько секунд он стоял, словно его огрели Ступефаем, пока, наконец, не отмер. Нотт ответил ей неуверенно, словно не зная, что делать. Его руки осторожно коснулись ее плеч, обняли, привлекли ближе. Девушка вздохнула, поддаваясь его движениям, придвинулась ближе. Это был их первый поцелуй, и ей хотелось утонуть в нем, убедить саму себя, что все делает правильно. Нотт, как истинный джентльмен, перехватил инициативу и осторожно коснулся языком ее губ, ожидая реакции. Словно они оба ступали навстречу друг другу по тонкому льду и боялись сделать неверный шаг. Гермиона открылась перед его деликатным натиском, ласково провела языком по его нижней губе. Звук, с которым Теодор выдохнул, подозрительно напоминал стон. Если бы его спросили, что он сейчас чувствует, он бы не нашелся с ответом. Они целовались долго, осторожно исследуя друг друга, словно ища ответы, каждый на свои вопросы. Гермиона остановилась первой, внимательно посмотрела на него, ожидая первых слов. Нотт не сразу нашелся, что сказать. Только смотрел в ее глаза, ласково гладя по щеке кончиками пальцев. Ох уж эти его длинные аристократические пальцы. Почти совсем как у Люциуса. Эта мысль была явно лишней. Гермиона вздохнула и опустила взгляд, стараясь не выдать, что, стоя в объятиях одного мужчины, почему-то думает о другом. - Это был сиюминутный порыв, или есть некий повод? – хрипло спросил Тео, убирая ей за ухо непослушную прядь. Девушка встретилась с ним глазами и улыбнулась. - Я уволилась из Баттерси. Я свободна. Ложь. Но такая сладкая. Нотт неверующе улыбнулся, продолжая рассматривать ее, словно ожидая, что она скажет, что пошутила. - Серьезно? Ты все-таки решилась? Гермиона закусила губу, улыбнулась и весело кивнула. Взгляд Тео просиял, словно солнце выглянуло и прошило лучами темные морские воды. Он сгреб ее в объятия и закружил. - Наконец-то, Миона, поздравляю! Я очень рад, что это наконец случилось! И она рассмеялась ему в ответ, в один миг перестав чувствовать неловкость. Они снова были на дружеской волне, словно не было никакого поцелуя. - Признайся, ты мечтал об этом с первого дня, как я рассказала тебе об этой работе. - Не с первого, но ты не далека от истины. - Похоже, ты рад даже больше меня. Он наконец поставил ее на ноги и навис сверху, назидательно подняв палец, словно готовясь прочесть лекцию. - Я рад, что ты больше не будешь изводить себя до состояния призрака ночными сменами. И что больше не будешь разрываться между двумя мирами, между своей страстью и своим долгом, который ты сама на себя взвалила. Идем, это нужно отпраздновать! И он повлек ее за собой из лаборатории в сторону кафетерия. «Боже, Тео, как же ты заблуждаешься насчет моей дилеммы между страстью и долгом», - подумала Гермиона, поддаваясь ему. Кажется, разрубив один узел, она только туже затянула второй. ************** Гостиная встретила ее уютным светом свечей и запахом дорогого табака. Сама себе не веря, Гермиона шагнула из камина, чтобы тут же оказаться в знакомых теплых объятиях. Она радостно подалась навстречу, растворяясь в чувственном мужском запахе амбры, хвои и ветивера, который принадлежал только Люциусу Малфою и больше никому на свете. - Я соскучилась, - прошептала девушка, пряча лицо на его груди, прижимаясь так тесно, словно хотела оказаться у него под кожей. - Я скучал сильнее. Его поцелуй был словно глоток воды после долгих блужданий в пустыне. Он принёс чувство правильности происходящего, чувство, что она, наконец, дома, и все на своих местах. И от того сильнее было удивление, когда за ним не последовало продолжения. Какое-то время Люциус просто стоял, держа её за плечи и смотрел голодным, тоскующим взглядом. Гермионе