Игра в дораму.

В глазах темнеет. Стоит ему встать с холодного пола, как тут же приходится рухнуть обратно. Ноги подкосились, сшибая Каэдэхару, одновременно с тем оставив его чувствовать себя ещё более беспомощный. Хотелось обидчиво стукнуть по полу кулаком и скорчить самую что ни на есть обиженную миром рожу. Как в детстве дети пытались привлечь внимание своей вселенской обидой, точь-в-точь так же ему хотелось сделать сейчас. Звонок прозвенел уже давно, кажется, пол урока он точно провёл здесь. Отходил он обычно куда дольше, сейчас ему ещё повезло. Позорно вот так сидеть и плакать, плакать там, где тебя в любой момент могут заметить, а главное отчего. Нет, ну лучше не придумать. Прогулял, словил истерию, испортил репутацию под корень, запутался. Кем ему приходится Кокоми, а кем Скарамучча? Кто хороший, а кто не тот, кем пытается казаться? Что в конце концов с ним произойдёт? Слёзы больше не беспокоят, но лучше от этого не стало. Чёрт, Каэдэхара, ты же всю жизнь равнялся на сильных, на пофигистов, на философов. Так почему тебя так заботит мнение других? Помнится, мама всегда твердила: «В реальном мире всем плевать на тебя. Даже те, кто притворяется тем, кто тобой дорожит — он лжёт. Никому нет дела до тебя, и когда ты сам это осознаешь — ты перестанешь бояться. Пойми, я — единственная, кого твоё состояние не тяготит.» В её словах ведь был смысл. И Казуха прекрасно понимает, что он есть, но какой? Или же и правда, до него ничего не дошло, иначе стал бы он до сих пор бояться мнения других? С другой стороны, он же не виноват? Кокоми. Это ведь с неё всё началось. С неё начался этот слух. Как же она раздражала, до жути. Нет, не раздражало — выбешивала, какая отвратительная девушка. Приятно изводить тех, кто ответить не может? Приятно мучать других? Она же взяла этот факт из ничего. Казуха никогда ведь не подавал виду, никогда не рыдал при других, не показывал ни порезов, ни синяков, ни раздражения после петли. Он ведь не показывал этого, но теперь то, что придумала Кокоми опровергнуть невозможно. Он просто беззащитен. Ненависть. Всё обернулось против него из-за дебильного предположения не менее тупой Кокоми. Зачем, зачем, зачем. Обида на Кокоми не уходила, теперь пол хотелось стукнуть с удвоенной силой, да так, чтобы дыру в нём проделать. Как же бесит, и она, и её прихоти. А этот Скарамучча! Какого чёрта он изменился за секунды? Что, тоже поиздеваться решил? Что будет завтра, как ещё эти незаслужившие любви и внимания личности его загнобят? Он ведь делает больше других, он ведь старается ради других, так какого чёрта он эгоист, а не они? Почему никто не замечает очевидного, что он ещё не сделал? Злость завладела здравым разумом, посылая волны негодования. Несправедливость. О, как он сейчас похож на Джейн Эйр с её точно такими же суждениями о жизни. Разве что, шизофрении у него не наблюдалось. Казуха поднялся на ноги, с каждым шагом будто бы вжимая под собой пол. Ногти будто в ладони впились, прорезая плоть дальше, до костей. Из глаз брызнули слёзы, губы сжались, сдерживая крик. За пеленой слёз и дороги не видно, но он идёт. Идёт, зная, что окажется в уборной… …с канцелярским ножом в руках. И когда это носить холодное оружие в кармане пиджака стало законно? Нет, не это важно сейчас. Злость, вселенская обида охватила тело. Почему именно ему досталось такое? Почему другие, незаслуживающие ублюдки получают всё? Не чувствуя ни стыда, не ощущая ничего, кроме ярости, он без какого-либо страха вытянул лезвие во всю его длину. Он никогда так не делал, обычно внимания к его предплечьям доставалось лишь самому кончик. Сейчас же пиджак был закатан на половину, с трудом оголяя локти. Неужели и до вен пришлось добраться? Он ведь не к этому стремился, не этого хотел. Но стоило ли сейчас что-то говорить о холодном рассудке? С силой надавив на руку, нож вонзился в кожу, прорезая поперёк. Странно, но боли не чувствовал ось. Вообще. Он ожидал, что порез будет невероятно болючим. Направив светящийся экран телефона на руку, он ужаснулся. Как такой порез не мог причинить боли, вашу физику?! Это