Игра с химерами

Шпиль захлёбывается в крови. – Я весь измазался! – шипит четвероногий демон. Он отмывает лапы, сидя на книжной полке. Я молча подаю ему моток бумажных полотенец и шлёпаю по липкому полу вниз, в подвал. К гадалке не ходи – она точно там спряталась. Во мраке утробы стен Голем похожа на кусок сырого мяса. Она бьётся в страданиях. Сейчас она кажется ещё миниатюрнее, чем обычно. – Ты знаешь, что у меня не было выбора, – говорю я. Она знает. Знает, что страдает ради общего блага, но в её сопении пробивается истеричный свист. – Хватит. Ты залила собой весь Шпиль, – я подхожу, и она синхронно со мной отодвигается. Похоже, будто она обернулась в только что освежёванную мышцу. Кровоточит всё тело. – Вставай. Достаточно. Она конвульсивно сжимается в клубок, едва я заношу ногу, чтобы пошевелить её. Можно подумать, я её постоянно поколачиваю. – Пинками тут не поможешь. Конечно. Незаменимый ингредиент – лысая тварь с жизненно важными советами. – Уйди отсюда, чтобы я долго тебя искала. – Понял. – Бесстыжая истеричка, – говорю я после недолгого молчания, потом наклоняюсь и взваливаю полное энтузиазма тело на закорки. Голем послушно обвисает, абсолютно не облегчая мне задачу, поскольку из-за крови соскальзывают и мои пальцы, и она сама. Но приходится терпеть. Я знаю, что её порадует. Наше место, в которое мы можем уйти, если страданий стало сверх всякой меры. Заповедник. – Смотри, где мы, – мои ноги со сладострастием вгрызаются в жестковатую траву, а щиколотки Голем щекочут пушистые венчики сухостоя. Мы в холмах. Светит солнце, не тепло и не холодно, а свежо. За холмами располагается наше пристанище. Я не знаю, кто создал этот мирок, но он заброшен уже очень давно и словно бы законсервирован. Меня устраивает. Дорожка в Заповедник присыпана хвоей, а по обе стороны от неё – животные немыслимых видов и форм. Пространство здесь складчатое, так что им предостаточно места. Это только кажется, что они напиханы здесь как самоцветы в полировальный барабан. Ничего больше шпица – и буйство красок. Но я могу сделать и больше. Всё, что она захочет. – Дай-ка я кое-что тебе подарю, – предлагаю я, опуская свою реплику на землю. Голем гладит подбежавших зверушек, оставляя на них алые пятна, но, заинтригованная, тут же перестаёт кровоточить, когда я творю что-то по ту сторону холмика, осыпанного мягкими, будто войлочными осенними листьями. Как ребёнок, моя сестра перестаёт плакать, стоит появиться занятию поинтереснее. За коим я с ней нянчусь, спрашивается?.. Так или иначе, я уже закончила. Если бы сейчас у Голем было лицо – оно бы преисполнилось восторга. Но мне не нужно видеть её глаза, чтобы знать о чувствах. В этом разглядывании глаз очарованного ребёнка есть что-то от самолюбования. Смотрите! Я – великий взрослый, высокомерно и одновременно снисходительно преподносящий нечто новое вот этому «ещё не пожившему». Эх… Навстречу моей кровоточащей идиотке вышагивает великолепная кабарга. Это низенький самец с изящными ногами и округлым, словно серпик месяца, крупом. Его клыки блестят как жемчужины. Голем сопит, оборачиваясь ко мне. – Тискай, чего уж, – пожимаю плечами я, и она на четвереньках подползает к маленькому оленю. Несмело гладит его влажный нос, пушистые щёки, мягкие уши. Он не может сопротивляться. Неизбывной нежности чертовки слишком много, и он пьянеет от каждого прикосновения. Голем прижимается лицевым диском к его лбу и замирает. Слышно только блаженное сопение. Самец кабарги легко подгибает ноги, ложась. Голем приобнимает его за шею, устраиваясь рядом. Я смотрю на них с моей фирменной смесью умиления и презрения. Ох уж эти ми-ми. Кабарга поднимает на меня глаза. «Позаботься о ней» – мысленно передаю ему я, – «Пожалуйста, сделай это». Зверь кивает своей точёной головкой. Слегка подрагивают белые полосы на шее, делающие его похожим на сдобренную сливочным кремом шоколадную вафлю. Он прекрасен. Как бабочка. И жить ему также недолго. Голем, как и всякий ребёнок, не желает зла тому, кто рядом – но нещадно эксплуатирует его на бессознательном уровне. Раны на её груди и животе начинают затягиваться. Малышка спит и видит сны. Её подушка же больше не встанет. Он лениво прядает ушами. Ему всё равно даже то, что клыки уже становятся прозрачными. Животные не осознают свою бытийную конечность – криттеры сознания тем более. Они всего лишь энергия, волею влияния или чаще случая перетекающие из состояния в состояние. Так что он спокойно перетекает, отдавая моей девочке то тепло, которого она не допросилась от человека из плоти и крови. Думаю, я никогда и не узнаю, понравилось ли ему быть кабаргой. …Обратно Голем приходит на своих двоих. Отшаркивается на пороге со смущением учудившего невесть что подростка, который едва помнит произошедшее. Незадолго до её появления я сотворила целую кучу бабочек-вампиров, которые слизывают кровь Голем с пола, стен и вещей. Её путь ко мне отмечают всполохи молочно-жёлтых крыльев. – Ну что, истеричка? – спрашиваю я, сгребая отсыревшую гору книг в полноценную высотку. Пригибается. Думает, я сержусь. Я подхожу к одной из полок и окунаю палец в золотистую банку. Мёд. Провожу полукруг по её груди. Спрятавшиеся было по углам бражники «мёртвая голова» сразу же ведутся на приманку, образуя живое ожерелье на её шее. Голем замирает, отчего-то шевеля пальцами на ногах. Я знаю, что она очень довольна. – Если ещё раз такое… – начинаю я, но куда там! Будь я хоть трижды демоницей – а запретить влюбляться я не в силах. – Так значит, ты её всё же не бьёшь, – замечает Тварь Углов, вылезая из-поистине гигантского портрета. – Это потому что я лелею надежду однажды напинать твою тощую задницу, – я вызываю водяную сферу, чтобы помыть руки. – Ой, боюсь-боюсь. Раз уж я почистился, я хочу есть. Что ты можешь мне дать? Неужели я даже не воспротивлюсь этой откровенной эксплуатации? – Задавай тему, вымогатель. – Хочу боевик. Нормально. – Какой? – Чтобы чёрт ногу сломал. – Так у меня для этого есть шкаф, которым я тебя поймала. Вернуть? – вежливо предлагаю я. Тварь Углов негодующе кукожится: – Не вздумай!.. Просто… Жрать я хочу. Накорми меня, ладно? – Что-нибудь придумаю, – я роюсь в кучах и наконец отыскиваю неокровавленный блокнот, – Внимай, о недостойный эксплуататор. Я поведаю тебе о бесстрашном воине и его главной битве! – Да-да, поехали. Я весь внимание, женщина.