стало вдруг невероятно страшно. Настолько, что она не решилась первой нарушить молчание и покорно ждала от него хоть каких-то слов. - У меня есть новость, которую я не знаю, как тебе сообщить, - наконец хриплый шёпот Малфоя разорвал тишину, скручивая внутренности Гермионы в узел, с каждым словом все туже. - Что-то случилось пока ты был во Франции? Он усмехнулся. - Случилось... Миа, ты ведь знаешь, кто такая Анариетта Миллефьори? - Ну разумеется знаю, она великолепный герболог, хозяйка огромной плантации в Провансе. Замужем за Бертраном Миллефьори, их совместная книга по новой типологии лекарственных растений у меня есть в двух экземплярах. Правда, кажется, Бертран не так давно скончался, жаль, он ведь был довольно молод. Гермиона нервничала и потому тараторила, словно на уроке. Она бы продолжала дальше, если бы теплый палец Люциуса не коснулся её губ. - Кроме этого, Анариетта происходит из семьи де Бриссар, одной из французских ветвей Малфоев, - он выдержал паузу глядя ей в глаза, - и поэтому мне придётся стать её следующим мужем. Тишина, повисшая после его слов казалась Гермионе оглушительной. Она во все глаза смотрела на Люциуса и не могла найти ни одного подходящего слова, чтобы хоть что-то ответить. В его глазах была тревога и грусть и, черт возьми, какая-то невообразимая нежность. - Как... мужем? Тихий-тихий голос. Неверящий. Непонимающий. - У меня есть обязательства перед семьёй. Приданое Анариетты - та самая плантация. По её брачному контракту в случае смерти мужа, приданое сохранится за ней только при условии, что она выйдет замуж по окончании траура. - Что ты такое говоришь? - Эта плантация была семейным активом веками и мы не можем позволить, чтобы она отошла сыновьям покойного Бертрана. Плантация должна остаться в семье. Из всех Малфоев по обе стороны пролива только я имею возможность жениться на Анариетте и обеспечить сохранность ее приданого. Гермиона вырвалась из его рук, отошла на несколько шагов, всплеснула руками. - Люциус, о чем ты??? Как ты можешь так спокойно об этом рассуждать? Ты пропадаешь на чертову уйму времени, а потом появляешься и заявляешь что женишься? И говоришь про какое-то приданое, семью... Что происходит? Он снова приблизился, взял ее за плечи. - Миа. Посмотри на меня. Я должен был сказать тебе первой, пока ты не прочла официальное сообщение о помолвке в газетах. И должен объяснить тебе: это простой и обоюдный расчет. Который ничего не меняет в наших с тобой отношениях. - В смысле, не меняет? - она повысила голос почти до крика, - одно дело быть тайной любовницей свободного разведенного мужчины, совсем другое дело - обрученного! - Миа, давай присядем, я все объясню. - Что ты мне объяснишь? Что? Снова начнешь рассказывать про вашу "чистокровную мораль", которой я не понимаю? Если я хоть раз услышу это словосочетание, Люциус Малфой, клянусь, я ударю тебя! У нее тряслись руки, не то от гнева, не то от ужасного чувства безысходности, которое волнами накатывалось на нее. Хотелось плакать, хотелось ударить его, хотелось кричать, как несправедлива жизнь. Она снова вырвалась из его рук, бормоча, что ничего не хочет слышать, абсолютно точно понимая, что ведёт себя как ребёнок. Но она не могла больше быть разумной, собраной и понимающей, с нее хватит. Девушка бездумно меряла шагами гостиную, стараясь не смотреть на Люциуса, силясь найти, хоть что-то, что сказать ему. Он не торопил, терпеливо ждал, пока эта буря уляжется, внимательно наблюдая, как на ее лице сменяют друг друга эмоции. Наконец она замерла и повернулась к нему. - Как ты можешь так спокойно мне всё это говорить? Что мне делать теперь с этим? Кто я для тебя, по твоему? Он словно ждал