Игра с химерами

Гряда холмов окутана в гиацинт и антрацит. Я смотрю на них уже третью ночь, но, видимо, они не планируют кончаться. Поначалу они мне даже нравились, такие сглаженные и крупные, как устроившиеся на ночёвку коровы. А теперь мы, чертыхаясь, обходим это стадо по лихо изогнутой траектории. Представляю, каково индийцам с их почитанием этого спокойного животного, предпочитающего принимать солнечные ванны посреди проезжей части. – Ты устала, – зачем-то напоминает мне Тварь Углов, – Тебе бы поспать. – Нет, пока мы не обойдём эти треклятые холмы, – на последнем издыхании упрямлюсь я. – Как знаешь. Я в Шпиль. – Вали, вали, – машу рукой я, с силой зажмуривая глаза. Перед ними плывёт, будто из-под век стекает молочные кисель. Совсем уморилась. Кластерные головные боли превратились в монотонный, но неизбежный отбойный молоток. Ещё немного – и научусь получать от этого долбежа мазохистское удовольствие. Я усмехаюсь, представляя, как меня, словно наркомана от дозы, оттаскивают от крайне удивлённого кетцаля. Вот это было бы зрелище. Должно быть, ещё более захватывающее, чем мой монолог под мут-дью в Волчьей Шкуре. Ага. Нашла, что вспомнить. Я мысленно пропускаю думы через шрёдер, но они неведомым образом выживают. Хуже тараканов. Если я буду стоять в таком состоянии, не ровен час грохнуться вниз. Так что я топаю с переносицы на лоб и сажусь в позу лотоса. Бесстыжие холмы никак не кончаются. Уж и не знаю, за что я на них взъелась. Не важно. Просто хочу, чтобы они закончились. Здешнее пространство дикое и точно мне не подчинится. Я не могу сделать даже прохода. В принципе, кетцаль может вскарабкаться по ним, но тогда сохранить целостность города не помогут никакие усилители. Так что отбой, топаем по равнине. Я ложусь, глядя на них, и, как мне кажется, прикрываю глаза всего на секундочку… Чтобы оказаться запертой в теле крохотного животного наподобие землеройки. Царит ночь, я карабкаюсь по странному сегментарному стволу. Кто-то ломится через папоротники. Я замираю, вжавшись в ветку. Это определённо стадия глубокого сна, но очень, очень яркая. Как и горящие голодным огнём глаза раптора, показавшегося в свете масличного месяца. Срез мелового периода исчезает так же быстро, как и появляется следующий. Это тело принадлежит изящной обезьяне с удлинённой мордой. Она ищет фрукты, насекомых, ящериц и съедобные листья – сгодится всё. Я чувствую биение сердца в её животе, и биение жизни в этой жизни. Я чувствую тёплый ток крови, крови тысяч и тысяч поколений. То моя родословная, то история человечества. Следующее тело пробует удержаться на задних лапах. Оно хочет подняться повыше, взглянуть на то, что кроется за пышной саванной травой. Тысячи лет прочь – и мечта исполняется. Я обнажена, несколько голодна и упоительно волосата. Я только что нашла остатки пиршества саблезубых тигров. Настало время пробовать мясо. А вот я и сама добываю вожделенное красное золото, выгрызая его из колыбели мышц и сухожилий крупными сильными зубами. На другом этапе на мне появляются так любимые людьми и по сей день закрывающие тело тряпки. Жаль. Видимо, я так и не узнаю, зачем они их всё же напялили. Зато пригождается – планета холодает. Следующий скачок швыряет меня в снег. Я одна, в лесу, и, судя по всему, заблудилась. За мной идут, и я чувствую это спиной, чувствую глубоко зарытой в гены сенсорной дугой, наследием рыб. Это ужасает и восхищает одновременно. Мне придётся обернуться. Иначе я умру в незнании того, что же меня убило. Это волчица. Очень большая, с лобастой головой. В её пасти висит щенок, из бока которого торчит стрела. Её дитя убило моё племя. Она знает и отомстит. Непременно. Она должна. Это не займёт много