кошмар какой-то, жуть. Огромный, глубокий порез, из которого кровь хлещет безостановочно. Он слишком глубокий и широкий. В горле стал ком, порез совсем около вен. Учи он усерднее биологию, может и выяснил, что да как, но сейчас стало до одури страшно. Он ведь очень глубок, каков шанс, что вена осталась незадетой? Ноги подкосились, пришлось сползти по стене на холодный пол. Он дрожал всем телом, отчаянно глядя на кровь. Пожалуйста, пожалуйста, пусть он не резанул по вене, пусть не попал, пожалуйста. Он ведь никогда не хотел умереть, чёрт, ужасная зависимость. Так больно, в душе больно. Он ведь даже рассказать будет не в силах, так и вывезут. Размер его оплошности поражал, заставлял ещё больше загоняться. Он уже успел тысячу раз пожалеть о совершённом. Лезвие отлетело в сторону, звонким эхом разбившись о стену. Дрожащими руками схватившись за раковину, он поднялся на ноги, неловко включая кран. Вода неприятно давила, а крови меньше не становилось. С собой ни пластырей, ни бинтов, вариант вскрыть вены он никогда не рассматривал. Такой беспомощный и глупый, Казуха больше не держал зла ни на Кокоми, ни на кого-либо ещё. В конце концов, виноват в этом он один. Не Кокоми виновата, не Скарамучча, не весь мир обернулся против него — он сам портит себе жизнь. Эгоизм. Почему он вообще стал искать виноватых, если сам говорил, что порезы — его дело и только его? Отвращение. Отвращение к себе. Опустив рукава пониже, чтобы шрам не мозолил глаза ни ему, ни сплетникам, Каэдэхара утёр влагу с глаз. Приведя себя в менее помятый вид, парень подошёл к двери, сглатывая. И что делать, когда он вернётся? Вряд-ли здесь прощают прогулы, да и урок сейчас с новым учителем, не хотелось производить гадкое впечатление. О том, что сегодня физическая культура и надевать футболку с короткими рукавами всё равно прийдётся он как-то не подумал. Нет, это всё неважно. Если нужно — он уйдёт прямо сейчас, сославшись на дурное самочувствие. Главное за вещами сходить. Последний раз окинув взглядом зеркало, беловолосый шагнул за пределы уборной. —И чем ты занимался? Страх оказаться разоблачённым дал о себе знать, заставляя парня отреагировать куда резче. Чуть не упав назад, он удержался за ручку двери, что сохранить равновесие, кстати, не помогло. Толкнувшись ближе к стене, он облегчённо выдохнул: не придётся позориться ещё сильнее. О боже, выглядит это как аниме комедийное: нелепость за нелепостью. Перед ним стояла скрестивши руки на груди, кажется, Синьора. Взгляд её был тяжелее обычного, и выражал какую-то неизвестную тоску. По ней можно было сказать, что хвалёное безразличие он сейчас всеми силами пытается сохранить. Да и к тому же, что она здесь делает? —А что ты здесь…? — последние слова он проглотил из-за неожиданно накатившего обезвоживания.Каэдэхара приложил руку ко рту, откашливаясь настолько тихо, насколько это было возможно. —Я первая задала вопрос. Сомневаюсь, что ты попытался бы умереть в первый же день учёбы, как напридумывала Кокоми, но ещё больше я сомневаюсь, что ты сейчас кабинетом ошибся. Что ты здесь делал? Когда его спрашивают вот так вот в лоб, у Казухи просто ужас на лице застывает. Лгун из него ужасный, а в нынешнем состоянии это получится особенно плохо. Можно было просто промолчать, но каков шанс, что она уйдёт без ответа?  — Просто в порядок себя приводил. —Казуха опустил голову вниз, понимая, насколько глупо прозвучал.  — Мда, вытянуть из тебя что-то невозможно. — были бы они в другой ситуации, Синьора бы театрально приложила руку ко лбу и выдавила на лице выражение искренней скорби. — Если я попрошу показать запястья, ты ведь этого не сделаешь? В голове что-то щёлкает, подсказывая — надо бежать. От ответа не уйти, если промолчит только даст лишний повод в себе усомниться. В своей чистоте. Зрачки сужаются непроизвольно, слёзы его выдают. Синьора будто специально подобрала момент, будто бы только его промаха и ждала. В нынешнем состоянии у него не получится сбежать от девушки, но можно ли остаться наедине с ней? Разве хулиганы спускают такие моменты? —Эй, да не дрожи ты