этого вопроса, мигом оказался рядом, взял ее лицо в свои ладони, посмотрел в глаза. - Ты - лучшее что случилось со мной за последние двадцать лет, Миа. Ты меня знаешь, я законченный эгоист, и не собираюсь отказываться от этого из-за каких-то внешних обстоятельств. Единственный человек, который может решить закончить наши с тобой отношения - это ты. Он поцеловал её требовательно, жадно, словно стараясь убедить в своей правоте. И Гермиона поддалась ему с готовностью, которая удивила даже её саму, запустила руки в его волосы, прильнула всем телом. Она так соскучилась по нему, по его рукам, по его поцелуям... - Моя девочка, - горячечный шёпот у самого уха, - ни один человек в здравом уме не способен был бы отказаться от тебя... Гермиона чувствовала, что тает в его руках. Малфой, словно некий виртуоз, превращал ее тело в идеальный инструмент, заставлял отзываться на каждое прикосновение, исполнять одному ему известную мелодию, подчинял своему ритму. Творил с ней магию, для которой не требовались палочки и заклинания. И она растворялась в этом танце, падала в бездну и возносилась к небесам. И падала снова, отдаваясь ему, наслаждаясь каждой секундой. Из гостиной они переместились в спальню, оттуда в ванную и снова в спальню. Насытившись наконец друг другом после долгой разлуки, они лежали обнявшись, укутанные темнотой наступившей ночи. - И все таки, я не могу понять. Почему ты согласился на брак? Как эта идея вообще возникла и у кого? - вопрос прозвучал тихо, осторожно. Люциус вздохнул. - На семейном совете. Меня вызвали во Францию дальние родственники и сама Анариетта. Она была почти в отчаянии. Всего семь месяцев прошло со смерти ее мужа, как активизировались его сыновья. Они заявили, что судя по всему, Анариетта отгоревала свое по супругу и не стремится в новый брак, а потому они имеют право претендовать на ее приданое как на свое наследство. Разумеется, никого из семьи не устроили такие перспективы. Так как брачный договор - это магический контракт, и оспорить его нельзя, единственный способ решить проблему - выдать Анариетту снова замуж. На это раз, за кого-то из дальних родственников, чтобы угроз отчуждения собственности от семьи больше не возникало. - Но почему такой странный контракт и порядок наследования? В голосе Гермионы больше не было гнева или возмущения, лишь любопытство. Она хотела понять. Люциус обнял ее крепче. - Такой контракт предполагается для всех девушек семейства, выходящих замуж. В нашей линии им ни разу не пользовались, во всех поколениях у нас всегда рождались сыновья. Это защита от охотников за наследством и от того, что вдова останется в одиночестве и без средств к существованию. Когда рождаются дети, то приданое переходит от мужа к первому наследнику мужского пола. Если же таковых нет, приданое остается в распоряжении мужа до смерти жены, после чего делится между дочерьми, или же возвращается к супруге, в случае его собственной смерти. В нашем клане не так много женщин, чтобы ими разбрасываться. Если брак не сложился должным образом, контракт защитит их, а семья сможет таким образом породниться с другой семьёй. - Это все звучит, как средневековая дикость. Женщина играет роль инструмента. Но у неё ведь есть чувства, желания. Гордость, в конце концов. Люциус тихо рассмеялся. - Миа, ты судишь слишком поспешно. Во-первых, любой чистокровный брак - это расчет. Совсем не обязательно, что в нем не будет любви. Просто любовь - это второстепенный фактор. Во-вторых, каждый магический клан борется за влияние. Это игра, в которую люди будут играть всегда. И женщины тоже. Чистокровные ведьмы готовы к тому, что от них требуется, и у них есть свои