Игра с химерами

Я понимаю, что ни черта не учусь на своих ошибках, когда соблазн искупаться в море становится непреодолимым… – Ты в своём уме вообще?! – в подтверждение своих возражений Тварь Углов тычет мне в лицо (точней, учитывая разницу в габаритах, в ляжку) связкой когтей сорроу, – Я их что, мало из тебя вытащил?! По-моему, соседство со мной превратило его в хронического истерика. Или диета из моего бла-бла слишком низкокалорийна и делает его раздражительным. – Да ладно тебе, – успокоительным тоном бурчу я, топая по песку в самом что ни на есть приподнятом настроении, – Я в полном порядке, и сегодня так зашибенно! Или – скажи, что я не права – ты боишься воды? – Вот ещё, бояться этого рыбьего пристанища! – он недовольно дёргает хвостом, – Смотри, ещё одна! – Удивлена, что ты решила вылезти, – приподняв брови, говорю я Голем. Реплика в шутку охотится за набегающей волной, пытаясь зачерпнуть ладонью пену. Видимо, настал тот момент, когда она засиделась, и ей стало скучно дома. Я решаюсь и иду в заплыв. Из-под моих ног прыскают в разные стороны маленькие трилобиты. О, да. Сумеречное море – это древнее море во всём его великолепии. Это отголосок Тетиса, первобытной жизни, полной возможностей. И вода здесь всё ещё кристально-чистая. Я окунаюсь с головой и выныриваю: – Ну, кто со мной? Голем принимается оживлённо подпрыгивать, поворачивая уши на Тварь Углов. – Не. Не-не-не, я пас. Пас, я сказал! – Голем, хватай его, – быстро решаю я. – Не вздумай меня тронуть, ты, мелкая… А-а-а, как, как такое возможно?! Голем цапнула его своими кормовыми щупальцами, так что теперь наш гость повис на её груди и может лишь бессмысленно дёргаться, как муха на липкой ленте. – Не смей идти в воду, не… Все его комплименты в наш адрес тонут в бессмысленном бульканье. Я помогаю сестре перехватить это уворачивающееся тело и подставляю плечи: – Ты ни разу не плавал, ведь так? Вот, можешь держаться. – Ещё чего! – ерепенится Тварь Углов, но тут же меняет гнев на милость, стоит мне попытаться отплыть. Мы играем в салочки, а потом отправляемся на глубину, чтобы хорошенько нырнуть. – Только не думай о дыхании, – по ошибке предупреждаю я его. – Ха! Это вы у нас приезжие, так что примени правило сама, – он не знает, до какой степени нахамил, поэтому заранее обхватывает мою шею покрепче. – Голем, ты с нами?.. Тогда вперёд! Прямо под нами оказывается город гнорри. Навстречу выплывают две рослые особи, метра под три каждая, если считать змеистый хвост. Они принимаются закручиваться вокруг каждой из нас по спирали, пока мы не принимаемся вальсировать, словно какие-то цепи ДНК. Я знаю, что это ритуал доверия, но мой осмотрщик, кажется, чересчур усердствует. – Всё, приятель, довольно, у нас не брачный период, – предупреждаю я, и он тут же совершает поворот прочь. Экзамен пройден, можно взглянуть на город. Это полноценный мегаполис, возведённый из тщательно подстригаемого анамнетического скального коралла. Этот капризный и трудный в обработке материал отлично подходит для создания города. Иногда гнорри изощряются и даже выводят на рынки крепкую посуду и предметы интерьера, изготовленные схожим образом своевременной стрижки. Увы, несмотря на причудливую архитектуру, остаться здесь надолго себе дороже: гнорри страсть как любят опасных тварей и часто держат их как домашних животных. На окраинах, словно бродячие собаки, бегают ракоскорпионы, а между домов вертятся полуприрученные дидихтисы – Мигрирующие Охотники Сумеречного моря, от пяти до десяти метров каждый, с челюстями острыми, как хирургические скальпели. Этих сильных рыб используют для перевозки грузов и для сноса устаревших построек. Ну и иногда им скармливают любопытных гостей – правда, это моя, авторская версия. И, думаю, я не буду проверять её состоятельность. Мы покидаем город, попадая в тёплое течение. В этом районе абсолютно другая флора и фауна: толстенные водоросли, изящные медузы, актинии, морские ежи. Если мы проплывём ещё немного, то ощутим всю многогранность глубины, в которой копошатся рыбы из ночных кошмаров, саблезубые, с бессмысленно выпученными слепыми глазами. Когда я вижу их, я наполняюсь сладкой детской дрожью, дрожью тех времён, когда мир казался огромным и неизъяснимо загадочным. С тех пор мир порядком уменьшился до кольцевого маршрута «дом-работа» и потерял несколько тонн своего шарма, но я всё равно по старой дружбе продолжаю в нём жить. Мы оплываем город гнорри и возвращаемся как раз к домику у моря, ложась на доски причала. Небо цвета новорождённого мышонка, невероятно успокаивающее. Голем периодически повиливает мокрым хвостом по дереву – будто рыбу шлёпают туда-сюда. – Слушай, а куда ты так рванула в тот раз, когда на всех парах прикатился твой знакомый дример? Случилось что? – спрашивает Тварь Углов в промежутке между двух вылизываний. – О… У