так. — неожиданно подавшая голос Синьора как-то слишком неестественно для её облика обеспокоенно отозвала Казуху. — Ох, какой же ты проблемный. Всего второй день, а уже слушок про тебя пустили. Хихикнув, голубоглазая вытянула из-за двери парня, опуская руку на плечо, как бы поддерживая. Ничего более не сказав, она как-то слишком беззаботно потащила его куда-то. С лёгкой, непринуждённой улыбкой, она плелась вперёд. И что это на неё нашло? Разве в её интересах помогать Казухе? Или же она тащит его на распил. Да, пожалуй, этот вариант можно было бы объяснить. —Ты какой-то слишком бледный. Нет, не подумай, я не хочу давить, но будь ты вампиром — это объяснить было бы легче. О, кстати о вампирах. Сёнэны с ними — лучшие, и даже не пытайся меня переубедить. —резко ожившая Синьора напоминала ту самую подругу, которая все свои мысли излагает второй, совсем не болтливой. —Да я ничего и не… — как и ожидалось, тут она его перебила. И, ладно бы, если ей просто было противно разговаривать с Каэдэхарой — так она без злого умысла это сделала. —Нет, нет, я всё понимаю, вампиров любят не все. Но вот это и бесит! Как вообще можно не любить человекоподобных комаров! Ладно, сравнение не лучшее, но ты только представь, какого это — чувствовать на своей шее острые клыки. —Ты вроде о другом говорила. —Ой, не перебивай. И вообще, конец урока скоро, я хотела в уборной просидеть, а она как раз возле мужской толкобойни. У меня привычка возле дверей ходить, а тут ты нарисовался! Что ты вообще на нашем этаже делал? Ой, точно, звонок же скоро, а на этой перемене наша очередь ошиваться возле столовки. Тема сменялась одной за другой со скоростью света. С чего бы она так разговорилась, разве в первую их встречу она была настроена не против него? Вроде настораживает, а вроде…с ней как-то по-своему уютно. —Ты ведь Казуха, да? Слишком скромный. Блондинка потянулась к розовой щеке, не сильно потянув на себя. Какая-то смесь доброй заботливой матери и вредной, вечно болтливой подружки. Казуху даже на лёгкую улыбку пробрало. Надо же, какой она может быть. —Да, здесь и спорить не с чем. А ты, насколько помню, Синьора? —Пф, как Синьору меня пол школы знает, а для особо скромных, нежелающих идти на контакт, когда им так любезно предлагает красивая дама — Розалина. — ему показалось, или она специально на него намекнула? Удивительно, раньше блондинка казалась ему жестокой и равнодушной ко всем, кроме своего круга. —Какая честь, чем я заслужил такое обращение? — показушно приложив ладонь ко рту, Казуха удивлённо вскинул брови. —Ха, а ты мне нравишься. Ладно, Казу, бывай, ещё встретимся. — похлопав пепельноволосого по плечу, девушка подобрала подол длинной школьной юбки, убегая вниз по лестнице. Столовая. Улыбка не сходила с лица. Даже после такой отвратной ситуации — его смогла развеселить болтовня Синьоры. Нет, Розалины. Отсюда он уже понял, куда идти. Иронично, но именно сейчас он стоял возле того самого подоконника. Да, эти десять минут останутся самыми тёплыми в его памяти. Спасибо, Розалина. Каэдэхара спустился по лестнице, уже не беспокоясь о том, как будет оправдываться, как будет терпеть эти пытливые взгляды. Можно ли считать их с Розалиной друзьями? Или хотябы просто хорошими знакомыми? Было бы замечательно. Если удастся ещё раз свидеться с ней, пожалуй, впервые он не побоится общения. Кошмары остались за дверью, Казуха переступил порог, заходя в класс без лишней скованности. Незаметно для всех прошмыгнув к своему месту, он уткнулся в учебник, соображая, что будет дальше. Порез глубокий, а влага крови всё ещё неприятно о себе напоминала. Рукав наверняка испачкан, хорошо хоть форма у них тёмная. Что он дальше-то делать будет? Не заметят и ладно, а что насчёт масштабов повреждения. Одноклассница на него покосилась. Пытливо так, будто бы уже выстроила какие-то предположения. Ну, её можно понять, слух-то, как выяснилось, по всей школе распространили. Не спрашивает и ладно, Казуху не заботят. Мда, эмоциональные качели, всего пару минут назад он бы разревелся от этого. —Не смотри так, всё равно ведь не расскажу.