амбиции. В-третьих, никто не отменял любовников. Если соблюдены все приличия, никто не запрещает устраивать личную жизнь по своём усмотрению. И женщинам тоже. Гермиона надолго задумалась. Молчала, перебирала мысли в голове. И, наконец, осторожно спросила: - Ты любил Нарциссу? Теперь надолго замолчал Люциус. Он погрузился в воспоминания почти тридцатилетней давности, в которых искал ответ. - Да. Когда только узнал, что она моя невеста, разумеется, еще ни о какой любви и речи не было. Я был горд, что моей женой станет такая ослепительная ведьма, красивая, безупречная в манерах, с прекрасной родословной. Восхищение и гордость переросли во влюбленность и потом в любовь. Однако, любви было недостаточно тогда чтобы удовлетворить амбиции, смягчить характер. Я не был образцовым мужем. И в ответ получил не образцовую жену. - Но ты соблюдал приличия. Разве нет? - Иногда да. А иногда я бывал опьянен безнаказанностью. Гермиона услышала его тяжелый вздох, почувствовала эмоции. Это были тяжелые, болезненные воспоминания, тянувшие за собой многолетнее чувство вины и сожаления о совершенных ошибках. Она не хотела спрашивать дальше, но и не спросить не могла. - С новой женой всё будет по-другому? Люциус тихо усмехнулся, запустил пальцы в её кудри и начал осторожно перебирать их. Она обожала, когда он так делал. И он знал это, чёртов хитрый слизеринец. - С новой женой мы уже обо всём договорились. Она живет своей жизнью, и я не мешаю ей в этом, а я живу своей. - И она не против этих условий? Малфой тихо рассмеялся. - Миа, какая же ты все таки гриффиндорка. Это в первую очередь были её условия, из-за которых выбор и пал на меня. Анариетта хорошо знает меня, и знает, что я не стану ограничивать её жизнь. - Её условия? - Да. У Анариетты уже много лет есть любовники, иногда она их меняет. О нынешнем стало известно сыновьям её покойного Бертрана, видимо, именно поэтому они и затеяли эту свару. Бертран был старше её на двадцать лет, и до неё уже был женат. Их брак был достаточно демократичным, что не сильно то нравилось детям от первой жены. - И тебя эти условия устроили тоже. - Более чем, - она почувствовала, как он улыбается, - мне свобода нужна не меньше, чем Анариетте. - Как же все удобно устроено, - ехидно заметила Гермиона, приподнявшись на локте и заглянув в его глаза. Люциус улыбался. - Я не знаю, откуда у тебя столько предубеждений, и с чего ты взяла, что чистокровные традиции направлены на подавление воли и причинение страданий их несчастным заложникам. Мораль в том, моя дорогая, что человеческие пороки и страсти нельзя побороть. Но можно возглавить. Создать систему в которой импульсивные поступки не будут ставить под угрозу разрушения веками выстроенные связи и договоренности. Да, иногда, как мы с тобой оба знаем, бывает и по-другому. Но мы так же знаем, что тот, кто послужил причиной катастрофы, чистокровным не был. Гермиона вздрогнула. Они стрались не касаться темы войны. Лишь иногда она всплывала сама собой, как сейчас. - Я бы очень хотела понять эту мораль. Правда. Люциус заправил ей за ухо непослушную кудряшку, погладил по щеке и привлёк девушку к себе в объятия. - Однажды ты поймёшь. У тебя впереди долгий путь, Миа. Гермиона удовлетворенно закрыла глаза, наслаждаясь его теплом. Весь гнев и растерянность, бушевавшие в ней несколько часов назад улеглись. Ей было хорошо с ним, и это перечеркивало для нее всё остальное. Она могла выбрать бороться с ветряными мельницами, объяснять, что так называемая чистокровная мораль противоречит нравственным принципам, идеалам семьи и верности. А могла принять всё как есть. Как принимала Люциуса с его убеждениями, как принимала Тео. И она выбрала второе.