времени: я ребёнок и у меня нет оружия. Она бережно кладёт холодеющее тельце на снег. Зарывает передними лапами, не спуская глаз с человечьего детёныша, замершего от животного ужаса. Потом подходит и берёт девочку в зубы, удерживая за капюшон сшитой из оленьих шкур куртки. И несёт прочь из мира, оцепеневшего от холода. Прочь от смерти. Прочь от людей. Когда девочку находят, совсем одну, она помнит, как стоять на задних лапах и лопотать на нелепом человечьем языке. Но что-то изменилось. Повзрослев, она вырезает из кости кулон в виде волка. И больше не сгибается перед обстоятельствами. Сражается за свою правду до последнего. Отвоёвывает право выбирать, кого любить. Не верит в предрассудки и предсказания по перьям и камешкам. А ещё она охотится. Терпеливо и осторожно, выслеживая добычу днями. Когда ломается копьё, когда теряется в глубоком снегу нож – она бросается вперёд и выгрызает то, что хочет, выцарапывает ногтями, а её карие глаза загораются жёлтой предрассветной луной. У неё рождаются дети, и, кажется, что эта ветвь носит безумие, впитанное с волчьим молоком. Ужасные волки вымирают; их вытесняют люди и шакалы с койотами. Потомки девочки, потерявшейся однажды в лесу, вымирают тоже. Их не получается посадить на цепь, ведь они либо перегрызают ошейник, либо разрывают при попытке горло. Они встают, как бы ни била их жизнь, и пока одомашненные льстят и жмутся к дому, снова и снова выворачивают всё своё существо в небо, к далёким равнодушным звёздам. Мечтатели и сумасшедшие. Волчье молоко, расплёсканное по человечьим столетиям. Сколько раз они находили путь сюда, в вирт? Сколько из них становилось четыре лапы с криком «Вот и я! Это точно я!». Сколько из них бежало по Пустошам с развевающимся от восторга языком? Кажется, я вижу их. Огромную стаю, разных мастей, грациозных и коренастых, пушистых и короткошёрстных, волков и волчиц разных поколений, идущих ко мне, возле меня и сквозь меня. Я храню их песни в своей крови, в каждой клеточке тела. Они шагают по ткани неба, переливчатой и ворсистой, словно потёртый бархат, прыгают и играют, обращаются в людей – и вот они уже танцуют, полностью обнажённые, благословенное и проклятое племя, ныне почти уничтоженное и раздавленное за своё нежелание льстить и лицемерить. За умение говорить правду, ныне бесполезное, как весенняя грязь вперемешку с прелыми прошлогодними листьями. Их время заканчивается, их стало слишком мало, и я – одна из крошек, время которой тоже тикает. Надеюсь, однажды я умру в доброй памяти, чтобы вспомнить их напоследок. А пока я бросаюсь к ним, и все вместе мы начинаем плясать, словно выжившие из ума дервиши, выстукивая пятками громовые раскаты и неистово воя пронзающим и бодрящим северным ветром. Человечество слишком долго вынимало нас, словно занозу из задницы. И – чёрт подери! – это было весело. О нас спотыкались, ломали зубы и охрипляли голоса. Тщетно. Мы танцуем! Смотрите, если хочется, если же нет – проваливайте! Я хохочу до слёз, до скрипа в челюсти, и со смехом что-то уходит прочь. Больше я не одинока. Больше нет, ни единой секунды своей жизни. Все они расплёсканы во мне. И, ещё даже не очнувшись, я понимаю, кому обязана этим видением. – Спасибо, приятель, – шепчу я в округлое ухо кетцаля, – Выходит, ты ещё древнее, чем я предполагала. Тебя придумали первые примитивные млекопитающие. Кем ты был для них? Врагом или другом, или просто непостижимой тенью? Они росли – и ты увеличивался в размерах, пока не стал тем, чем есть сейчас… Да? Слепой глаз делает круг по орбите, и моё транспортное средство негромко гудит в ответ. – Мне пора идти, – я ласково глажу величественные морщины. И тут вижу. Закончились. Холмов больше не видать.