Дюны родился детёныш, – отвечаю я, – Ты знал, что если положить одну руку за голову, другую на живот и выдохнуть, можно ощутить сердцебиение под рёбрами? Вместо ответа он встряхивается: – Не совсем моя поза по ряду причин… Так что, повозилась с маленьким? Я скашиваю на собеседника глаза: – Сказать, как, на мой взгляд, образовался мой материнский инстинкт? – Валяй. Я откашливаюсь, готовясь изобразить два голоса: – Представь себе. Что-то вроде программного центра, финальная шлифовка образцов. «Слышь, Майк, чё-то я начал загрузку проги, а она виснет. До 20-и доползла – и в глухую оборону» – «Какая, нафиг, прога?! Домой пора!» – «Ну этот… как его… материнский инстинкт. Возня с пупсиками и всё такое…» – Мы так ночевать на работе будем, Боб! Заканчивай уже! Какие-то файлы закачались?» – «О, да, любовь к животным» – «И к их детёнышам?» – «Ну-у…» – «Вот! 20% это уже неплохо, остальное по ходу пьесы!» – «А если образец не захочет размножаться?» – «А что их, мало, что ли? Не захочет – и чёрт бы с ним. Пошли лучше по пиву закажем, вырубай тут всё!» – я делаю драматическую паузу, – И… Конец. Жила она долго и счастливо. – Милая сценка. Голем, поди сюда! Напиши мне рассказ про ваш ненормальный материнский инстинкт к генетически неродственным видам, да так, чтобы меня на слезу прошибло! Сможешь? – А, точно, – спохватываюсь я, – Дюна как раз тоже подарила мне идею. Я совсем забыла с этой… её причиной. – М-м, зато сейчас я знатно поем! – удивительно, но не обижается на задержку с едой Тварь Углов, – Дюна, Дюна… Это та, которая забеременела от инкуба? Циветта. – Верно. – Она такая спокойная, хорошая самочка. – О, ты плохо её знаешь, – я переворачиваюсь на живот, кадя голову на сложенные руки. По пяткам гуляет горьковатый морской бриз да изредка плещется рыба, – Ты ведь не знаешь, как она познакомилась с отцом своего детёныша? То ещё было зрелище. Джаспер создал иллюзию стаи собадей и едва не разбомбил гримёрку в Бурлеске. За это был приставлен к Дюне, чтобы отремонтировать всё то, что сломал. Пока возились, в промежутках намереваясь уничтожить друг друга, у обоих настал брачный период. С тех пор не расстаются… Джасп, конечно, тварь хулиганистая, но, думаю, им хорошо вместе. – Каминная пара, – вдруг произносит мой гость. – Поясни, – прошу я. – Ну, пара, похожая на камин. Такое спокойное пламя. Можно подойти, погреться, на мерцающие угольки посмотреть… – как-то несколько неуверенно скребёт когтями по дереву он, подбирая слова. Мало того, что гость у меня истерию заработал – так ещё и в метафоры ударился. – Я поняла тебя. Да… Каминная пара с каминной жизнью. Они… Нечто чуждое для меня. Не в отрицательном смысле, просто, м, другое. Если бы все мы разом устроились бы у камина, то со временем поголовно превратились бы в пухленьких, уютно мырчащих кошечек. «Ах, дорогая!» – «Ах, милый!» – я, да ты, да наша спокойная и размеренная жизнь, – я приподнимаюсь на локте и оборачиваюсь к блестящему горизонту моря, – Если счастлив – стремиться не к чему. Всё. Миссия выполнена. Осталось ждать прибавления в семействе, повышения на работе, а там уже и тихой мирной пенсии. Такие пары живут долго и умирают, держась за руки, с именами своих ненаглядных на устах. Это тоже жизнь, одна из лучших жизней, но… Помнишь тот раз, мою любовь? Я готова была всё бросить, разом и навечно. Променять талант на жизнь у камина. – Плевать, что ты там думала, – сразу отвечает мне гость, – Ты бы не смогла. И мучилась бы потом, почему не выходит как у «тех» и «вот этих». Ты из болотных огней – они мерцают по своему принципу и возникают где хотят и когда хотят. Я улыбаюсь с некоторым озорством: – Славное сравнение. Очень забавно. Болотный огонёк, который едва не дался в руки. Едва не сдался в плен по доброй воле. Едва не закончил свои скитания. Благо, у огонька талант отыскивать тех, кому он не нужен, вырываться и светить дальше. Теперь я это поняла. – Ты всё ещё его ненавидишь? – Кого? – не сразу понимаю я, – А-а, его… Я никогда его не ненавидела. Сейчас я скорее благодарна ему за новый этап жизни. Я смогла остаться собой, несмотря на боль и терзания. И не время раскисать, мне ещё предстоит найти… – Да-да, Кадат, помню. Чего зависла-то? О-о-о… – у Твари Углов отвисает челюсть, стоит ему поднять голову вслед за мной. Высоко в небе, выписывая круги, вьётся птица цвета небесной лазури. Я вскакиваю, и происходит сразу две вещи: а) бросая рукопись, в мою ногу вцепляется Голем, и б) птица испаряется в воздухе, будто дым от глясары. – В вирте могут быть галлюцинации? – севшим от неожиданности голосом спрашиваю я. – Это был знак, – мой гость торопливо подбирает предназначенные ему листы, и поворачивает ко мне голову, – Знак расположения, – он глубоко, несколько торжественно вздыхает, – Над, поздравляю. Кажется, в Кадат ты всё-таки сходишь.